Глава 13. Огненный лёд и рунные цепи

«Притирка бальная: смешай розовую воду, каплю лавандового масла и щепотку истертого в пыль жемчуга. Наноси на виски и запястья, повторяя: „Я спокойна, как скала, холодна, как лёд, и прекрасна, как заря“. Не гарантирует отсутствия желания швырнуть туфлями в неприятного кавалера, но помогает сохранить лицо». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Мне снова снилась квартира. Та самая, одинокая клетка с видом на серый пейзаж, где пыль медленно хоронила под собой осколки несбывшихся надежд. Я стояла у окна, вжавшись лбом в холодное стекло, и смотрела на уродливый мир, который сама же и выбрала. Тоска. Такая знакомая, такая пронзительная. Внезапно почувствовала прикосновение. Тёплая, твёрдая рука легла на плечо, и меня медленно, но уверенно развернули.

Рэм.

Я не испытывала ни тени страха, ни малейшего удивления. Лишь странное, щемящее чувство узнавания, словно давно ожидала его появления здесь, в самом эпицентре своего одиночества. Его глаза, голубые и неестественно яркие в полумраке гостиной, внимательно изучали меня и словно видели насквозь — и эту квартиру, и меня, Агату Андреевну, застрявшую в теле юной княжны. Он коротко, одними уголками губ, понимающе улыбнулся, словно бы говоря: «Ну конечно, я здесь. Где же ещё?» . Вслух Лазарев не произнес ни единого слова. Только тёплыми пальцами, осторожно и властно, приподнял мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, и медленно наклонился. Так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на щеке…

— Крекс! Крекс! Крекс! — надрывный, скрежещущий вопль коростеля в клочья порвал тишину.

Я вздрогнула, отскакивая от молодого мужчины, и… тут же проснулась. В своей широкой кровати, в комнате с большим стрельчатым окном, где сквозь щели в шторах уже хозяйничала утреннее солнце.

— Пакость, я тебя умоляю! — прохрипела я, с трудом отлипая от простыни. — Хоть бы мелодию сменила!

На спинке кровати, изящно изогнувшись, сидела виновница моего пробуждения. Сегодня она красовалась в образе роскошной белой ласки размером с крупную кошку. Её шёрстка отливала жемчугом, но глаза… её глаза были двумя живыми углями, в глубине которых плясали самые настоящие, крошечные язычки пламени. Она тихо пощелкивала и урчала, наблюдая за моими утренними муками, и её хвост, теперь уже пушистый и белый, как пастеризованное молоко, медленно покачивался в такт довольному урчанию.

Чёрт бы побрал это многоликое чудище с её неистощимым природным оптимизмом! Я чувствовала себя так, будто меня переехал тот самый стальной олень-мотоцикл.

В голове стояла дымка сна. Рэм… Зачем он мне приснился? И почему это не пугает, а скорее… смущает? Как будто я увидела нечто, что мне видеть не полагалось.

Вспомнила, что так и не ответила Алексею. Сон как рукой сняло. Нужно было написать ему, пока всё не закрутилось. Я откинула одеяло, и тут мой взгляд упал на письменный стол.

Среди привычного хаоса из книг и бумаг, аккурат рядом с хрустальной чернильницей, лежал знакомый листок. Записка. Я тупо уставилась на него, потом перевела взгляд на Пакость. Та самодовольно подёргивала усами.

— Это ты вчера принесла и не разбудила? — спросила я с упрёком.

В ответ Тень лишь громко щёлкнула зубами, явно довольная своей выходкой, и принялась неспешно вылизывать лапу.

Я сорвалась с кровати и схватила послание. Почерк был знакомым, твёрдым и размашистым — Алексей.

«Дружочек, прости меня, если сможешь. Обстоятельства вынудили срочно заняться семейными и не только делами. Все ближайшие дни буду в порту, так что встретимся уже на балу. Третий вальс, второй полонез и вторая кадриль — мои. P. S. Как тебе Глаша? Ты ей понравилась. А. М.»

Танцы… Счастье, что я в свое время увлекалась... и бальными танцами в том числе. Так, значит, здесь расписывают их по названиям. Логично. А главное — предсказуемо. И… три танца. Будет время поговорить! Ни упрёков за молчание, ни лишних вопросов. Просто факты и твёрдая уверенность, что мы встретимся. Уголки губ сами собой поползли вверх. Вот чертяка… Умел же он одним махом развеять мои тревоги. Пусть ненадолго. Но так эффективно.

— Понравилась, — пробормотала я, глядя на записку. — Ещё как понравилась.

Настроение, и правда, само собой улучшилось. Словно кто-то подбросил в потухший камин охапку сухих дров. Есть в этой дружбе что-то волшебное, не поддающееся никакому научному анализу.

Умывание прошло на ура — родничок подчинялся беспрекословно, вода была прохладной и свежей. Быстро заплетая косу, я спустилась к завтраку.

В малой столовой царила непривычная тишина. За столом сидели только близнецы, тихо и сосредоточенно обсуждающие какой-то рисунок на салфетке, и Василий, с мрачным видом изучавший свежий выпуск «Столичного Вестника». Отца видно не было.

— Привет, суровая Ласка, — без обиняков хмыкнул Григорий, заметив меня. И, словно прочтя мой немой вопрос, тут же тихо добавил: — Отец сейчас спустится, проведет benedictio matutina¹ (лат. — утреннее благословение).

Я кивнула и села на своё место. Через несколько минут в столовую действительно вошёл отец. Он выглядел уставшим, но собранным.

— Aurora musis amica² (лат. — Аврора [утренняя заря] друг муз [пародийное переосмысление известного изречения]), — тихо произнёс он, обводя нас взглядом. — Приступим.

Князь поднял руку, и воздух в столовой задрожал. Лёгкая, едва уловимая вибрация пробежала по коже, а затем по телу разлилась волна приятного, золотистого тепла. Вся утренняя усталость, остатки тревожного сна и нервное напряжение словно смыло этой волной. Я почувствовала себя… отдохнувшей. Обновлённой.

И тут же в моей голове возник назойливый вопрос: почему же он не делает этого каждый день? Строго по расписанию? Понедельник–среда-пятница? Надо будет его спросить… Или не надо. Я научилась принимать многие вещи как данность. В конце концов, новорожденный младенец не пытается выяснить у родителей, почему и зачем его заставляют ходить на двух ногах, есть ложкой (а потом даже и вилкой!) и посещать уборную. Он просто воспринимает эти жестокие правила своего нового мира как данность, и всё. Вот так и я. Некоторые вещи бессмысленно обсуждать или анализировать. Их проще принять.

Когда ритуал завершился, я обратила внимание на пустующие места.

— А мама? Михаил?

Князь отпил глоток кофе, его лицо оставалось серьёзным.

— Михаилу… стало хуже. Ночью. Ольга с ним в Главном госпитале.

— Хуже? — я похолодела. — Но… алтарь…

— Дело уже не в магическом воздействии, — тихо сказал Василий, отводя взгляд. — А в его последствиях. Организм ослаблен. Реакция.

Отец молча кивнул, тоже всматриваясь в окно.

— Я сменю маму чуть позже. Надеемся, к субботе он сможет вернуться.

Суббота! Уже через два дня я должна буду выйти из отчего дома и… как-то добраться до Школьного острова. КАК? Я понятия не имела. Оставалось надеяться лишь на то, что раз никто из семьи не волновался, значит, ничего особенно сложного не было. В любом случае, не в моей компетенции было на это влиять. Оставалось лишь расслабиться и положиться на волю случая и заботу родных.

В этот момент в столовую бесшумно вошла горничная матери, Анфиса, и, склонившись, тихо сообщила:

— Княжна, к вам портниха. Для финальной примерки.

Сердце ёкнуло. Я снова забыла о платье. Никудышная из меня княжна Ласкина…

В гостиной застала уже знакомую мастерицу с парой помощниц. И вот настал кульминационный момент. Затая дыхание, я наблюдала, как с манекена сняли защитную ткань.

И обомлела.

Моё платье было настоящим произведением искусства. Сшито из плотного шёлка, оно напоминало морской лёд — зеленовато-холодный, прозрачный и мерцающий тысячами серебристых отблесков. Его цвет был загадочным и многослойным, с глубоким внутренним сиянием. Но главным чудом наряда оказалась вышивка. Тончайшей серебряной нитью по всему лифу и подолу была выведена филигранная вязь, напоминающая то ли морозные узоры, то ли причудливые кораллы. При каждом движении они оживали, переливаясь и искрясь, словно сотканные из живого света.

Платье было скроено по последней моде — с завышенной талией, мягко ниспадающим силуэтом и короткими, почти прозрачными рукавами-фонариками. Оно одновременно подчеркивало мою хрупкость и скрывало её под слоем холодного, неприступного великолепия.

— Ну что, княжна, примерим? — улыбнулась портниха.

Процесс облачения казался мне ритуалом. Шёлк приятно холодил кожу. Платье сидело безупречно, подчёркивая талию и мягко ниспадая с бёдер изящными складками. В зеркале отражалась юная девушка, хрупкое, неземное создание.

А внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. Эта невероятная красота была лишь маскарадом, доспехами для предстоящей битвы на балу. Сражения, где моим оружием должна была стать лживая улыбка, а союзником — самый опасный человек в городе.

В этот момент дверь бесшумно открылась, и на пороге появилась Ольга. Вернулась из госпиталя. Она выглядела уставшей, но её царственная осанка оставалась безупречной. Взгляд княгини скользнул по моему отражению в зеркале, и её лицо озарилось сложной смесью гордости, нежности и грусти.

— Оставьте нас, — тихо сказала она портнихам.

И те тут же вышли.

— Мама…

Она не произнесла ни звука, а лишь приблизилась ко мне. В руках Ольги блестела тёмная шкатулка, которую она осторожно открыла.

Я ахнула.

На чёрном бархате лежал гарнитур: длинное колье, серьги-подвески и широкий, но изящный браслет. Камни были фантастическими. Они горели изнутри, словно в них были заключены крошечные солнца, переливаясь всеми оттенками — от нежно-розового до пламенеющего красно-оранжевого. Алмазная огранка лишь усиливала их внутренний огонь, заставляя искриться каждую грань.

— Огненные сапфиры падпараджа³, — тихо сказала Ольга. — Родовая драгоценность нашего дома. Больше таких нет ни у кого. Теперь это твоё. Давай я тебе помогу.

Волнуясь, я коротко поклонилась, позволив надеть на меня украшения. Ледяная прохлада металла коснулась моей кожи, а затем сапфиры, будто живые, ответили лёгким теплом. Когда Ольга застёгивала колье, её пальцы скользнули по моей шее, и в этот миг в сознании вспыхнула ещё одна сцена из прошлого.

…Кабинет в нашей старой квартире. Я, семнадцатилетняя, стою перед зеркалом, примеряя выпускное платье. Дверь открывается, и входит мама. В её руках — старинная шкатулка. — Агата, я хотела бы, чтобы ты надела это сегодня. Бабушкины украшения… Я оборачиваюсь, и на лице у меня — гримаса раздражения и скуки. — Оставь, мам. Это старьё. Никто такое не носит. Я даже не взглянула на содержимое шкатулки. Просто отвернулась к зеркалу, проверяя макияж…

Воспоминание обрушилось с такой силой, что я пошатнулась. Как глупа, жестока и слепа я была тогда! Больше я той шкатулки не видела…

Ольга, почувствовав мою дрожь, поддержала меня, поняв всё по-своему.

— Ты, может быть, не прекрасна, как античная богиня, — тихо сказала она, поглаживая меня по плечу, — но ты очень яркая, Ася. Помни об этом. И никому не позволь погасить свой огонь.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало. И не узнала себя. Ледяное платье и огненные сапфиры. Холод и пламя. Рассвет, застывший в камне, на фоне замерзающего океана. Это было настолько поразительно, настолько… моё, что слёзы выступили на глазах.

— Я… боюсь, я недостойна такого подарка, — прошептала я, всё ещё находясь во власти болезненного воспоминания.

— Глупости, — отрезала Ольга. — Эти камни имеют свою силу. Никто больше не сможет тебя обмануть. В них ты увидишь любого насквозь. Ты — княжна Ласкина. И это — твоё наследие.

Её слова стали тем толчком, который обрушил плотину.

— Мама, я… я не буду на балу с Дмитрием Мухиным. — Я выпалила это залпом, не глядя на неё. — Я… еду с Рэмом Лазаревым. Он мой кавалер.

Я ждала шока, упрёков, вопросов. Но Ольга лишь медленно выдохнула. Её пальцы слегка сжали мой локоть.

— Я знала, что ты не пойдёшь по пути наименьшего сопротивления, — сказала она с лёгкой, усталой улыбкой. — Лазарев… Иногда самый опасный выбор — единственный, ведущий к спасению. — Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть на себя. — С Рэмом будь настороже. Держись с ним на равных. Смотри всегда прямо в глаза. Не бойся молчать. Не позволяй запугать себя. И помни, что даже у самых тёмных рек есть своё русло. Найди его. А главное, всегда знай, Ася: ты можешь отступить. Твой дом — твоя крепость, и мы все — твой гарнизон.

Она не стала расспрашивать. Не осудила. Её молчаливая поддержка была ценнее любых слов. Ольга ещё раз поправила на мне колье, лёгким движением смахнув несуществующую пылинку с плеча, и вышла из комнаты так же стремительно и бесшумно, как появилась.

Остаток дня прошёл в нервной, лихорадочной суете. Я пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Перебирала новые вещи от Глаши, но ничто не могло отвлечь от нарастающего внутреннего напряжения. Только к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, в мою комнату заглянул Василий.

⤛⥈⤜

— Что-то ты бледная, сестрёнка. Пойдём, пройдёмся, воздухом подышим. Да и новостями с тобой поделюсь.

Я с радостью согласилась. Вышли в сад, и я вдруг с поразительной ясностью осознала: за все шесть с лишним месяцев жизни в этом мире я очень редко выходила за пределы небольшого квадрата — дом, наш сад, расположенная напротив усадьба Елецких и в трёхстах метрах по дороге к порту — дом вдовы Белецкой. И всё. Обучение в гимназии я заканчивала, как это сейчас называется, «на удалёнке», занимаясь с преподавателями дома и выехав лишь на выпускные испытания. Поездка к Глаше была первой большой вылазкой в мир. А мне хотелось ещё!

— Вась, а давай в парк? — предложила я, указывая на зелёный массив, видневшийся выше по улице.

Он кивнул, и мы неспешно направились туда.

Парк оказался старым и тенистым. Дорожки, посыпанные гравием, вились между вековыми дубами и клёнами. Воздух был насыщен ароматом нагретой за день хвои и вечерней прохлады. С самой высокой аллеи открывался вид на порт, где уже зажигались первые огни — не электрические, а магические, мерцающие и разноцветные.

— Волков ничего не нашёл у мадам Жюли, — без предисловия начал Василий. — Та дверь в торце вела в заброшенный чулан. Никаких следов.

Сердце упало в ботинки.

— Но, — брат выдержал паузу для драматизма, — он передал, что взял дело в разработку. Сказал: «In criminibus, voluntas pro facto reputatur». В преступлениях замысел приравнивается к деянию. Они ищут не следы, а замысел.

Мы шли молча, и это известие хоть и не принесло облегчения, но дало странную опору. Значит, Волков нас не оставит.

Василий, изучая моё лицо, внезапно остановился.

— Кстати! Пока я не забыл всё. Держи, — он протянул мне небольшой, изящный нож в кожаных ножнах. Рукоять была из тёмного дерева, с вырезанной на ней руной, которую я не знала. — Магический. На всякий случай.

Я взяла нож. Он был удивительно лёгким и словно сам ложился в руку.

— Спасибо, но я не очень-то умею…

— Не нужно уметь, — перебил брат. — Он и сам всё сделает. Просто позови его, когда понадобится.

Вася взял мою ладонь и нарисовал на ней пальцем быстрый, сложный знак. Кожа на мгновение вспыхнула тёплым золотистым светом.

— Как Тень? — догадалась я.

— Как Тень, — подтвердил Василий.

И тут я задала вопрос, который мучил меня с самого начала.

— Вась, а почему я не вижу ваших Теней? Ни твоей, ни отца, ни… ничьей, кроме своей?

Брат поморщился, словно я спросила о чём-то неприличном.

— Качество женского образования… — проворчал он себе под нос и, тяжело вздохнув, пояснил: — Тень свободна и может появляться только до того момента, пока маг не поставит себе первую руну. С той минуты, как ритуал совершен, Тень оказывается прикована к магу навсегда. Свободно перемещаться она уже не сможет.

— Руна — и есть Тень? — уточнила я.

Он молча, с видом великомученика, закатал рукав своей рубашки. На смуглой коже предплечья, от запястья почти до локтя, были выведены четыре сложные, переплетающиеся татуировки. При ближайшем рассмотрении я увидела, что это не просто абстрактные узоры. В них были вписаны фигуры: извивающаяся змея, птица с распахнутыми крыльями, какой-то зверь, похожий на кошку с острыми ушами, и рыба, выпрыгивающая из волн.

— Выходит… — я смотрела на эти живые, дышащие рисунки, — Васенька… что? У тебя их четыре?

Он терпеливо, как маленькому ребёнку, начал объяснять:

— Тень — не просто суть мага, Агата. Она — концентрация его силы. Растёт его магия — растёт и Тень. И когда маг достигает определённого уровня, он может эту силу… кристаллизовать. Заключить в руну. Если, конечно, у него хватит на это умения.

— А если не хватит? — переспросила я.

— Бывает и так… — согласился брат. — У Михаила не получилось. И близнецы теперь… опасаются этого.

Ничего себе новости. Что ни день, то какие-то новые беды.

— Не волнуйся за них, — Василий невесело усмехнулся и раскатал рукав. — Это обычное, в общем-то, дело. Особенно для огненных. Я сам пару раз упускал свою Тень, прежде чем смог её удержать.

Мне категорически не понравилась даже сама мысль о том, что мою Пакость можно куда-то там «приковать» или «заключить» в какую-то руну. Эта тварь была дикой, своевольной, и мысль о её ограничении вызывала у меня почти физический протест. Хотя… что-то мне смутно подсказывало: таким аберрантам, как она, все эти руны нипочём. С ней можно было только договариваться. Но об этом я Васе говорить не стану. У каждого свои секреты.

Мы вышли на открытую площадку на краю парка. Солнце садилось, окрашивая небо в багрянец и золото. Его лучи пылали на островерхих крышах города, на мачтах кораблей в порту. Я вспомнила о подарке Ольги, о сапфирах-падпараджа, и подумала, что закат сегодня был точь-в-точь в их цвете — розовый, огненный, невозможный.

Позади были руины старой жизни. Впереди — бал, опасная сделка и пугающая неизвестность. Но сейчас, глядя на это небо, с ножом-тенью в кармане и с памятью о материнском напутствии, я чувствовала не только страх. Я ощущала себя Ласкиной. И готова была идти вперёд.

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: вечер того же дня

Наблюдение: Я перестаю быть объектом и начинаю действовать как субъект.

Гипотеза: Ольга видит во мне не ребёнка, а преемницу. Её дар — не обычное дорогое украшение, а инструмент власти и защиты. Рэм — не просто опасный кавалер, а некто, пока ещё не определивший свой статус в моём отношении. Нужен ли мне Рэм — союзник? Выпускной это покажет. Бал — не тусовка, а первое поле моей личной битвы.

Вывод: Страх никуда не делся. Но его вытесняет решимость. Я облачилась не только в платье, но и в доспехи — фамильные камни, братский нож, материнское благословение. Я готова.

P. S. Для Алексея: «Жду наших танцев. Есть что обсудить. И спасибо за Глашу. Она — гений».

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Benedictio matutina (лат.) — утреннее благословение.

² Aurora musis amica (лат.) — Аврора (утренняя заря) друг муз. Пародийное переосмысление известного изречения.

³ Огненный сапфир падпараджа — редчайшая разновидность сапфира, название которого с санскрита переводится как «цветок лотоса» или «восход солнца». Своим цветом — уникальному сочетанию розового, оранжевого и красновато-золотистого оттенков, напоминающее тропический закат или распустившийся бутон лотоса, обязан сложным условиям формирования и примесям хрома и железа. В мире Архипелага падпараджи считаются камнями утренней зари и являются родовой драгоценностью Ласкиных, символизируя их связь со стихией огня, преображённого через призму мудрости и благородства.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠