Глава 27. Голубые ленты

Ночью Стасу приснилась церковь. Темная, озаренная только сиянием свечей, но за окнами уже разгорался рассвет, он знал это совершенно точно, как и то, что человек, стоящий на коленях перед большой иконой Николая Чудотворца, провел там уже немало времени. Откуда? Стас понятия не имел, но во сне ведь это и не важно!

Он шагнул вперед, потом еще раз и еще, пока не услышал негромкий голос, читающий молитву. Одни слова различались хорошо, другие сливались воедино, но вот что он точно не мог пропустить, так это упоминание «раба божьего Станислава». И тогда он окончательно понял, чью и без того знакомую спину видит.

— Петь! — позвал Стас, подходя и трогая друга за плечо. — Ты чего, Петь?

Будь это кошмар, обернулась бы к нему какая-нибудь тварь, но нет, это был Петька. Худой, совсем не похожий на стереотипное представление о здоровенных сибиряках, с добродушной и вечно чуть виноватой улыбкой, которая смягчала острые черты лица.

— Стасик! — обрадовался ему Петька. — А я вот молюсь!

— Это я вижу, — почему-то хмуро сказал Стас, хотя видеть Петьку всегда был рад. — За меня-то зачем?

— Как зачем? — Петька посмотрел укоризненно. — Я тебя каждый день поминаю в молитвах. Я же обещал, помнишь?

— Да помню, — вздохнул Стас. — И надо оно тебе? Ну не верю я, Петь. Не ве-рю.

— Это ничего, Стасик, — серьезно сказал Петька. — Зато Он в тебя верит! — И, пока Стас давил в себе глумливый смешок насчет этой реплики, так же серьезно продолжил: — Тебе сейчас очень нужна молитва, я точно знаю! Раз ты молиться не можешь и не хочешь, я это буду делать — как обычно и даже больше. Но… лучше бы ты тоже молился, Стасик. Легче будет! А Господь тебя услышит, не сомневайся!

— Господь твой! — яростно начал Стас и осекся. Ну что толку срываться на Петьке, только обидишь его. Но изнутри поднималась лютая обида. Второй раз в жизни ему было так больно и горько, так размазывало несправедливостью и жестокостью бытия. Второй раз он не понимал, почему эта самая жизнь так с ним поступает! — Петь, вот скажи, за что?! — все-таки не выдержал он. — Ладно, я! Хоть я в виду имел духовный рост через тернии, но допустим! А бабушке это за что? За что это Розхен и Отто Генриховичу?! — Почему-то он назвал Розочку Моисеевну «Розхен» и только тогда понял, что говорит по-немецки, но Петька-то его понимал! Впрочем, это сон, у него своя логика. — Петь, они же с ума сходят, за что твой Господь с ними так? Наказывает? Учит? Испытывает? Да в гробу я видал такие учебные квесты!

Он сорвался на крик, и тишина в церкви раскололась, а по язычкам свечей словно прошел порыв ветра, пригибая их к фитилям. Петька смотрел на него… с жалостью. Стас глотнул горячего, пахнущего ладаном и свечным воском воздуха и сказал измученно, будто вместе с яростью выплеснул все силы:

— Петь, пожалуйста, сходи к ним, а? Скажи, что у меня все хорошо! Что я жив, здоров, пытаюсь вернуться…

— Они же мне не поверят, Стасик… — отозвался Петька виновато и так сочувственно, что у Стаса слезы подкатили к горлу. — Конечно, я к ним схожу. И не брошу их, ты не беспокойся. Но только…

— Я схожу, — перебил его еще один знакомый голос. — Мне поверят.

Стас повернулся на этот голос — в луче света, пробившемся через витражное окно, стоял человек. То есть не-человек, потому что у людей не бывает пары белых крыльев, огромных, кутающих фигуру от шеи до пят и сияющих ослепительной белизной. Солнечные зайчики от витражей красили крылья разноцветными бликами, но от этого перья казались еще белее. А вот лицо превратилось в расплывчатое пятно.

— Ты иди, Станек, тебе пора, — сказал крылатый тем же мучительно знакомым, но совершенно не опознаваемым голосом. — У тебя трудный день будет. А мы с Петей помолимся. И, если сможешь, запомни — за тебя никто ничего не решит. Все, брысь!

Он развернул крылья, и они вдруг заняли полцеркви, ударили тугой волной, и волна эта подхватила Стаса и вынесла куда-то прочь, в темноту.

— Приснится же хрень такая… — проговорил он вслух, рывком вылетая из сонного оцепенения. — Церкви, ангелы… нет, ну Петька — это понятно! Он как обещал тогда, на первом курсе, так и будет молиться всю жизнь. Кремень! Но остальное все — нафиг-нафиг! Вот что значит в монастыре жить. То есть в капитуле. А, один фиг!

Он еще пару минут слушал бешено бьющееся сердце, постепенно успокаиваясь, а потом закрыл глаза и снова провалился в сон, напрочь забыв все, что только что видел.

* * *

Сестра Катарина уехала после завтрака. В этот раз Видо не пропустил утреннюю трапезу ради поста и молитвы, и потому, что к этому обязывало его гостеприимство, и потому, что в глубине души был благодарен за бестактную и несколько неуклюжую, но искреннюю и горячую поддержку. Но гораздо больше он был благодарен Господу, в бескрайней своей мудрости сделавшему так, что сестры Катарины в то время не оказалось в Виенне. С нее определенно сталось бы самой вызвать мерзавца на дуэль, то есть успеть это сделать первой, И что тогда пришлось бы делать Видо? Только стреляться от позора, навсегда погубив свою душу.

К счастью, обошлось. Грех убийства он на себя взял, разумеется, как и ответственность за все, что потом последовало, но… как там сказал Ясенецкий? «Каждый выбирает для себя…» Хорошо бы при случае попросить его процитировать это стихотворение полностью. И хорошо бы с этим не опоздать.

Напряжение последних дней наваливалось все сильнее. Сейчас ему самому плохо верилось, что прошло всего-то десять дней! Даже не две недели! И отчет обермейстеру Шварценлингу — хоть и неприятная, но наименьшая из проблем.

— Забавный парень, — сказала сестра Катарина, собираясь в путь после этого самого завтрака, на котором, что было истинной редкостью, появился и Ясенецкий.

Он заявил, что интересуется особенностями служения Святых Сестер и задал столько вопросов, что сестра Катарина едва успевала отдавать должное еде. Зато благодаря московиту завтрак стал более похож на светскую беседу, которую Видо по утрам ненавидел поддерживать и с радостью предоставил эту честь другим. Ясенецкий даже сварил всем желающим кофе, что сестра Катарина приняла сдержанно, фрау Марта — с интересом, а Видо — с огромной благодарностью, потому что именно в этот момент почувствовал себя мыслящим, а значит, существующим.

— Весьма, — согласился Видо, подписывая письмо к бургомистру, которым гостья уговорила его ограничиться вместо общего визита. — Надеюсь, вы не обижены его излишним вниманием.

— Была бы обижена, он узнал бы об этом первым, — фыркнула монахиня. — И не от меня, а от этого малютки! — Она, ожидая письмо, разложила на столе часть своего богатого арсенала и теперь чистила любимый двуствольный «бландербасс», украшенный литыми ящерками, бегущими по дулам. За пистолетами Видо, к которым он прибегал не так уж часто, ухаживал Фридрих-Иероним, и наверняка даже он, со всей его скрупулезностью и аккуратностью, не нашел бы, к чему придраться в привычных действиях монахини. — Как бы я хотела задержаться! Не подумайте дурного, Моргенштерн, я нисколько не сомневаюсь в ваших силах, но когда еще выпадет такой случай? Настоящий демонический кот в полушаге от повышения в ранге! Еще чуть — и станет демоном! Вот это была бы драка!

— Мне и самому было бы спокойнее, — признался Видо. — Ваша помощь могла бы пригодиться, сестра моя. В драку я не рвусь, но остановить тварь необходимо, и при этом хотелось бы сохранить душу герру Ясенецкому. Мне кажется, он хороший человек и заслуживает нашей защиты.

— Он призванный, — равнодушно бросила сестра Катарина, а потом взглянула на Видо внимательнее и вздохнула: — Только не говорите, что надеетесь его спасти. Как же это на вас похоже! Вы и в бытность адъютантом генерал-мейстера Фалька жалели всех, кого только можно. И, особенно, кого нельзя! Помните, как вас тот оборотень чуть не цапнул? Это ж надо было додуматься — водички связанной твари поднести!

— Я всего лишь хотел, чтобы он дожил до суда. — Видо чудом не покраснел. — Чтобы смог покаяться и указать места, где скрывал останки своих жертв.

— Конечно, рассказывайте! — снова фыркнула сестра Катарина. — Что бы ему стало, падали поганой? Они от жажды не умирают, их этим не убьешь. Просто пожалели, признайтесь!

— Ему было шестнадцать, — процедил Видо, чувствуя ее правоту и все-таки начиная злиться. — И он не понимал, что происходит!

— Первый раз точно не понимал, — согласилась сестра Катарина. — Когда пошел со своей сестренкой за грибами в лес и там перекинулся. А вот потом, когда прибежал из леса в окровавленной одежде и свалил смерть сестры на местных волков, очень даже понимал, я вас уверяю. И когда начал охотиться на других девчонок и мальчишек… Так что нет, мне его не жалко. Сдох — туда ему и дорога. А если до сих пор сидит в наших вольерах учебным пособием, это даже лучше, глядишь, хоть немного искупит свои грехи. — Она подняла пистолет на вытянутой руке, покачала его, прицелилась в стену допросной. А потом покосилась на Видо и добавила спокойно и сурово: — Не жалейте своего ведьмака, Моргенштерн. Пусть он сколько угодно подставляет пузо и виляет хвостиком, но если кот его выбрал и привел, то это не домашний песик, а волк. Просто будущий. И сожрет немало народу, чтобы выжить и заматереть, а начнет, если снова окажетесь слишком добрым, именно с вас.

— Он все еще может встать на сторону Господа, — тихо сказал Видо, не зная, кого больше убеждает, ее или себя.

— Призванные не отказываются! — отрезала сестра Катарина, убирая «бландербасс» в седельную кобуру. — Это даже мы знаем, хоть наша работа — четвероногие твари. Но есть же всем известные догмы! Нет, если вы сумеете удержать его от разговора с котом и вовремя прибить гадину-фамильяра, то… Главное, не поддавайтесь жалости, если не сможете, и они договорятся. Это будет куда глупее, чем принести оборотню водички.

— Вы мне теперь пожизненно станете припоминать? — не выдержал Видо, почувствовав, что все-таки краснеет.

— Радуйтесь! — насмешливо глянула на него монахиня. — Если я над вами подшучиваю, это значит, что мы оба живы. Уже немалое достижение с нашей-то службой! Кстати, помолитесь за меня, что ли, брат мой Видо! Говорят, молитвы чистых душ Господь слышит лучше!

— Господь наш слышит все молитвы, кто бы ни воззвал к нему, — сухо от смущения сказал Видо. — Но я буду молиться, даже не сомневайтесь.

Он лично проводил монахиню до ворот, которые с преувеличенной торжественностью открыл Ясенецкий.

— Какая девушка, — восхищенно проговорил московит, провожая взглядом спину сестры Катарины и ее красный, издалека заметный суконный чепец. — Я так и не понял из-за этого головного убора, какого цвета ее волосы? Вы ведь давно знакомы, не откажетесь меня просветить?

— Девушка? — удивленно посмотрел на него Видо, пытаясь понять суть вопроса.

— А вы не заметили? — с театральным ужасом воззрился на него московит. — Герр патермейстер, вы меня пугаете!

— Сестра Катарина — монахиня, — нахмурился Видо. — Уверяю вас, у меня даже мысли не могло возникнуть определять ее таким образом.

— Даже не знаю, восхищаться или сочувствовать, — отозвался ведьмак. — Ну а все-таки? Для блондинки у нее слишком темные брови, а косметикой она не пользуется…

— Еще чего не хватало! — вознегодовал Видо. — Она монахиня, повторяю вам! Как вообще вы можете думать о ней подобным образом? И, главное, зачем?!

— Сестра Катарина Смиренница — брюнетка, — невозмутимо сообщил подошедший к ним капитан. — Чистый смоляной цвет, если вам так хочется знать. И крупные кудри, когда сестра не заплетает их в косу. Не смотрите так возмущенно, герр патермейстер, я не имел чести это наблюдать. Горничные восхищались. Вряд ли эти сведения опорочат честь святой сестры, так что я не вижу плохого в небольшом удовлетворении любопытства.

— Вот, герр капитан меня понимает! — подтвердил ведьмак и спохватился: — Ворота же закрыть надо!

— Вилле, закрой, тебе ближе! — махнул рукой капитан дежурному рейтару. — Герр патермейстер, вы позволите обратиться к герру Ясенецкому с просьбой?

Видо, который догадался, о чем пойдет речь, и обрадовался смене темы, кивнул.

— А я думал, вы забыли! — Ясенецкий заулыбался.

— Как можно? — Капитан махнул рукой еще раз, и пара Йоханов вынесла из дома что-то большое и плоское. — Вы, помнится, говорили, что матрасы нужны, извольте, фрау Марта расщедрилась. Они, правда, старые, но чтобы бока не отбить — подойдут.

— Отлично подойдут, — согласился Ясенецкий, разглядывая несколько матрасов, уложенных на брусчатку, с алчным интересом. — Соломой набиты или шерстью? — И добавил, переходя на свою странную латынь: — Аутентично, однако.

…Что ж, посмотреть на это действительно стоило. Однако вскоре Видо пришлось признаться себе, что он не понимает. Ровно ничего не понимает в том, что и как делает московит!

Ведьмак, пусть даже не инициированный, обычно в чем-то превосходит простого человека. Сила и скорость могут иметь источником прирожденные колдовские способности. Однако в то, что недавний студиозус мог честно победить двух опытных бойцов-рейтаров, просто не верилось. До этого момента.

Видо смотрел во все глаза, как Ясенецкий с таким же спокойным и доброжелательным лицом, как всегда, укладывает на матрасы Уве и Якоба, показывая, как проделал это неделю назад. И еще раз. И еще. И снова.

Как там сказал фон Гейзель? Для ученого московит слишком хорошо дерется?

Среди буршей множество отличных фехтовальщиков, студенческие дуэли — давняя традиция, с которой власти даже бороться особо не пытаются. За полной бесполезностью попыток!

Драки у этой публики тоже излюбленное времяпровождение. Студиозусы дворянского сословия обычно фехтуют с детства, и многим ставили руку отменные фехтмейстеры, нанятые родителями. Кулачный бой ученый люд хоть и считает занятием грубым, недостойным образованного человека, но кабацкие пирушки буршей — дело особое, там свои понятия о лихости.

В семинарии Ордена драки, разумеется, были запрещены, но за них аколитов наказывали не так строго, как за непочтение к преподавателям, порчу книг или пропуск молитвы. Драки же… Там, где собралась толпа мальчишек разного сословия, состояния и характера — как без них?

Сам Видо не дрался никогда, его обходили стороной самые отчаянные задиры. Иногда он принимал это как должное, иногда накатывала странная глупая обида, что даже в этом его не считают своим. Но задираться первым он тем более не мог себе позволить, это совершенно не сочеталось с его понятиями о чести и правильном поведении. А вот видеть — видел, и довольно часто. И в семинарии, и потом.

Ясенецкий дрался неправильно. Вернее будет сказать, что он не дрался вовсе! Уве и Якоб, а потом остальные бойцы, вызванные капитаном, наскакивали на него, и казалось, что московита сейчас повалят и скрутят с легкостью, как и полагается! Но он — Видо вспомнил слова капитана о медведе и борзых! — с обманчивой плавной легкостью поворачивался, наклонялся, поднимал и опускал руки… И рейтары, то по одному, то по двое, отлетали от него сами или опускались на колени, шипя от боли в небрежно — так это казалось! — прихваченных Ясенецким руках.

Это было странно, непонятно и, пожалуй, красиво. Но от этого не менее обидно.

Дольше всех ведьмак возился с Йоханом Малым. Его он крутил, как ребенок крутит огромную куклу в свой рост — с некоторым усилием и все же успешно, потому что кукла податлива и не имеет своей воли.

— Дык это, а я понял, кажись! — вдруг заявил Йохан, отдуваясь и расплываясь в радостной улыбке. — Вовсе тут и нет секрета никакого! Просто надо мя-а-а-агонько так тянуть! Вот вроде как батюшка в трактире лишку хватил, и ты его домой ведешь. Вроде и дернуться не даешь, чтобы в канаву не сверзился, а при этом со всем почтением — батюшка ведь!

Рейтары заухмылялись, даже по лицу капитана, раздосадованного то ли неудачами своих людей, то ли тем, что он тоже ничего не понимал, скользнула улыбка.

— Именно! — в ответ не менее радостно вскинулся Ясенецкий. — Йохан, ты умница! Молодец! Ах, какой же ты молодец, дружище! Ну-ка, давай еще разок! Мягко и плавно, все правильно!

Секрет, если это и был тот самый секрет, оказался таким простым и при этом снова непонятным, что Видо растерялся. Мягкость в борцовском приеме? Это вообще как? Бой, любой бой, от благородного поединка до вульгарной драки — это сила и натиск, это управляемый гнев либо отвратительное безумие, но чтобы мягкость? Что это вообще такое…

И вдруг он отвлекся от возни на матрасе, за которой с упоением следили все, даже пара дежурных, которым не полагалось покидать пост, но это не мешало Вилле и Свену таращиться, вытянув шеи, на тренировку.

Мимо Видо в сторону флигелька, выделенного юной ведьме для работы, шел Клаус. Единственный, кого устроенное Ясенецким зрелище не заинтересовало совершенно, Клаус на него даже не явился. Он вообще непонятно, где был до этого, потому что шел из внутреннего двора.

Что-то в его облике насторожило Видо. То ли слишком уж напряженные, даже чуть сгорбленные плечи, которыми рейтар на ходу передернул, словно они зудели, то ли застывшее лицо, то ли просто удивительная целеустремленность — шагал Клаус так, словно его тянула к флигельку невидимая веревка.

— Клаус! — окликнул Видо, когда рейтар был от него в паре шагов, и тот нехотя замер.

Но обернулся с должной поспешностью и почтительно склонил голову.

— Зачем ты идешь к фройляйн Курц? — осведомился Видо, внутренне поморщился от собственной бестактности и уточнил: — У тебя что-то болит?

— Никак нет, герр патермейстер! — отчеканил рейтар, и Видо отметил, что глаза у него мутные, покрасневшие, а веки набрякшие, словно всю ночь пил или попросту не спал.

Впрочем, первое никто бы ему позволил, а вот второе куда вероятнее. Вчера капитан собирался Клауса наказать, а слова у фон Гейзеля с делом не расходились. Порка хорошему сну точно не способствует.

— Вчера обидел фройляйн ведьму. Согласно приказанию капрала, иду извиняться! — так же четко добавил Клаус.

— Извиняться… — повторил Видо, вновь чувствуя что-то странное, но не в силах понять, что же именно.

И есть ли это странное вообще или это просто следствие его собственного плохого настроения?

А потом он посмотрел на руки Клауса. Руки эти сжимались в кулаки так крепко, что костяшки побелели. И были содраны, а на самых сгибах запеклась неряшливыми бурыми пятнами кровь, так, словно Клаус побывал в лютой драке. Или лупил кулаками стену в припадке бессильной злобы.

Из правого кулака свешивалось что-то голубое.

— Извиняться, значит? А что в руке?

Клаус разжал кулак — как показалось Видо, через силу. Ленты! Ярко-голубые ленты из блестящего шелка, дорогие, даже зажиточные горожанки вплетают их в косы не каждый день, а по праздникам.

— Луизе купил, — отстраненно проговорил рейтар. — Она голубое любила. Обрадовалась бы, а, герр патермейстер? Не успел подарить. Ничего не успел. Ну ладно. Пойду извинюсь. Подарю. К лицу придутся.

И зашагал к флигелю так быстро, словно боялся передумать, расплескать явно вымученные извинения.

Извинения?!

Грязный, в запекшейся крови кулак, стиснутый до белизны, пустые глаза, окаменевшее лицо — да кто так извиняется?! И эти смятые ленты, купленные для нареченной! Подарить их другой? Так быстро?!

Больше не обращая внимания на тренировку, Видо пошел за рейтаром, который уже переступил порог флигелька. Ничего с Клаусом не будет, если извинится при патермейстере, но с каждым мгновением подступавшей тревоги Видо все сильнее казалось, что намерения несчастного далеки от извинений.

И, кстати, случайно ли он выбрал момент, когда все, абсолютно все его сослуживцы собрались во дворе вокруг Ясенецкого, и оттуда их тараном не сдвинешь?!

* * *

Все утро Стаса мучило чрезвычайно таинственное происшествие, рассказать о котором наверняка следовало, только он никак не мог сообразить — кому. Выходило так, что кому ни расскажи, будешь выглядеть дураком, а выглядеть дураком незапланированно Стасу не нравилось. Это, знаете ли, дело серьезное, требует грамотной подачи!

Ладно, к примеру, перед Фильцем или герром котермейстером. Но что, если в этот момент рядом окажется симпатичная девушка?! Та самая, которая и так считает, что «в этой вашей Московии, герр аспирант, не сочтите за обиду, люди какие-то странные! Виданое ли дело, принимать угощение от старушки, живущей в лесу!» И это Моргенштерн еще про их совместные бордельные подвиги не рассказал, хотя тут как раз понятно — сам стесняется. Со шкафа-то падал он.

Но вот происшествие… Утро Стас освободил от обычных дел, чтобы позавтракать в компании прелестной Красной Шапочки. Быстро сгонял в баню, умылся, надел свежую рубашку, которую с вечера попросил погладить одну из горничных — вот и мыло пригодилось, чтобы задобрить прислугу.

А когда причесывался, мазнул по столу взглядом и замер.

Там, прямо посередине, лежала открытая тетрадь.

В комнату он вернулся поздно вечером и сразу лег спать, мечтая о выразительнейших ногах… то есть глазах, разумеется, глазах сестры Катарины! Но вот перед отъездом точно написал несколько строк каракулей, с трудом заслуживающих права называться буквами. А тетрадь — это он теперь ясно вспомнил! — закрыл. Ну и что это такое? Кто-то из местных проявляет любопытство?

Заглянув в тетрадь, он присвистнул от удивления. Весь разворот покрывали изумительно ровные строки — тщательно переписанная молитва, служившая образцом. Буквы были выписаны тонко, без единой кляксы, твердым, но не столько старательным, сколько уверенным и даже изящным почерком. Чужим, разумеется! У него такого прекрасного почерка даже дома и ручкой не было!

Стас осторожно перевернул несколько страниц ближе к началу. Его каракули остались на месте, вот и памятная клякса! Но после них шли строчки, заполненные столь же ровными и красивыми буковками. Так… И что за неприятная каллиграфическая сволочь ему так неуместно помогла?!

Некстати вспомнилось, что по капитулу шарится отрубленная рука ведьмы, и сразу показалось, что почерк — женский. Но никакого воображения не хватало, чтобы представить живую, то есть мертвую руку, влезающую в окно — или проползающую в дверь? — исключительно ради упражнений в чистописании.

Стас озадаченно посмотрел на стол, на раскрытую тетрадь и аккуратно закупоренную чернильницу. Показалось, что чернил в ней стало меньше — логично, вот они, в тетради!

Но кто? Вряд ли это были оставшиеся на дежурстве рейтары. Фрау Марта? Возможно, но зачем бы ей?!

Господин Фильц? Воображение тут же нарисовало, как секретарь темной ночью влезает в открытое окно, а потом, в свете потайного фонаря, заполняет прописи и мстительно посмеивается, предвкушая, как офигеет жертва милого розыгрыша. В этом месте воображение сказало: «Ой, мля!» — и упало в обморок.

В общем, на завтрак Стас шел в полнейшем недоумении. Увы, очаровательную Красную Шапочку долг звал в служебную командировку. И совсем не факт, что возвращаться она будет в обозримом будущем и тем же путем.

«А Марина? — поддел внутренний голос. — Что, забыл?»

«А что Марина? — вздохнул Стас. — Три года не виделись, а теперь неизвестно, встретимся ли вообще. Притом она давным-давно дала понять, что в качестве серьезных отношений меня не рассматривает. Нам было хорошо вместе, но потом пришла пора идти каждому своей дорогой. И эти три дня в любом случае ничего не изменили бы. А уж теперь… И вообще, как мне это мешает любоваться сестрой Катариной? Еще бы увидеть ее без этого дурацкого чепчика. И почему у них в Ордене форменным головным убором не выбрали береты?!»

…Поработать с рейтарами он согласился с чувством, похожим на счастье! Пусть бравые парни понятия не имеют, с какой ценностью соприкоснутся, но возможности хоть ненадолго окунуться в такое любимое, буквально родное занятие Стас был рад несказанно. Тренироваться с новичками ему нравилось, и последние лет пять он был в школе постоянным сэмпаем. На полноценное преподавание, правда, не решался, хотя сенсей говорил, что хоть завтра передаст одну из групп. Но времени не хватало, да и ответственность это огромная. Сам Уэсиба утверждал, что после десяти лет путь в айкидо только начинается! А тут — учить других!

— Станиславушка, ну чего ты от судьбы бегаешь? — усмехался сенсей. — Это — твое, все равно никуда не денешься. Да и как ты на третий дан сдавать будешь? Там опыт преподавания по критериям нужен!

— Не буду я на него сдавать! — отбивался Стас. — Рано мне! Я, конечно, прекрасный и талантливый, но меру-то знаю! И так слишком быстро на второй пошел, только ради престижа школы. Не чувствую я в себе такого права!

— Это хорошо, Станиславушка, — неизменно отвечал сенсей. — Вот с теми, кто чувствует, с ними тяжко. Мало у кого это чувство с реальностью совпадает, обычно наоборот. Количество самомнения напрямую с дурью коррелирует. А у тебя хорошая пропорция, правильная! Ты в себе ровно настолько сомневаешься, чтобы дальше идти. Ладно, побегай, пока молодой, а потом я тебя все-таки дожму. Группу возьмешь, а когда-нибудь и школу передам. Тогда не отвертишься!..

Конечно, на классическую тренировку это не походило вообще! В зале должно быть тихо, как в библиотеке! А вокруг восторженно охали, хлопали друг друга по плечам, отпускали шуточки и сами же над ними ржали жеребцами. Валяя по местным «татами» одного за другим людей фон Гейзеля, Стас увлекся. Да так, что едва не перестал контролировать обстановку вокруг, а это — непростительный промах. Вот за такое сенсей точно не похвалил бы, да и самому стыдно!

Он тут же исправился, отметив и расстановку зрителей, и сидящую неподалеку кошку, которая живо интересовалась происходящим, и Клауса, что шел мимо. Ага, выпустили с гауптвахты, значит! Аккуратно роняя на матрас Йохана, который порадовал внезапно глубоким пониманием принципа айкидо, Стас увидел боковым зрением, что патермейстер двинулся вслед за Клаусом. Рейтар уже скрылся в дверях маленького флигелька, и Стаса кольнуло беспокойство — там Ева-Лотта, а от фигуры Клауса прямо веяло напряжением. Над ним как будто темное облако собралось!

Несколько вдохов — и Моргенштерн вошел туда же. Йохан пыхтел и сопел над ухом, Стас подчеркнуто медленно направлял его движение, показывая бросок, и тут…

Что-то изменилось в мире. Что-то встряхнуло этот мир, как калейдоскоп, и цветные кусочки сложились вроде бы так же…, но нет! Совсем не так! Мир встал на дыбы, повернулся оскаленной пастью, топнул копытом — словно мифическая лошадка-кельпи, норовящая сожрать неосторожного седока.

Стало тихо — вязкой и тяжелой тишиной, которая обрушилась на капитул, и шумевшие миг назад липы замерли, будто их залило янтарем. Люди застыли мошками, большая птица встала на крыло прямо в полете, и тень от нее неподвижным пятном легла на брусчатку.

Еще миг — и грохнуло так, что Стаса повело. Земля ушла из-под ног, покачнулась, в лицо ударил тугой горячий ветер. Землетрясение?! Тайфун?! Как во сне Стас видел ворота, что сорвались с петель и влетели внутрь капитула. Стоящих рядом рейтаров разметало в стороны, пару дозорных влепило спинами в стену, куда-то к ним отшвырнуло и капитана. Дольше всего — нелепая и страшная деталь! — рядом со Стасом оставалась кошка, но и она, открыв пасть в истошном, но беззвучном мяве, куда-то рванула.

Посреди двора, в шаге от упавших ворот, остался только Стас. Оглушенный, онемевший, не способный пошевелиться и заговорить.

Кот, огромно-белоснежный, желтоглазый, с кисточками на ушах, вошел во двор через разверстый проем ворот, окинул все вокруг хозяйским взглядом и сел копилкой, обернув себя роскошным хвостом. Поднял переднюю лапу, важно оправил усы — в точности, как рейтар! — облизнулся и глубоким урчащим голосом, который так и сочился насмешкой, произнес:

— Миц-миц, мальчики!

* * *

Видо едва не опоздал. Стоя у стола, Клаус душил Еву-Лотту теми самыми лентами, которые купил для погибшей невесты. Тянул их неумело и неловко, только поэтому хрипящая девушка, прижатая к мощной груди рейтара, еще была жива. Рванув к нему, Видо успел подумать, что руками тот бы справился быстрее — глупая, несвоевременная мысль. А потом он оказался рядом — и стало не до мыслей.

От удара в лицо Клаус пошатнулся, но девушку не выпустил. Видо ударил снова, теперь прицельно в нос, удачно попав над макушкой ведьмы. Это помогло. Клаус по-звериному зарычал и уронил Еву-Лотту, схватившись за лицо. Из носа у него хлестанула кровь, рейтар одной рукой попытался зажать ноздри, а второй, не оборачиваясь, слепо зашарил позади себя на столе.

— Прекратить! — крикнул Видо. — Стоять смирно!

Но дар клирика, способный остановить заклятие малефика, против обычного человека не помог.

В глазах Клауса плескались ярость и боль. Он успел нащупать небольшой нож и, схватив его, бешеным кабаном попер на Видо, рыча:

— Защищаешь ее, да?! А она — мою Луизу сожрала!

— Это не она! — попытался Видо достучаться до сознания рейтара, уворачиваясь. Хрипящая девушка сидела на полу, срывая с горла ленты, и Видо прыгнул в сторону, уводя Клауса от нее. — Ту ведьму мы убили! Убили, слышишь?!

— Да плевать! — заорал Клаус. — Все они должны сдохнуть! Все! Сдохнуть! В ад их всех!

Почему никто не бежит на шум?! Дверь приоткрыта, снаружи не видно, что здесь творится, но крики-то слышны?! Видо пригнулся — кулак с ножом просвистел мимо его головы. Ударил в ответ, пытаясь опять попасть в лицо, но его кулак лишь скользнул по скуле Клауса. Безумие какое-то! Рядом дюжина человек, способных помочь!

Снаружи доносился веселый гомон, заглушая их голоса. Рейтарам, увлеченным представлением, было не до флигеля.

— Я думал, вы поймете, — вдруг сказал Клаус, остановившись. — Вы же клирик. Истинный. А вы такой же. Никто не понимает. Никто! Ну и горите вы все в аду! — заорал он и задрал голову, глядя куда-то вверх.

И тут Видо понял, что все же опоздал.

Клаус с размаху вогнал нож себе в горло.

Кровь ударила фонтаном, брызнула Видо в лицо, попала в глаза и на губы — мерзкий соленый вкус. Рейтар покачнулся вперед, назад — и стал медленно заваливаться на стол. Внизу всхлипнула Ева-Лотта. Видо дернулся к девушке, но она уже размотала ленты и хватала воздух широко открытым ртом — жить будет.

Защитный купол над капитулом, не видимый, но ощущаемый, как солнечный свет ясным днем, дрогнул и растаял. Самоубийство осквернило святую землю! А в следующий миг запредельная мощь демонического присутствия обрушилась на Видо, заставив простонать:

— Господи…

— Не поможет! — ликующе откликнулся густой, словно колокольный звон, голос. — Ныне здесь моя власть и воля!

Спотыкаясь и с трудом дыша, Видо проковылял к двери и вывалился наружу. Слепящее золото солнечного света казалось мертвенно-белым, тени от стен и деревьев — резкими и острыми, слишком темными. Выбитые ворота. Изломанные куклы людей. Кто-то шевелится, но помощи от них ждать не стоит. И посреди двора две статуи — Ясенецкий и сидящий перед ним кот.

«Опоздал! Опоздал! Опоздал! — отчаянно стучало в висках. — Ничего не исправить! Даже смерть проклятого отродья уже не спасет! Что же ты наделал, патермейстер! И ведь знал! Должен был знать, что так и будет! На что надеялся, дурак?! Самонадеянный подлый дурак!»

Видо попытался подойти к ним, но невидимая стена упруго оттолкнула его назад. Ясенецкий даже не оглянулся, он как раз говорил, произнося слова так спокойно, словно беседовал с человеком:

— Ну давай, излагай свое видение ситуации. Жду с нетерпением…

В ушах зашумело, в горле встал ком. Видо в изнеможении опустился на брусчатку — ноги просто отказались его держать. Нужно было встать, молиться, готовиться к удару — у него будет всего несколько мгновений после заключения договора. Прервать разговор ведьмака с котом нельзя, это догма. Человек имеет право выбрать свою судьбу, и вмешаться в это не могут ни адские силы, ни небесные. Но как только Ясенецкий согласится, — а он согласится! — барьер спадет, на это Видо и рассчитывал.

Нет, не так. Он рассчитывал достать кота до этого! И ошибся. Теперь все. Не будет больше славного парня-московита, вместо него останется тварь, продавшая душу Той Стороне.

Видо тихо застонал от отчаяния. Стон грозил перейти то ли в вой, то ли в рыдания, но тут горло перехватило всерьез, и Видо почти с облегчением понял, что сейчас умрет. Лучшее, что он может сделать!

«Нельзя! — сказал он себе. — Я виноват, я навечно виноват! Но кота все-таки нужно уничтожить. Теперь это единственное, чем я могу не оправдаться, конечно, нет! Но хоть какую-то пользу принести Ордену и миру. Дыши, клирик! Дыши и молись! А если не можешь делать и то, и другое, значит, только молись и надейся, что этого хватит!»