Глава 24. Гнев герра патермейстера

— Врет она все! — Староста оглядел толпу, словно искал поддержки своим словам, нашел взглядом трактирщицу, и та яростно закивала, соглашаясь. — Как есть врет! Ну, первым делом, про силу колдовскую. Фрау Эмма, прежняя наша ведьма, значит, обещала передать дар моей внучке от старшего сына. Лизхен, выйди, покажись герру патермейстеру!

Толпа расступилась, и вперед вышла рослая девица в слишком нарядном для будничного дня синем платье, белом переднике и чепце. Никакого сравнения с простеньким убором Евы-Лотты, сразу видно, кто из девиц — сирота, а кто — любимая внучка почтенного дедушки. И весьма состоятельного, судя по янтарным бусам на шее девицы. Янтарным! Это у крестьянки-то! Да, бусины некрупные, и янтарь грязноват, но все же!

— Смотрите, герр патермейстер, какая у нас радость в семье выросла, — умиленно продолжал староста. — Разумная, скромная, богобоязненная. А уж трудолюбивая какая! И шьет, и вышивает, и по дому как пчела вьется! Все делает, что девице Господом да обычаями велено! И Эмма за это ее приметила, вот как на духу говорю! Да и люди подтвердят, что Лизхен у нее училась!..

Видо снова поморщился — головная боль нарастала медленно, но неумолимо. Явной лжи в словах старосты он не слышал, но это пока ничего не значило. Просто дедушка искренне верит, что его внучка — именно такое сокровище, как он о ней говорит. Но к ведьме девица захаживала, значит?

— Вот мы с Эммой и сговорились, — уверенно продолжал староста. — Я ей деньги ссужал, герр патермейстер. Не подумайте плохого, у меня лицензия на ссудное дело есть, самой нашей графиней подписана, дай бог здоровья ее сиятельству! Налоги плачу вовремя до последнего крейцера, лишнего не деру и сроки соблюдаю! Вот и Эмме давал в долг, она последние года два частенько просила. Известно, женщина одинокая, мужских рук в хозяйстве не хватает, за все приходится платить. Ей крышу подновить надо было, забор вокруг огородика новый поставить. Еще колодец камнем обложить и печку… Что-то ей, конечно, за ведьмовскую работу делали! Но ведь надо и сено для козочки на зиму, и дров запасти, и всякого по мелочи! Деньги-то нужны, как без них?! А взамен Эмма обещала дар ведьмовской нашей Лизхен передать! Ну, как помирать соберется, значит…

Болотная струя все-таки потекла среди чистой воды, мгновенно замутив ее грязью. Тошнота подкатила к самому горлу, Видо сглотнул, прикусил язык, чтобы боль помогла отвлечься. О чем-то староста точно врал! Но не обо всем сразу… Ложь спряталась среди правды, как это часто бывает, и теперь нужно было извлечь ее оттуда.

— Фрау Курц давала вам расписки на взятые в долг деньги? — спросил он.

— Так это… — Староста замялся. — Когда давала, когда и нет. Если по мелочи да срочно, так бывало, что я и не брал. Но там пустяки, герр патермейстер, а покойница мне то огород заговаривала, то свинью лечила… Уж эти пару-тройку талеров я ей прощу, как Господь велит! А на основные-то суммы — вот, все как полагается!

Он вытащил из кармана несколько листов бумаги и протянул перед собой. Капрал Густав забрал их и положил на стол перед Видо, который, стараясь не кривиться от головной боли, быстро просмотрел бумаги. Действительно, расписки. Общая сумма — сорок… семь талеров. Для деревни довольно много, и понятно, почему Эмма Курц не смогла расплатиться вовремя. Сроки тоже разные, деньги выданы в последние два года — все совпадает со словами старосты.

— Клянешься ли ты Господом, что эти расписки написаны и переданы тебе собственноручно фрау Эммой Курц в обеспечение долга? — устало спросил Видо. — Без обмана, принуждения и по взаимной договоренности.

— Клянусь, герр патермейстер! — Староста истово перекрестился и победно посмотрел на Еву-Лотту. — Видишь, его милость мою правду подтверждает!

Капитан явно хотел поправить старосту, который по незнанию изрядно промахнулся со светским титулом, но Видо махнул рукой, и фон Гейзель смолчал.

— Расписки подлинные, — признал Видо и сочувственно посмотрел на юную ведьму. — Как наследница фрау Курц, ты, к сожалению, должна выплатить ее долги.

— Но она отдавала эти деньги! — вскрикнула Ева-Лотта, прижимая руки к груди. — Каждый месяц по три-четыре талера, даже по пять! Мы молоко продавали, сыр, травы…

— А проценты?! — возмутился староста. — Проценты кто, по-твоему, должен был платить?! Вот проценты она и отдавала, тут я слова не скажу против, честная женщина была!

— Десять процентов ежемесячно? — У Видо брови поползли вверх, кто-то из рейтаров крякнул от возмущения. Кажется, капрал Густав. — Ни один банк столько не берет!

— Так никто ж ее не заставлял, герр патермейстер! — Староста развел руками. — Банки не больно-то любят простому люду деньги ссужать, у них попробуй — возьми! А я тоже должен свой прибыток иметь, иначе какой мне прок этим делом заниматься?

— Даже три талера в месяц — это семьдесят два за пару лет, — негромко уронил Ясенецкий. — А если покойная хоть иногда отдавала четыре или пять талеров, то заплатила вам одних процентов вдвое больше основного долга. И при этом осталась должна столько же?

— Так проценты же… — набычился староста, а Видо мельком подумал, что в учебниках по арифметике у московита нет особой необходимости.

— Допустим, — согласился он вслух. — Но ведьмовской дар не может служить закладом, предметом купли, продажи или обмена. Фрау Курц не могла пообещать его вашей внучке вместо взятых денег. Просто потому, что тогда ей пришлось бы держать фройляйн… Как зовут вашу внучку в святом крещении? Лизбет? Эльза? — На втором имени староста торопливо кивнул. — Держать фройляйн Эльзу при себе днем и ночью, дабы гарантировать передачу дара. Но этого ведь не было? Чему она ее учила, кстати? Тому же, чему и фройляйн Еву-Лотту? — Староста замялся, и Видо, почувствовав, что напал на нужный след, продолжил: — Если фрау Курц хотела передать ей дар, почему не взяла в ученицы, а лишь позволяла приходить? Почему не поселила у себя?

— Так это… у Лизхен же и другие дела есть! — выпалил староста. — Она-то не сирота, слава Господу, чтобы от ведьмы не отходить! Приходила, когда могла!

— И чему же вас учила ведьма, фройляйн Эльза? — обратился Видо к молчащей до этого девушке.

Та сделала немного неуклюжий, но старательный книксен, и заговорила:

— Как за детьми ходить, герр патермейстер. Укропную воду от колик заваривать, животик младенцам гладить… Учила, как семена замачивать, чтобы всходили хорошо, чем корову и козу кормить для молока…

— А тайным ведьмовским наукам? — как можно мягче спросил Видо. — Например, движению планет? Скажите, фройляйн, в какой фазе сейчас луна? Какие зелья варят в это время?

Эльза, она же Лизхен, как нежно звал ее дедушка, захлопала глазами — красивыми, надо признать, хоть и не такими, как у Евы-Лотты. Не золотисто-ореховыми, а голубыми, по-детски наивными.

— Девятый день от полнолуния, — тихо, но твердо сказала Ева-Лотта. — Луна убывает, но еще в силе. Следует варить зелья для очищения тела, для изгнания болезней и вредоносных червей. Можно заговаривать дома и поля от мышей, кротов и гусениц, можно лечить от пьянства и дурных снов, можно рвать зубы и вскрывать нарывы, потому что телесные ткани и жидкости в это время иссякают…

— Достаточно, — прервал ее Видо и повернулся к старосте. — Почтенный, вы либо намерены меня обмануть, либо обманываетесь сами. Не знаю, о чем вы договаривались, но покойная фрау Курц не собиралась оставлять дар вашей внучке. Иначе она бы позаботилась передать ей и знания. А вместо этого она учила юную фройляйн Эльзу обычным умениям, которые известны многим женщинам. Ничего тайного, ничего колдовского. А те знания, которые прилагаются к дару, она передала девице Еве-Лотте, что подтверждает намерение передать ей же заодно и силу. Вы вправе спросить с фройляйн Евы-Лотты долги приемной матери и наставницы, но не вправе обвинять ее в воровстве дара. Кстати, о долгах. Почему вы вовремя не известили капитул о смерти вашей деревенской ведьмы и передаче дара?

— Так это… — Староста снова замялся. — Я герру патермейстеру Вольфу все рассказал! И спросил, нельзя ли, значит, ведьмовской дар по принадлежности переправить? К моей внучке-то…

— И что на это ответил мейстер Вольф? — поинтересовался Видо, не зная, смеяться или негодовать на подобные невежество и жадность. Сил, впрочем, не было ни на первое, ни на второе, и он искренне радовался одному — никаких следов даже далекого присутствия кота в эфире не наблюдалось. — Что он вам сказал?

— Да посмеялся. — Староста вздохнул. — И сказал, что из колбасы, мол, живую свинью заново не сделаешь. А коли я хочу, чтобы ведьма в семье была, то кто же мне запретит? Внуками господь наградил, а новая ведьма — девица на выданье…

Видо молча глянул на Еву-Лотту. Та замотала головой и даже отступила на шаг, а потом отчаянно взмолилась, опять повысив голос:

— Я не хочу замуж, герр патермейстер! А уж за Ганса тем более! Он… он… нехороший! Глазами по мне так и шарит, будто я ему уже законная жена, а сам ни одной юбки не пропускает! И в трактире сидит каждый день! И…

— Да чем он тебе, дура, не жених?! — рявкнул староста. — У тебя же никакого приданого, кроме старого домишки да долгов?! Думаешь, кто-то еще тебя замуж позовет? Ведьму-то?! Кому ты нужна?!

— А кто сделал так, что у меня приданого нет? — огрызнулась Ева-Лотта, словно загнанная в угол мышка перед матерым котом. — Кто у меня козу за матушкины долги забрал?! Кто деревенским сказал, что дуру, своего счастья не понимающую, проучить надо? Думаете, не знаю?! Ваш Ганс в трактире сам же и хвастался, что даже на ведьму управа найдется, если дедушка с мейстером да священником дружит! Что времени у меня до осени, чтобы доброй волей к алтарю пойти! А если не соглашусь, он дружков подговорит печку мне развалить и трубу с крыши скинуть, тогда сама прибегу, как морозы ударят! А он еще подумает, пустить меня или прогнать, как кошку паршивую! Что, не вы его этому научили?! Еще скажите, что не вы инструменты матушкины у меня забрали и на время выдаете! И деньги за мою работу люди вам несут, а я только тем и живу, что сама соберу да выращу! Так и этого по вашей милости лишилась!

В этот раз она не расплакалась. Напротив, уставилась на старосту горящими, совершенно сухими глазами, и Видо сначала испугался, что девчонка вот-вот бросит темное заклятье — на голой силе и в присутствии орденского мейстера, что почти равносильно приговору. А потом осознал, что именно она говорила, сразу и во всей полноте. И что здесь вообще происходит, в этой за малым пока еще не проклятой деревне!

* * *

Лицо Моргенштерна стало вдруг белым, как хорошая мелованная бумага. А вот кончик носа и ухо, которые Стас видел со своего места, наоборот, порозовели, отчего герр патермейстер стал неуловимо похож на белую крысу. Сходство это могло бы показаться забавным.

Но только если не знать, на что способна разъяренная крыса.

— Развалить печку и сбросить трубу… — повторил Моргенштерн так медленно и тщательно выговаривая каждое слово, что у Стаса холодок пробежал по хребту.

На миг показалось, что от клирика сейчас поползет изморозь по утоптанной земле, прямо от начищенных и лишь слегка запылившихся сапог для верховой езды. Стас почти увидел эту серебристую дымку…, но нет, это всего лишь был его собственный озноб — то ли от услышанного, то ли от того, с каким лицом Моргенштерн смотрел на старосту.

«Когда он меня отчитывал в борделе, это были цветочки, — подумал Стас, преисполняясь восхищенного ужаса. — Вот теперь я понимаю, почему рейтарам хватает одного недовольного взгляда герра котермейстера! А это быдло вокруг до сих пор не сообразило, с кем имеет дело? Ну, значит, так им и надо! Сволочи тупые и жадные, они же девчонку загнобили до полного отчаяния! И если Моргенштерн их сейчас разнесет в пух и прах, я ему первый аплодировать буду!»

— Мейстер Вольф сказал вам, — так же размеренно продолжал клирик, — что забрать дар вы не сможете, и посоветовал взять ведьму в семью. Вы же, не имея возможности принудить девицу к браку законным образом, создали ей невыносимые условия? Лишили возможности честно зарабатывать? Забрали домашний скот и подучили односельчан грабить беззащитную сироту…

— Да врет она все, паршивая девка! — взвизгнул староста, утратив всякую степенность, и от Моргештерна шибануло холодом еще сильнее.

Вот только что казалось, что некуда, но у клирика получилось! Даже староста попятился, а толпа расступилась в стороны — до сельчан начало что-то доходить.

— Лжете, — ясным ледяным тоном уронил Моргенштерн и встал.

А потом впервые на памяти Стаса перевернул висящий на груди знак — массивный серебряный медальон с замысловатым, тонкой чеканки гербом.

Стас едва не присвистнул — внутренняя сторона знака сияла на солнце праздничным ярким золотом. Там тоже было что-то выбито, однако слова или орнамент потерялись в сверкании. Но похоже, что оно было важно само по себе — деревня глухо и тяжело ахнула, как один человек.

— Я — истинный клирик, — продолжил Моргенштерн, пронзительно глядя на старосту. — По воле Господа я различаю в людских словах истину и ложь, подобно чистому зерну и ядовитым плевелам. — Вы же только что прямо солгали перед лицом Святого Ордена, который я здесь представляю. Мне не нужны другие доказательства. Дознание окончено. Потрава чужого огорода, грабеж и принуждение к браку не в моей компетенции, сведения об этом я передам светским властям, а именно — в канцелярию ее сиятельства графини фон Ластенгольф. Пусть с этим разбираются ее люди. Однако вы, кроме указанного, обвиняетесь в нарушении имперского закона «О лицензированных ведьм наследовании». И это уже впрямую касается Ордена. Инструменты ведьмы переходят к ее наследнику, либо же наследнице, и не могут быть переданы в чужие руки. Если же ведьма умерла, не оставив наследницы, инструменты передаются мейстеру Ордена и хранятся в окружном капитуле до востребования лицензированной ведьмой, и никак иначе. Патермейстер Вольф не сообщил вам об этом?

— Так это… — По багровому лицу старосты катились капли пота, но Стасу этого упыря было не жаль — вот совершенно! Эмпатия, с которой у него всегда было в порядке, а иногда и с перебором, отключилась от возмущения. — Патермейстер того… не говорил… что нельзя…

— А вы его спрашивали? — тем же ледяным тоном уточнил Моргенштерн. — Впрочем, неважно. Патермейстер Вольф ныне держит ответ перед иным судом, справедливейшим и безупречным, а вы будете отвечать за собственные деяния. Инструменты — сюда. Немедленно.

Голоса он не повышал, но Стас был уверен, что каждый человек в толпе слышит все, что говорит клирик. Неудивительно, тишина воцарилась такая, что было слышно, как над площадью закружил шмель и, словно устыдившись, тут же басовито прожужжал куда-то вдаль. Потом кто-то кинулся в сторону дома старосты.

— Герр патермейстер! — взмолился тот. — Помилуйте! Инструменты же в полном порядке, чего им сделается?! Это ж девкино приданое, никто их и не трогал! Лежат они в сундуке, у Гансика в комнате, а ежели для лечения надобны, так я их девке выдавал! Под надзором и под запись! Она там у себя в тетради писала, как им положено…

— Вы. Выдавали. Ведьме. Ее. Инструменты. — С каждым словом клирик говорил все тише, но слышно его было все лучше. Такой вот пугающий парадокс. И снова Стасу показалось, что по траве вот-вот поползет изморозь. — Вы храните их у вашего внука. Кстати, его я тоже хочу увидеть.

Угу, Гансика. Стас вспомнил блистательную фрау Агну и ее кота. Тот Гансик, между прочим, был куда симпатичнее! Всего-то не ловил дроздов! Зато и печку разваливать не собирался!

Из толпы торопливо, с истовой готовностью вытолкнули белобрысого парня, и тут же человеческий прилив, который его вынес, отхлынул, оставив Ганса стоять перед патермейстером. Стас присмотрелся… Ну, девушку можно понять, замуж тут идти определенно не за кого. Гансик не впечатлял ни статью, ни перепуганным взглядом, ни красноватыми прожилками на носу, которые даже не намекали, а прямо сообщали о постоянном злоупотреблении спиртным. И вот это чучело считало себя местным хозяином жизни? Любимый внучок доброго дедушки, чтоб его! А если бы прежний патермейстер не погиб, и сюда не занесло Моргенштерна?!

— С тобой разговор будет особый, — пообещал клирик явно сбледнувшему Гансику и повернулся к сундучку, который только что брякнули перед ним на стол. — Фройляйн Ева-Лотта, подойдите ближе. Это ваш инструментарий? Он в том же состоянии, в каком был взят у вас?

— Здесь не все, — тихо, но твердо сказала Ева-Лотта и развернула открытый ящичек так, чтобы можно было увидеть инструменты.

Под крышкой, в обтянутых мягкой тканью гнездах, располагалось что-то вроде хирургического набора. Специалистом Стас не был, но выглядели тускло блестящие крючки, ложечки и ножницы довольно внушительно. Несколько гнезд в сундучке и правда пустовали.

— Вот здесь щипчики были, — пояснила Ева-Лотта, указывая на пустое гнездо пальцем. — Серебряные, для зубов. Тут — нож особый, чтобы гнойники вскрывать. Тоже серебряный, тонкий такой. А здесь — другие щипчики, чтобы рану зажимать да шить…

Моргенштерн снова устремил взгляд на старосту, и тот затрясся.

— Говорите, инструменты в полном порядке? — уточнил он. Похоже, тихое бешенство герра патермейстера из ледяной фазы перешло в мягкую, даже ласковую, судя по тому, как он говорил. На взгляд Стаса, теперь клирика стоило бояться даже больше. — Чрезвычайно любопытно, кому же мог понадобиться инструментарий ведьмы? Похоже, я ошибался, и в вашей деревне, населенной добрыми богобоязненными жителями, творятся дела, достойные не обычного расследования штатным патермейстером, а полноценного дознания. Да, определенно это так. Что ж, сейчас я напишу вызов и отправлю его курьером в Главный Капитул столицы. Команда дознавателей прибудет… Дня через три-четыре, полагаю. В таких случаях они не медлят, ведь от их рвения может зависеть спасение множества душ. До их прибытия мне придется начать дознание собственными силами. Доподлинно выяснить, кто именно взял хоть одну ложку из дома ведьмы и травинку с ее огорода — а главное, с какой целью? Вдруг это было сделано не из корысти, а из желания заполучить колдовской предмет или зелье? Следует вызвать вашего священника и проверить книги записей причастия. Заодно узнаем, почему в трактире болтают, что святой отец может из личного расположения покрывать преступления старосты…

«Он не верит в то, что сам говорит, — вдруг понял Стас. — То есть нет, он как раз верит, что может это все сделать, но… ему не хочется. Он сам боится того, что может здесь начаться! И потому давит изо всех сил, запугивает этих уродов авторитетом инквизиции! Интересно, что его больше всего возмутило? Издевательства над бедной девчонкой или то, что здесь, получается, ни власти, ни Орден в грош не ставили? Очень интересно, что же взломало ваш панцирь, герр котермейстер, да так, что вы сейчас жидким азотом во все стороны хлестать начнете?»

— Не надо! — тонким плачущим голосом взвыл Гансик, на которого уже как-то и внимание обращать все перестали. — Не надо святого отца! И дознавателей! И дедушка не виноват!.. Это я, дурень… Герр патермейстер, помилуйте! — И он повалился на колени прямо перед столом, за которым сидел Моргенштерн. — Я ж не со зла! Просто задолжал в трактире! Тетка Берта сказала, что больше не станет наливать! А я посмотрел, щипчики эти да ножик… они ж серебряные! Ну и снес ей, чтобы долг списала!

Стасу нестерпимо захотелось познакомить здешнее общество с фейспалмом. Чтоб хоть как-то выразить всю глубину потрясения и где-то даже восхищения такой беспредельной, всеохватной, клинической тупостью. Щипчики он снес в трактир серебряные! Ой, скотина-а-а-а…

— Щипчики да ножик, — негромко проговорил рядом капитан, поддерживая мысли Стаса слово в слово. — Серебряные. В трактир.

— Собака свинская! — изумленно отозвался ему капрал. — Ведьмины приспособы — в трактир! Да это как вообще… Да это что же такое…

— А что я?! — завопила тетка Берта, на которой скрестились разом несколько дюжин взглядов. — Я откуда знаю, где он эти щипцы проклятые взял? Принес и принес! Может, у матери стянул, а может, еще где нашел. Не мое это дело — разбираться в таких штучках! Я посмотрела, что серебро, да по весу и приняла за долги!

— И где сейчас эти инструменты? — осведомился патермейстер таким тоном, что было ясно — он уже ничему не удивляется.

— Так продала я их! — возмутилась противная тетка. — Мне они в хозяйстве ни к чему, а старый Фогель хорошую цену дал, когда на той неделе к нам заглянул! Он их и унес!

Прежняя тишина рассеялась, народ хоть и боязливо, но загомонил, и все-таки Стас услышал, как тихонько всхлипнула Ева-Лотта.

Услышал это и патермейстер.

— Успокойтесь, фройляйн, — попросил он бесконечно усталым и словно бы виноватым тоном. — Эти… добрые люди возместят вам утраченное полной ценой, так что вы сможете заказать новые инструменты. И уже их никто и никогда не посмеет у вас отнять. Мне… очень жаль, что с вами здесь так обошлись. Конечно, вы получите лицензию. Что касается долгов, то вы сказали, что староста забирал плату за ваш труд. Вы вносили совершенные действия в учетную тетрадь?

Ева-Лотта кивнула.

— А еще он козу у сироты отнял, — мрачно пробасил Йохан Малой, сжимая кулаки с таким видом, что дали бы ему волю… — Герр патермейстер, как же это можно, а?

— Помолчи, — одернул его капитан. — Без тебя разберутся.

— Так точно, — согласился Йохан и с нехорошим интересом принялся присматриваться к Гансику, который от такого внимания стал еще бледнее, пошел красными пятнами и попытался прямо на коленях отползти в сторону. — А сироту обижать — все одно грех! Если Господу вдруг поганца наказать некогда, можем и мы подсобить в таком деле.

— Ваша милость, герр патермейстер! — засуетился староста, отмирая и молитвенно складывая руки перед собой. — Я же не знал… не хотел! И Гансик не со зла… Дурачок он у меня, вот и получилось так нехорошо.

— Дурачка не женить, а учить нужно, — заметил капитан. — Розги в этом деле замечательно помогают!

— Вымоченные… — мечтательно и хищно подсказал капрал.

Герр патермейстер коротко глянул на свою разошедшуюся команду, и разговоры мигом стихли. Даже Стасу захотелось вскочить, вытянуться и взять под козырек, и неважно, что к пустой голове руку не прикладывают. Такой это был взгляд многозначительный.

— Чернильницу с чернилами, — велел патермейстер. — И перо. У меня в седельной сумке, Густав, будьте любезны. — Поморщился и вздохнул куда-то в пространство: — Все-таки придется протоколы писать. Ввиду светского характера хищения обойдемся без дознавателей, но убыток девице Еве-Лотте извольте возместить. Три серебряных инструмента, три месяца ведьмовской работы…

Он выразительно взглянул на старосту, и тот проявил чудеса сообразительности.

— Герр патермейстер, а может, из долга вычтем? Сорок семь талеров все-таки! Да не всякому такие деньги за год заработать! Неужто эти щипцы с ножом столько стоят?

— А коза? — с нехорошей мягкостью уточнил клирик. — А ведьмовская работа? Любезный, если я сейчас подниму записи девицы Евы-Лотты и посчитаю, сколько стоит лечение и зелья трехранговой ведьмы по орденскому тарифу…

— Так она же без лицензии! — взвыл староста и, уловив что-то в глазах клирика, прижал руки к груди. — Понял, герр патермейстер! Козу верну! И расписки отдам! А за инструменты пусть Берта платит, она их продала!

— Чего это Берта?! — тут же пожарной сиреной включилась в дискуссию тетка. — Кто украл, тому и отдавать! А мне кто заплатит за все, что этот поганец сожрал и выпил? Еще и дружков своих поил! Я честная женщина, я плачу налоги, в церковь хожу, на бедных жертвую! На Пасху и Рождество целого гуся патеру приношу, вина корзинку и полотенец дюжину! А меня, бедную вдову, ограбить норовят?!

— Какая ты вдова?! — возмутился кто-то из толпы. — У тебя ж Михель живехонек! И как только язык повернулся мужа хоронить?!

— Так он, может, скоро помрет! — заявила потенциальная бедная вдова, уперев руки в бока и гневно глянув на крикуна. — С постели не встает, ноги от испуга отнялись! Герр патермейстер, коли я виновата, вы уж тогда и мерзавку эту накажите! Про чудище-то все забыли?!

— Милые сельские нравы, — негромко хмыкнул капитан и пояснил лично Стасу: — Люблю выезды в деревню, никакого театра не нужно. Хотя с чудовищем и вправду занимательно, что же там такое, а?

— Разберемся, — с явным отвращением пообещал клирик. — Причем немедленно. А в это время добрые люди сходят к себе домой, поищут все, что одолжили у фройляйн, и с извинениями вернут ей. И если хоть одной ложки или салфетки не хватит, я рейтаров отправлю за пропавшим имуществом. Вы ведь сможете описать, что именно у вас одалживали? Потом, когда покажете мне это ваше чудовище?

И посмотрел на Еву-Лотту.

Юная ведьмочка зарделась, но испуганной не выглядела, скорее — смущенной.

— Конечно, я покажу, герр патермейстер, — сообщила она, глядя на Моргенштерна благоговейно, как ребенок на Деда Мороза, только что вытащившего из мешка именно тот подарок, о котором долго мечталось. — Только вы его не обижайте, будьте так добры! Он хороший и ни в чем не виноват!