Глава 16. Кровь Алтаря

«Настой для сна после нервного потрясения: завари крутым кипятком цветы ромашки, листья мяты и щепотку толчёного валерианового корня. Добавив ложку мёда, помешивай против часовой стрелки, шепча слова утешения. Перед самым сном капни в чашку одну слезу феникса*. Побочный эффект — гарантирует полное забытье и сны, в которых тебя обнимают те, кого больше нет. Утром возможна лёгкая душевная опустошённость, но это лучше, чем помнить всё». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Магический автомобиль Рэма, длинный, низкий и стремительный, словно ночная птица, рассекал ночные улицы. Его полированный кузов цвета воронова крыла отливал синевой под редкими фонарями, а вместо привычного гула мотора слышался лишь нарастающий вой магического двигателя, в сердцевине которого пульсировал багровый кристалл. Я сидела, вцепившись в кожаную обивку сиденья, и думала. Всего одно слово: «несчастье». Оно звенело в ушах, заглушая даже нарастающий визг магических тормозов на поворотах.

Рэм не говорил ни слова. Его руки в чёрных перчатках уверенно лежали на руле-штурвале, а профиль в призрачном свете приборной панели был резок. Он не пытался меня успокоить — и я была ему за это благодарна. Любая фальшивая утешительная болтовня сейчас вызвала бы у меня приступ ярости.

Когда мы наконец повернули на знакомую дорогу, ведущую к нашему дому, я увидела её. Тонкую, багровую полосу зарева, поднимавшуюся в небо именно с той стороны, где должен был быть наш дом. Это был не свет пожара, а нечто худшее — холодное, магическое свечение, пульсирующее зловещим алым светом, будто сама рана мира. Сердце упало и замерло.

— Нет, — прошептала я, прилипая лбом к холодному стеклу. — О, нет…

Рэм лишь сильнее вжал в пол невидимую педаль акселератора. Двигатель взвыл на разрыв, багровый кристалл вспыхнул ослепительно, и мир за окном превратился в сплошную размазанную полосу. Воздух внутри салона сгустился, запахло озоном и перегретым металлом.

Чем ближе мы подъезжали, тем явственнее становились детали. Зарево было не от пожара — оно было холодным, магическим, пульсирующим зловещим алым светом. Приторный запах гари и чего-то кислого, сладковатого, от чего судорожно сводило желудок.

Ворота усадьбы… Их вывернуло, как будто взрывной волной, и теперь они беспомощно висели на одной петле. Вокруг толпились люди в чёрной униформе с серебряными шевронами на плечах — «Имперская Служба Безопасности и Расследований», ИСБР, аналог тайной полиции и ФСБ в одном флаконе. Их лица были безэмоциональными, а движения — точными и стремительными.

Рэм не стал медлить у ворот. Он резко развернулся, проехал по лужайке и устремился прямо к дому, к парадному входу, где уже стояли несколько таких же чёрных автомобилей.

Распахнув дверь, я выпрыгнула из салона и побежала к дому, не дожидаясь, пока он подаст руку. Ноги подкашивались, но я не могла остановиться.

— Агата! — раздался голос Рэма у меня за спиной, но я уже не обращала на него внимания.

Дверь была широко открыта. Внутри ощущался запах смерти. Это был не метафорический запах, а настоящий — смесь гари, расплавленного металла и того сладковатого аромата, который я почувствовала ещё в пути. Запах сожжённой плоти , — с холодной ясностью определил мой внутренний исследователь.

В прихожей было темно. Все магические светильники погасли. Лишь аварийные шары холодного синего света, расставленные сотрудниками ИСБР, отбрасывали длинные, искажённые тени на стены, испещрённые трещинами. С потолка сыпалась штукатурка.

Я искала глазами знакомого лица и наконец заметила Василия. Он стоял у дверного косяка в просторной гостиной и о чём-то резко и напряжённо разговаривал со следователем Волковым. Его лицо было серым от усталости и копоти, а взгляд казался пустым и отрешённым.

— Вася! — я бросилась к нему, хватая его за рукав. — Что случилось? Где мама? Папа?

Он обернулся, и его взгляд на мгновение остановился, не фокусируясь на мне. Казалось, он смотрел сквозь меня, словно не замечая моего присутствия.

— Ася… — его голос был хриплым. — Ты… жива. Слава Создателю.

— Что случилось? — повторила я, чувствуя, как мне страшно услышать ответ.

— В алтарной произошёл взрыв. Магический резонанс. Алтарь расколот на три части. Михаила нашли на лестнице в подвал, он в коме. Родители с ним. У алтаря обнаружили мертвую Катеньку, она искорежена и обожжена.

У меня перехватило дыхание. Катенька… Михаил… Алтарь…

— А… а близнецы? — прошептала я.

— Ослепли, — Василий провёл рукой по лицу. — Временное последствие, говорит мама. Нападающие использовали какой-то ослепляющий артефакт, а они… пытались сдержать выброс.

Я застыла на месте, не в силах пошевелиться. Меня охватило осознание масштаба трагедии. Вся моя семья, вся опора, на которой я держалась все эти месяцы, рухнула в один момент.

— И… магия, — Василий посмотрел на меня, и в его глазах было что-то неуловимое. — Все. Все Ласкины лишились связи с источником. Алтарь мёртв.

Эти слова словно обожгли меня. Я заворожённо смотрела на брата, на его пустые, словно вдруг выцвевшие глаза.

И тогда, повинуясь инстинкту, я позвала её. Мысленно. «Пакость. Я здесь. Мне нужна помощь».

Воздух на моей ладони заструился. И она появилась. Моя Тень. Не белоснежная ласка и не огненный демон, а то самое, первое существо — облезлое, с кожей, отливающей маслянистой синевой, с огромными жёлтыми глазами. Она была жива, невредима и, судя по довольному урчанию, совершенно не подозревала о масштабах трагедии.

Василий, заметив её, не смог сдержать изумления. Его глаза прояснились, а в них зажглась искра — может быть, надежды?

— Иди к отцу, — отрывисто приказал он мне. — Немедленно. Он в своём кабинете.

И, не дав мне ничего спросить, он развернулся и скрылся в полумраке коридора, растворившись в суете сотрудников ИСБР. Я тут же заметила, как Рэм, уже в кругу этих самых «имперских следователей», коротко кивнул мне и включился в их работу.

Развернувшись, я побежала. Дом был неузнаваем. Стены почернели, паркет местами обуглился. Повсюду валялись обломки мебели, сорванные портьеры. И этот запах… этот сладковато-кислый запах смерти становился всё только сильнее.

Кабинет отца был открыт. Я заглянула внутрь.

Князь Андрей Ласкин стоял у окна, повернувшись ко мне спиной. Его обычно прямая и гордая осанка теперь выглядела сгорбленной. Плечи были напряжены, но в этой напряженности чувствовалось не сила, а глубокое отчаяние. Когда он медленно обернулся на скрип двери, я чуть не вскрикнула от неожиданности. За одну ночь он постарел на десять лет. Его лицо покрылось сеткой морщин, которых не было вчера, глаза запали и потускнели.

— Отец… — выдохнула я.

Он несколько секунд пристально смотрел на меня, как будто не узнавая. Затем его взгляд упал на Пакость, уютно устроившуюся у меня на руке. Ни удивления, ни вопросов в его глазах не отразилось. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость.

Князь не проронил ни слова. Он лишь сделал шаг ко мне, протянул руку и, взяв мою ладонь, повёл меня прочь из кабинета. Его пальцы оказались ледяными.

Мы вошли в коридор, и он отворил дверь в малую гостиную. На диване, где я недавно сидела с портнихой, лежал Михаил. Его кожа была бледной, как мрамор, а тело — абсолютно неподвижным. Рядом с ним стояли двое пожилых мужчин в белых халатах, надетых поверх дорогих сюртуков. Они тихо, но горячо обсуждали что-то важное.

— …не стабилизируем энергетику, он не выйдет из комы! — говорил один, с седой бородкой клинышком.

— Без алтаря любые вмешательства — паллиатив! — парировал второй, лысый, с умными, усталыми глазами.

Отец резко и грубо бросил им что-то, но я не смогла разобрать слов. Я перевела взгляд на брата. И… увидела.

Михаил лежал неподвижно, как изваяние из расколотого мрамора. Из его тела, будто из невидимых трещин, струилась тускло мерцающая линия холодного алого пламени, медленно исчезая в полу. Словно кровь. Магическая кровь рода.

Я посмотрела на отца. От него тоже исходили такие же алые, угасающие потоки. Окинула взглядом комнату. Всё вокруг было пронизано этой сетью холодного огня. Он струился по стенам, стекал с потолка, вытекал из каждой трещины в штукатурке. И все эти потоки, подобно рекам, несущим воду к океану, устремлялись в одном направлении. Вниз. В подвал. К алтарю.

Не произнеся ни слова, я вырвала руку из отцовской ладони и бросилась бегом из комнаты. Я слышала его оклик, голоса врачей, но это все не имело значения.

Лестница. Коридор. Ещё лестница, ведущая в цокольный этаж. Воздух здесь был ещё гуще, гарью и кровью. На полу тесного коридора, вывороченная взрывом, лежала массивная дубовая дверь в алтарную. Я переступила через неё.

Внутри было тесно от людей в чёрной униформе. Они что-то замеряли, фотографировали на странные устройства, похожие на камеры с хрустальными линзами. В центре комнаты, на возвышении, стоял родовой алтарь Ласкиных. Белый камень, похожий на расколотый орех, был разделён на три неравные части. Всё вокруг было в саже. Запах здесь был настолько сильным и тошнотворным, что у меня закружилась голова.

Я осторожно обходила незнакомцев, не обращая на них внимания, и сосредоточилась лишь на алтаре. Внезапно передо мной открылась картина, которая заставила моё сердце замереть.

Сердце дома, алтарь, оставалось живым. Он пульсировал, как израненное существо, тщетно пытаясь сдержать неизбежное. Алые потоки, текущие со всех уголков дома, вливались в его трещины, стремясь залатать их и сохранить жизнь. Но алтарь истекал этой жизнью. Из самой большой трещины в его центре, пульсируя, выплёскивалась вон та самая алая, холодная энергия, но теперь она утекала не в дом, а куда-то вниз, в землю, словно в бездонную воронку.

Я быстро подошла, не обращая внимания на неодобрительные возгласы и предостерегающие взгляды. Наклонившись, я тут же увидела причину.

В самый центр алтаря, в точку, где сходились все энергетические потоки, был вбит клинок. Длинный, тонкий, сделанный из чего-то аспидно-чёрного, матового, поглощавшего свет. Он был похож на осколок ночи. И с жадностью, ненасытно сосал ту самую алую силу, вытягивая её из камня, из дома, из моей семьи.

Почему никто другой не видел этого? Они ходили вокруг, смотрели на физический камень, а этого… не замечали!

Я потянулась пальцами к клинку, охваченная единственным желанием — вырвать его, остановить этот ужас.

Но моё запястье перехватила сильная, твёрдая рука.

Я обернулась. Рэм. Рядом с ним стоял мрачный Василий.

— Что ты видишь? — голос князя был спокоен и строг.

— Там… — я махнула рукой в сторону алтаря, почему-то вдруг отчетливо вздрогнув от прикосновения его пальцев. — Нож. В камне. Чёрный. Он пьёт… силу? Нашу силу.

Рэм внимательно посмотрел на меня, потом на алтарь. Он ничего не видел. Но, вновь бросив короткий взгляд на меня, быстро кивнул кому-то из сотрудников ИСБР, стоявшему поодаль.

— Почему никто больше не видит? — тихо спросила я, глядя на Василия.

Брат тяжело вздохнул:

— И не должен. Видеть это могут только Ласкины, чья магия связана с алтарём. Но нас всех магически ослепили. В разной степени, но… похоже, лишь ты осталась зрячей.

К нам бесшумно подошёл Волков. Он отодвинул Василия лёгким движением плеча и присел на корточки рядом со мной, его взгляд был острым и цепким.

— Где? — коротко бросил он.

Я осторожно протянула руку, указывая на центр раскола. — Вот там. Торчит из камня.

Он тут же схватил меня за запястье, не давая приблизиться.

— Не трогать! Ждём моего артефактора. Он в пути.

— Там… Мише всё хуже, — возразила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия. — Я вижу, как из него утекает жизнь. Можно я… можно я выпущу свою Тень? Может, она…

Мужчины молча переглянулись. Я ясно видела, что Волков был категорически против — его лицо стало каменным. Василий смотрел с тревогой и нерешительностью. И только Рэм… Рэм смотрел на меня. Не на Волкова, не на алтарь, а на меня. И в его взгляде не было насмешки или сомнения. Был холодный, трезвый расчёт.

— Раз уж она единственная, кто замечает это, — тихо произнёс он Волкову, — следовательно, её инструмент — единственный, который у нас есть. Риск оправдан.

Волков замер, оценивая. Его взгляд скользнул по моей руке, по Василию, по решительному лицу Рэма. Наконец, он резко кивнул.

— Только тень. И только под нашим наблюдением. Никаких прямых контактов.

Мысленно помолившись всем местным богам, о существовании которых я до сих пор не была уверена, я обратилась к Пакости. «Подойди. Посмотри. Помоги, прошу».

Из складок моего испачканного платья, ставшего вдруг ужасно нелепым, выскользнула моя Тень. Но теперь это была не облезлая бестия, а крупный, размером с крупную собаку, зверь с белоснежной, лоснящейся шерстью. Встав на задние лапы, она могла бы дотянуться мне до пояса.

Пакость насторожилась. Её нос задрожал, уши навострились. Она сразу же уставилась именно в ту точку, где был клинок, и её шерсть на холке встала дыбом. Хвост распушился, превратившись в плюмаж. Она громко, недовольно затрещала, издавая звуки, похожие на стрекот сороки.

Она быстрым галопом промчалась вокруг разрушенного алтаря. Я наблюдала, как при её появлении алые потоки, струящиеся к алтарю, внезапно вспыхивали, словно реагируя на её присутствие.

Я рвано вздохнула, чувствуя, как силы покидают меня. Руки крупно дрожали. Тут же на мои плечи лёг тяжёлый, тёплый китель Лазаревского мундира. Рэм стоял сзади, его руки ненадолго сомкнулись на моих плечах, давая опору. Бросив взгляд на него, я мысленно отметила крупные, сложные руны, выступившие на обнажённых запястьях мужчины.

Пакость трещала, шипела, встряхивалась. Она была явно взбудоражена и не находила себе места. Волков, наблюдая за этим, уже начал скептически пожимать плечами и с сочувствием смотреть на Василия, словно говоря: «Я же предупреждал».

В тот момент, когда моя надежда уже было начала угасать, Пакость преподнесла нам сюрприз.

Она внезапно рванулась вперёд, будто охотясь на живую добычу. Одним стремительным, точным движением Пакость схватила невидимый для других чёрный клинок, и её зубы с оглушительным хрустом сомкнулись на нём. Раздался звук, похожий на раскалывающийся лёд. Она резко мотнула головой, выдернула нож из камня и, не позволяя ему упасть, со звучным хрустом разломила его пополам зубами и… проглотила.

Волков застыл с полуоткрытым ртом, глядя на тень. Наверное, стоило испугаться, подумала я отрешенно. Но сил на эмоции просто уже не оставалось.

Эффект был мгновенным.

Алтарь озарился ярким светом. Это был не холодный, алый оттенок агонии, а тёплое, золотисто-белое сияние жизни. Он пульсировал, и чистая, алая энергия, словно живая кровь, распространялась по всем «сосудам» дома в обратном направлении — от алтаря к его обитателям.

Светильники в коридоре за алтарной замигали, потом загорелись. Очень тускло, неровно, но загорелись.

С моей груди словно сняли огромный груз, который давил на меня, как бетонная плита. Воздух вновь наполнил лёгкие, и я смогла дышать полной грудью. Закрыла лицо руками, и всё, что копилось во мне эти ужасные часы — шок от бала, страх, отчаяние, ужас, — вырвалось наружу. Я зарыдала. Громко и безутешно, по-детски. Почему? Похоже, что организм юной Агаты, её интенсивные гормональные изменения и напряжённое психологическое состояние взяли верх. Я, взрослая женщина, сидела и рыдала, как девочка, не в силах остановиться.

Кто-то обнял меня, затем осторожно поднял на руки. Я не видела, кто это был, уткнувшись мокрым лицом в чужой мундир. Меня несли очень бережно, и сквозь рыдания я ловила обрывки фраз.

— …усыпите её, — послышался над головой чей-то мужской голос. Рэма? Волкова? — Девочке слишком сегодня досталось. Алтарь она запечатала.

— Как?! — это был потрясённый, срывающийся голос матери. Я почувствовала её приближение.

— Вам крупно с ней повезло. Не сломайте…

На этих словах на моё лицо легла тёплая, знакомая, пахнущая лавандой материнская ладонь.

— Спи, дочка, — тихо сказала Ольга. — Спи. Всё будет хорошо.

И я заснула. Погрузившись в чёрный, бездонный сон, где не было ни поцелуев, ни бала, алтарей, ни клинков, ни слёз. Только тишина.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Дата: Утро после катастрофы.

Наблюдение №1: Мир не рушится громко. Он осыпается тихо, как пыль с потрескавшейся штукатурки. Самые страшные катастрофы происходят не с грохотом, а с шёпотом — шёпотом врачей у постели брата, скрипом сапогов чужих людей в твоём доме, тиканьем часов, отсчитывающих время, которое может быть последним.

Наблюдение №2: Боль имеет не только запах, но и цвет. Холодный, алый, угасающий. Я видела, как он истекал из моего дома, из моей семьи. И вижу сейчас, даже сквозь сонную одурь, — тусклые, едва теплящиеся нити, которые всё ещё тянутся к алтарю. Он запечатан, но не исцелен. Рана ушита, но организм обескровлен.

Гипотеза: Атака была целенаправленной и изощрённой. Клинок — не просто орудие разрушения, а вампирический артефакт, настроенный именно на магию Ласкиных. Катенька была не причиной, а разменной монетой, «козлом отпущения», чьей смертью прикрыли истинный механизм. Вопрос: кто мог создать такой артефакт и, главное, как его внедрили в самую сердцевину нашей защиты?

Личная нота: Я была не готова. Можно сколько угодно злиться на себя за слёзы, за эту истерику. Но, оглядываясь назад, понимаю — это был необходимый сброс давления. Тело семнадцатилетней девушки не выдержало бы такого удара без последствий. Слёзы стали клапаном. Сегодня утром я чувствую не стыд, а ледяную, кристальную ясность. И ответственность. Я — единственная, кто видит рану. Значит, я — единственная, кто может найти того, кто её нанёс.

Вопрос: Что теперь с Пакостью? Проглотив артефакт, она... изменилась? Стала сильнее? Или теперь носит в себе часть той угрозы, что была направлена против нас?

План:

Узнать о состоянии Михаила и близнецов. Магическая слепота... что это значит на практике? Поговорить с отцом. Не как дочка, а как носитель уникального дара. Узнать всё, что он знает о природе атаки. Изучить «новую» реальность дома. Что я могу видеть теперь, чего не видел раньше? Продумать разговор с Рэмом. Он был... мне союзником. Почему? Что он знает?

P.S. Когда мир рушится, не ищите логики в обломках. Ищите точку опоры. Ею может стать чья-то рука, не давшая упасть. Всё остальное — песок. Сегодня моей точкой опоры стало осознание простой истины: чтобы стать сильнее, иногда нужно позволить себе разбиться на осколки. А потом — собрать их заново, скрепляя не страхом, а сталью.

⤟⤛⥈⤜⤠

* Слеза феникса — мифический артефакт, конденсированная субстанция очищающего огня и возрождения. В реальности считается утраченным. По слухам, несколько флаконов хранятся в личной сокровищнице Императора.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠