Глава 4. Тень

«Настой для ясности ума: в полнолуние собрать лепестки лунного лотоса, высушить их между страницами гримуара и заварить с мёдом диких пчёл. Пить медленно, представляя, как туман в мыслях рассеивается. Предостережение: не употреблять в присутствии духов-обманщиков — может вызвать излишнюю проницательность». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Сознание возвращалось неспешно. Мягкими, тёплыми волнами, словно морской прилив, осторожно крадущийся к берегу. Первым делом я ощутила твёрдую поверхность под спиной. Потом в ноздри ударил целый букет давно забытых запахов. Пахло мебельной кожей, паркетной мастикой, карболкой и ещё чем-то едва уловимым, но очень навязчивым. То ли лекарства, то ли магические реагенты. Так пах кабинет отца. Ласка это отчётливо помнила.

Я лежала на узкой тахте, укутанная до подбородка кашемировым клетчатым пледом. Края его были так тщательно подоткнуты, что я ощутила себя древней мумией, готовой к последнему путешествию в загробный мир.

Мысленно я пыталась восстановить цепь событий. Утро вчерашнего дня, начавшееся с напряжённого завтрака, переросло в настоящий хаос. Сначала Кира шокировала всех откровением о своей вынужденной помолвке. Затем у меня возник короткий конфликт с Катенькой, который наглядно продемонстрировал всю сложность социально-бытовой иерархии аборигенного общества. Но самое важное было потом: Катя тайно посетила покои Михаила, о чём мой брат, судя по всему, даже не подозревал! Всё это создавало напряжённую обстановку, где каждая мелочь предвещала надвигающуюся беду.

Или это локальное обострение параноидальной тревожности у кого-то. Оставим без дополнительных комментариев…

А потом был провальный ночной поход в подвал за вопящим существом. Видение геомагической структуры нашего дома. И… он. Игорь Валерьевич. Призрак из прошлого, внезапно возникший посреди потайной комнаты, живой и невредимый.

Признаюсь, у меня сложилось впечатление, что во втором акте моей жизни неведомый режиссёр сосредоточился на спецэффектах, позабыв о сценарии. Оставалось надеяться, что этот сюжет не станет заложником зрелищности.

Медленно приоткрыла глаза, давая им привыкнуть к тусклому свету магического светильника. Кабинет князя Андрея Ласкина совершенно не соответствовал моим прежним представлениям о жилище русского высокородного дворянина. Он представлял собой синтез обители учёного-медика и аристократа. Повсюду на стенах висели дипломы Императорской Медицинской Академии, аккуратно обрамлённые в строгие рамы, и… огромная карта Светлорусского Архипелага, покрытая булавками с разноцветными яркими головками. Алые, как капли крови; изумрудные, серебристые. Карта выглядела как подробный план военной операции. Багровые вспышки здесь, зелёные пятна там, и повсюду тревожная россыпь серебряных бусин.

Я смутно помнила, что наш отец был признанным авторитетом в области магически вызванных инфекций. Но лишь глядя на эту карту — батальное полотно войны с невидимым врагом, — я начала осознавать: его работа не ограничивалась теоретическими исследованиями. Он ежедневно сражался на передовой. Это вызывало глубокое уважение.

Письменный стол красного дерева впечатлял своей строгой, тщательно выверенной организованностью. На его поверхности аккуратно размещались стройные стопки документов, подшивки медицинских изданий и чернильный прибор. Каждый предмет находился на своём месте. Лишь сложный бинокулярный микроскоп с блестящими латунными цилиндрами окуляров да несколько разномастных трубок для курения нарушали этот безупречный порядок.

Это место в доме Ласкиных считалось священной, неприкосновенной территорией. Младшим сюда вход был воспрещён, разве что по особому — и, как правило, не самому приятному — приглашению. Последние годы, как мне любезно подсказали обрывки памяти моей юной предшественницы, кабинет и вовсе стал пустующим заколдованным замком.

Видимо, мой визит этой ночью удостоился высшей категории «особых случаев» — «доставлена в бессознательном состоянии с демоном на руках».

Чтобы отвлечься от идиотичности ситуации, я снова перевела взгляд на стену. Светлорусский архипелаг. Бывшая Россия, прошедшая через Великий Разрыв, от которой остались лишь самые стойкие, то есть возвышенные, участки суши. Я теперь проживала на одном из них — острове Валдай, в родовом поместье… князя.

В моём возрасте очень приятно получить неожиданное повышение по социальной лестнице. Хоть какая-то компенсация за необходимость заново переживать все «прелести» юности: прыщики, пустые влюблённости и гормональные бури.

Медленно села, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Только сейчас я заметила, что на мне всё тот же запачканный халат, но на ободранном колене красовался аккуратный пластырь, а ноги утопали в невероятно мягких и тёплых носках явно мужского размера.

Неожиданная забота.

Дверь в кабинет отворилась, и на пороге возник тот, кого в этом мире я пока ещё видела лишь на портретах и в смутных воспоминаниях «той» Агаты. Князь Андрей Ласкин. Мой новый папенька.

Мы были так похожи, что на мгновение я потеряла дар речи. Невысокий, поджарый, порывистый, гибкий. Его глаза, такие же тёмно-карие, как у меня, внимательно и с теплотой изучали порядком потрёпанную дочь через круглые очки в золотистой оправе.

Да, это братья все в мать — этакие былинные богатыри. А мы с отцом были… другими.

Прикрыв дверь, он стремительно пересек кабинет, на ходу регулируя светильники, будто проверяя, всё ли в порядке. Остановившись у тахты, князь наклонился ко мне. Его взгляд выражал беспокойство.

— Mea carissima (лат. «моя дорогая») , — произнёс он с лёгкой улыбкой, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Ты совершила это.

От неожиданности я откинулась на подушки. Голова закружилась. «Моя дорогая» на латыни звучало куда более основательно, чем просто «Ласка».

— Совершила что, папа? — выдавила я, чувствуя себя полной идиоткой. Мозг лихорадочно соображал, куда снова меня занесло.

— Age (лат. «ну же») , — он ласково потрепал меня по плечу, присаживаясь на край тахты. — Не притворяйся. Я всё видел. Вернее, почувствовал призыв Тени. Неосознанный, да? Впрочем, это ничего не меняет.

Тень. Князь произнёс это слово с благоговейным трепетом, почти с придыханием. Так здесь именовали магическое воплощение души, аналогичное фамильяру.

— Я… я ничего не понимаю, — честно призналась я, и голос прозвучал слабо и растерянно.

Отец смотрел на меня с такой непривычной мягкостью, что я невольно забеспокоилась. В его взгляде читалось что-то новое — не привычная отстранённость учёного, а тёплое, почти болезненное участие.

— Не волнуйся, моё дорогое дитя. Первая манифестация Тени всегда сопряжена с истощением. Я сам… что скрывать, целых три дня отходил, представляешь? — Он потер переносицу, сдвинув очки. — И… прости нас с мамой. Мы… очень плохие родители.

Горькая усмешка сама поползла на губы. Ах, папенька, если бы вы знали, какими на самом деле бывают плохие родители. Я-то прекрасно знала. Когда отец — лишь пожелтевшая фотография в маминой шкатулке. Когда мать... нет, она не была плохой. Она просто была. Существовала где-то на периферии жизни, вечно занятая, вечно уставшая. Хотелось ему сказать, что, несмотря на вечную занятость, он всё же был здесь. Но слова застряли в горле.

Отец, словно прочтя что-то важное на моём лице, вдруг поджал губы и отвел взгляд.

— Мы оставили тебя одну в самый сложный момент, — тихо сказал он. — Болезнь, восстановление… У нас не было выбора. Долг нашего рода…

Он замолчал, лишь печально покачал головой. В этот момент передо мной предстал не могущественный князь-маг и не выдающийся врач, а просто измученный мужчина, переполненный сожалением.

Его взгляд встретился с моим, и он коротко усмехнулся. Внезапно он щёлкнул пальцами. В воздухе передо мной вспыхнула и зависла изящная руна, заключённая в огненный круг.

— Umbra, manifesta te (лат. «Тень, явись») , — тихо приказал князь.

И я ощутила это. Сначала по спине пробежала волна плотного, сонного тепла, словно меня погрузили в горячую ванну. Затем это тепло сменилось навязчивым щекочущим ощущением под лопаткой, будто по коже прополз муравей. Из рукава халата, негромко шелестя тканью, показалась изящная белая мордочка с блестящими чёрными бусинками глаз и маленьким розовым носом. За ней вытянулось стройное, гибкое тело, покрытое белоснежной, густой шерстью, сияющей яркими искрами.

Ласка. Очень крупный представитель вида Mustela nivalis . Идеальная, сказочно красивая. Она грациозно скользнула ко мне на колени, свернулась клубочком и хитро уставилась на меня.

А я потеряла дар речи.

— Ecce (лат. «вот», «смотри») , — голос отца прозвучал торжественно. — Познакомься, дочь. Это твоя Тень. Твоё воплощённое «Я». Твой защитник и проводник в мире магии.

Всё было бы прекрасно и волшебно, если бы я не увидела в этих чёрных, блестящих глазах уже знакомое выражение — настороженно-любопытное и до жути разумное. И если бы последняя треть её роскошного хвоста не была… подозрительно голой, будто её кто-то общипал, украсив конец жиденькой серенькой кисточкой.

— Как же… вовремя вы приехали! — неожиданно вырвалось у меня.

— Что?! Sane! (лат. «разумеется») , ты действительно считала, что мы пропустим выпускной бал нашей единственной дочери? — отец снова заговорил, полыхая негодованием. — Как ты могла так подумать?

Именно так я и думала... Наблюдая за тем, как он нервно проводит пальцами по переносице, я мысленно устыдила себя. В предыдущей жизни я никогда не встречала своего отца. Мама всегда избегала разговоров о нём. А теперь передо мной сидел целый князь, маг, многодетный отец и известный целитель, и... Вёл себя нелогично. Для меня непривычно, но так во всём правильно. Дела…

С осторожностью протянула руку и коснулась мягкой шерсти зверька. Тень мурлыкнула, как кошка, и тут же уткнулась холодным носом в мою ладонь. Это было так странно, пугающе и тоже на удивление правильно.

— А где мама? — спросила я, наконец. Внутри всё сжалось от странной, чужой надежды. Ласка соскучилась по родителям. Как и положено любящей дочери.

— Maritimo morbo vehementer laborat (лат. «она сильно страдает от морской болезни») , — отец вздохнул, и его лицо на мгновение помрачнело. — Даже магия бессильна против этого недуга. Но воздух родового гнезда целебен для неё. Обещала присоединиться к нам завтра.

Ничего себе морская болезнь. Отстранённо я вспомнила, что моя мать, Ольга Сонцова, тоже страдала жуткой морской болезнью. Я, наверное, всё-таки тоже была в этом в папеньку…

Пока я размышляла об этом, отец неожиданно посерьёзнел.

— А теперь, mea carissima (лат. «моя дорогая») , — сказал он, прикладывая палец к губам. — Silentium et quies (лат. «молчание и покой») . В кабинете тебя никто не посмеет беспокоить. Никаких вопросов. Пока.

Десятки невысказанных слов застряли в горле. Комната с алтарём. Исчезнувший Ростовский. Странности с алтарными. Судьба того существа из подвала. Всё требовало объяснений, складываясь в тревожную мозаику, где не хватало ключевых фрагментов.

Я открыла рот, но отец тут же покачал головой. В его взгляде читалась решимость.

— Отдыхай, — прозвучало твёрдо, и в этих словах была сталь, не оставляющая пространства для возражений. — Cras (лат. «завтра») . Обещаю.

В этом «завтра» слышалась такая непоколебимая уверенность, что все мои протесты разбились о неё. Он не отмахивался от меня — он отмерял время. И по напряжённой складке у рта было ясно: отсрочка давалась ему не легче, чем мне.

Коротко кивнув, князь быстро встал, ещё раз ласково потрепал меня по плечу и вышел, оставив наедине с белой лаской и вихрем невысказанных вопросов в голове.

Похоже, моя новая жизнь приготовила мне сюрприз посерьёзнее, чем демоненок в подвале.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Наблюдение №1: Пробуждение так называемой «Тени» кардинально меняет социальный статус внутри семьи.

Наблюдение №2: «Тень» — сущность, явно связанная со спасённым в подвале аберрантом. Сходство во взгляде, манерах, а также форма хвоста не оставляют сомнений.

Вопрос №1 (главный): Почему отец ничего не знает о демоненке? Михаил и другие видели меня с ним в подвале. Они умолчали? Или между отцом и сыном существует некий раскол?

Вопрос №2: Где сейчас Игорь Валерьевич?

Вопрос №3: Что связывает исчезновение портнихи, ночное собрание в подвале и нынешнее странное поведение отца?

Личная нота: осознаю удивительный парадокс. Маленькая Агата буквально трепещет от счастья, когда видит отца. Я же с горечью осознаю, что никогда не смогу поведать ему, что его настоящая дочь ушла из жизни в ту роковую ночь. Не могу понять героинь глупых любовных романов, которые испытывают непреодолимую тягу к откровениям. Зачем? Меня совершенно не тянет обратно, в мрачную реальность того ноябрьского вечера. И уж точно нет соблазна рассказывать о себе. Никому. Тем более — этим несчастным её родителям, которые смотрят на меня с такой надеждой.

Резюме: Из пассивного наблюдателя я превратилась в активный элемент уравнения, но правила этой игры мне до сих пор неясны. Количество вопросов растёт в геометрической прогрессии...

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠