Глава 15. Пропасть

Вальс завершился под громкие аплодисменты. Рэм отпустил меня с лёгким, изящным поклоном. В тот же миг я ощутила неумолимое тянущее ощущение в запястье. Бальная книжка вела меня через море лиц, словно волшебная палочка, заставляя толпу расступиться.

Ко мне подошёл Дмитрий Мухин.

Он был безупречен в своём родовом мундире, уже мне знакомом. Холодный, красивый, словно выточенный из мрамора. Его светлые глаза, в которых не было ни капли теплоты, остановились на мне.

— Княжна, — он склонил голову. — Вы позволяете?

Ну а куда мне деваться, скажите? Не убегать же, размахивая руками и раскидывая по императорским лестницам хрустальные башмачки?

Зазвучал полонез — торжественный, строгий танец-шествие, идеально подходящий для беседы.

— Вы, как всегда, умеете удивить общество, — его голос был ровным, но в светлых глазах бушевала буря. Мужская рука касалась моей талии со сдержанной холодностью. — Хотя выбор кавалера… вызывает вопросы.

— Каждый волен выбирать компанию по своему вкусу, Дмитрий Сергеевич, — парировала я, чувствуя, как сапфиры на шее вновь излучают тепло. — Кто-то предпочитает блеск, а кто-то — содержание.

Танец был битвой. Каждое движение, каждый взгляд — фехтовальным уколом. Он пытался унизить, я же — держать оборону. Когда музыка смолкла, Дмитрий отпустил мою руку так, как будто она обожгла ему пальцы.

Следующие несколько танцев слились в калейдоскоп лиц и имён. Молодые графы, князья, сыновья высших сановников. Я легко поддерживала светскую беседу о погоде, последних новостях из Академии Магии, свежих театральных постановках. Внутренний голос едко комментировал: «Нарциссизм, замаскированный под учтивость. Инфантильность, прикрытая блеском мундира. Очередной павлин. Этот просто дурак. Этот скучен».

Кто-то из кавалеров поднёс мне фужер с игристым шампанским. Напиток был лёгким, с ноткой мёда и каких-то незнакомых специй. Магическое игристое. С каждым глотком тревога испарялась, уступая место лёгкому, искристому возбуждению. Бал, музыка, восхищённые взгляды — всё это кружило голову, усыпляя бдительность зрелой женщины и пробуждая восторженную девочку. Я справляюсь. Я держу удар.

И тогда моя Книжка вспыхнула в очередной раз. Я зажмурилась, ожидая нового незнакомца, но, открывая глаза, увидела его.

Алексей.

Он стоял передо мной, и я едва узнавала его. Сосредоточенный, строгий, повзрослевший за эти два дня лет на десять. И… неожиданно красивый. Не той ослепительной, почти вызывающей красотой Рэма или тщательно ухоженной статуарностью Дмитрия. Его привлекательность была иной — суровой, сдержанной, проявляющейся в чётком овале лица, твёрдом взгляде серых глаз и новой, непривычной манере держаться. И он был в другом мундире. Тёмно-зелёном, почти чёрном, с расшитыми золотом петлицами на стойке воротничка и обшлагах рукавов. С золотыми аксельбантами.

Мы сошлись. Его рука обхватила мою талию — жёстко, уверенно, непривычно. Танец был быстрым, энергичным. Он вёл меня твердой рукой, но без намёка на лёгкость или даже улыбку.

— Ты, — начала я, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. — Этот мундир… Идёт тебе намного больше.

Он фыркнул, коротко и безрадостно.

— Отец лишил меня имени и наследства. Со вчерашнего дня я — Алексей Сапега. Последний в роду.

От его слов у меня перехватило дыхание. «Лишил имени… Сапега…»

— Так ты… кто теперь? — выдавила я.

Он пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень той самой, знакомой мне, совершенно мальчишеской растерянности.

— Понятия не имею. Пока жив дед, я вроде как и княжич. Слушай, давай как-нибудь поговорим об этом потом?

Я молча кивнула нахмурившись. Почему он не писал мне? Отчего не поделился…

— А ты… — наконец Алексей посмотрел на меня, и его взгляд был непривычно серьёзен, — просто звезда этого бала.

В его словах не было восхищения. Была лишь горькая грусть.

— Я не специально, поверь… — усмехнулась, отводя взгляд. — Само как-то так получилось.

— Не передумала ехать на остров? — спросил он, резко меняя тему.

— Нет. Да. До сих пор толком не знаю. Отец до сих пор не ответил мне, — я тщательно подбирала слова, — Кира ведь не согласилась.

— Кстати, вот и она, — Алексей кивнул, разворачивая меня в танце так, что я оказалась лицом к центру зала.

Я последовала за его взглядом. И сердце моё упало. Кира. Она была в уродливом, мешковатом платье грязно-серого цвета, не шедшем ей совершенно. Мертвенно-бледное лицо, заострённые скулы, под глазами лежали тени. Она танцевала с Борисом Борхом. Тот сиял, его дородная фигура была напыщенно гордой, а на лице застыло выражение торжествующего самодовольства. Его рука, лежавшая на её талии, сжимала девушку с таким видом, будто он держал не живого человека, а безделушку, которую только что приобрёл.

— Он… он просто её убивает, — прошептала я, и слова застряли в горле.

Алексей только молча кивнул, задумчиво вглядываясь в их пару. Его поведение было необычным: держался отстранённо и строго, как будто мы не были друзьями, а просто знакомыми. Он был где-то далеко, в своём горе, и подпускать меня ближе к себе не хотел. К собственному стыду, я почувствовала явное облегчение, когда Рэм вмешался и решительно разорвал нашу пару.

— Княжна, надеюсь, вы сберегли для меня хотя бы один танец? — его насмешливый низкий голос прозвучал как бальзам после ледяного молчания друга.

Я кивнула, вкладывая пальцы в его протянутую ладонь. Рука Алексея разжалась, отпуская меня, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — боль или упрёк?

Только этого мне не хватало… Не успела понять, прежде чем он растворился в толпе.

Рэм был другим. Князь сиял, его улыбка казалась невероятно яркой, а глаза искрились смехом. Он делился со мной смешными историями о присутствующих, приправляя их острыми, но добродушными замечаниями.

— Видели царевича? — Рэм указал на высокого молодого человека в белом мундире. — Сегодня он стал кавалером очередной несчастной ростовской сиротки. Старая традиция Рюриковичей — благотворительность высшего света. Теперь её бальная книжка заполнена самыми перспективными предложениями.

— И вы, конечно, тоже отметились в ней? — с невинным видом поинтересовалась я.

— Создатель меня сохрани! — он рассмеялся. — Я ещё не готов к столь скоропостижному браку. Кстати, вот и она.

Взглядом указал на ту самую «сиротку». Это была крупная, полная девушка с невыразительными чертами лица, но в дорогом платье. И в её улыбке, в манере держать голову, было что-то до боли знакомое, смутно напоминающее Катеньку. У меня заныла спина, будто от старой раны.

— Что-то не так? — Рэм чутко уловил моё напряжение.

— Всё так… Душно, — соврала я, чувствуя, как шампанское наконец-то ударило в голову. Зал перед глазами поплыл. — Не могу больше.

— Тогда — глоток свежего воздуха, — князь без лишних слов уверенно повёл меня к одному из балконов.

Ночь встретила нас прохладой и огнями. Балкон был огромным, с мраморной балюстрадой, увитой какими-то светящимися лианами. Отсюда нам открывалась потрясающая панорама Школьного Острова. Внизу, в парке, среди сияющих фонтанов и деревьев, увешанных хрустальными шарами, кружились пары. Оркестр играл оттуда же, и музыка, смешиваясь с шёпотом листьев и дальним шумом моря, создавала неземную симфонию. В небе одно за другим вспыхивали и рассыпались магические фейерверки — не просто цветные огни, а целые сцены: взмывающие ввысь золотые корабли, танцующие духи стихий, сияющие гербы знатных родов.

Мы стояли молча, и это безмолвие было удивительно комфортным.

Наконец, я глубоко вдохнула, опираясь ладонями о холодный камень балюстрады. Голова немного прояснилась.

— Спасибо, — сказала я. — Я, кажется, перебрала с шампанским.

— Пустяки. Сегодня вам всё позволительно, госпожа дебютантка, — он стоял рядом, оперевшись о балюстраду локтем и глядя на меня. — Вы сегодня много танцевали, княжна, — добавил он. — Уверен, скоро за вами начнут охоту самые завидные женихи Империи.

— Пусть их! — легкомысленно ответила я, глядя на огни в парке. — Я вообще не уверена, что готова к чему-то подобному. Браку. Любви. Всё это кажется мне… своего рода зависимостью.

— Зависимостью? — он полностью развернулся ко мне, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Странное слово для юной девушки.

Упс. Проговорилась. Сорокапятилетняя циничка дала о себе знать. Он что, заподозрил? Нет, не может быть.

— Матушка научила, — поспешно соврала я. — Говорит, нужно сохранять голову на плечах.

— И вы так свято верите в чьи-то слова? — он мягко спросил, сделав шаг ко мне.

— А вы? — тихо произнесла я, чувствуя, как учащается пульс.

— Я верю только в то, что вижу. А сейчас я вижу… — он оказался так близко, что я почувствовала тепло его тела и запах — сандала и чего-то острого, мужского. — …совершенно удивительное создание, умное, дерзкое, смелое, тщетно пытающееся спрятаться за маской…

— Я завтра уплываю на Скалистый Лис, — прервала его я. — Учёба, развитие, самопознание… есть чем заняться, кроме любви.

Говорила слишком быстро, слишком горячо, как будто бы тщетно пытаясь убедить его и саму себя в этой возможности.

— Вот как? — Рэм медленно выпрямился, глядя куда-то мне за спину. Его голос стал тише, но приобрёл опасную, вкрадчивую нотку.

«Смотри ему прямо в глаза, не давай себя запугать», — пронеслось в голове материнское напутствие.

Неожиданно его руки мягко легли на мои плечи, а затем одна из них скользнула ниже, ложась на талию и притягивая меня к себе. Я замерла. Его пальцы жгли ткань платья. Голова закружилась уже не от шампанского. И в этот миг камни моего колье вспыхнули, излучая не тепло, а целую волну ощущений. Я вдруг с поразительной ясностью почувствовала его. Мужской интерес, острое, ненасытное любопытство и… нежность. Яркую, почти болезненную нежность, которую Рэм испытывал в этот миг. Это чувство было таким острым, таким настоящим, что перехватило дыхание.

Это интимное знание разом снесло все защиты. Я невольно потянулась к нему навстречу, ресницы дрогнули опускаясь. Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти вопросительно. А затем — властно, страстно, присваивая себе без остатка.

И мир взорвался.

Это был не просто поцелуй — это было стремительное погружение в бушующее пламя. В нём ощущалась и сладость шампанского, и власть этой ночи, и та самая нежность, которую я ощутила сквозь камни. Я тонула в нём, теряя опору, волю, память. В этих крепких, надёжных руках мне вдруг показалось, что можно провести всю жизнь. Сдать все бразды правления, перестать бороться, просто довериться…

Неожиданно резкая вспышка пронзила виски, словно молния.

…Тёмный школьный двор. Прохладный вечер. Я, семнадцатилетняя Агата, в глупом блестящем платье. И он. Высокий, темноволосый, незнакомый. Подошёл, что-то сказал, я засмеялась… Мы с ним танцевали. Потом вышли на улицу «подышать». И там он целует меня. Мой первый поцелуй. Забытый на двадцать восемь лет. Случайный, сладкий, неловкий. Тот самый вкус. Тот самый запах. Та же самая потеря контроля, то же головокружительное падение.

Это был он. Рэм.

Как? КАК?

Я отстранилась, задыхаясь, глядя на него широко раскрытыми глазами. Мир плыл и кружился. Шампанское, поцелуй, шок от воспоминания — всё это обрушилось на меня разом.

Громкое, нарочитое покашливание заставило нас обоих вздрогнуть.

Судорожно отпрянула, сердце бешено колотилось. Рэм, к его чести, мгновенно пришёл в себя. Он плавным движением заслонил меня собой, давая мне время очнуться. На пороге балкона стоял Алексей. Его лицо было бледным, как полотно, но в глазах бушевала такая бездонная, дикая боль, что у меня едва не подкосились ноги. В его руке был смятый листок.

— Простите за вторжение, — голос, возможно, теперь уже бывшего Мухина был хриплым, он с явным трудом владел собой. — Сонечка плохо себя почувствовала и попросила её проводить. По дороге меня перехватил ваш брат, Агата. Василий Андреевич Ласкин. Он велел передать это.

Алексей протянул Рэму смятый листок бумаги. Лазарев молча взял его, пробежал глазами и помрачнел.

— Что там? — спросила я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Рэм молча передал записку мне. Почерк я узнала сразу — отцовский, острый, с сильным нажимом. Мне памятный по заметкам на полях книг в нашей библиотеке. «Милая, возвращайся домой. У нас случилось несчастье. Отец».

Кровь отхлынула от лица. Руки задрожали.

— Я провожу… — начал Алексей, но Рэм резко перебил его.

— Княжна этим вечером под моей личной ответственностью. Я доставлю её. Агата Андреевна, вы позволите?

Я посмотрела на Рэма — собранного, решительного. Потом на Алексея — в глазах которого все так же читалась такая боль, что мне действительно стало дурно. Он видел наш поцелуй. Он думал… он думал бог знает что.

Но сейчас мне не до объяснений. В записке было слово «несчастье».

Молча, почти машинально, я вложила свою дрожащую руку в протянутую ладонь Рэма.

— Поехали, — прошептала я.

И сделала шаг в неизвестность, оставив за спиной блеск бала, боль в глазах друга и обломки короткого женского счастья...

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: Пара строк утром после… Слава Создателю, все ещё живы. Минувшей ночью я вдруг поняла цену этим словам.

Гипотеза: я полагаю, что катастрофа, постигшая дом, напрямую связана с отсутствием и меня, и родителей, и, как следствие, ослабление защиты рода. Я была поймана в ловушку бала и собственных эмоций, пока враг наносил удар.

Личная нота: Я предала саму себя. Позволила вниманию мужчин затмить здравый смысл. Позволила Рэму подобраться слишком близко. И в самый неподходящий момент. Теперь мне предстоит столкнуться с последствиями, держа на губах вкус его поцелуя, а в сердце — ледяной ужас.

Вопрос: Почему Алексей смотрел на меня с такой болью? Ревность? Но как, ведь мы всего лишь друзья? Или он знает что-то, чего не знаю я? Что-то, что заставляет его видеть в моей мимолётной связи с Рэмом не просто девичье легкомыслие, а опасность?

План: Не сдаваться под натиском обстоятельств.

P.S. Иногда самый страшный враг — не тот, кто угрожает тебе в темноте, а тот, кто заставляет тебя забыть о существовании этой темноты. Сегодня я забыла. И, боюсь, за это придётся заплатить непомерную цену.