Глава 13

Старенький пикап мистера Джонсона, натужно тарахтя мотором, вел их за собой, поднимая с гравийной дороги небольшое облачко пыли, которое тут же оседало на придорожных лопухах. Маша крепко держала руль, сосредоточенно глядя на два красных огонька его стоп-сигналов. Заходящее солнце уже не пекло, а ласково золотило верхушки деревьев и бросало длинные, причудливые тени на дорогу. Они ехали мимо бесконечных рядов кукурузы, уже сухой и шуршащей на легком ветру. В центре одного из полей, словно одинокий страж, застыло пугало в выцветшей клетчатой рубашке и помятой шляпе, провожая их пустым взглядом.

Время от времени им попадались аккуратные домишки с ухоженными лужайками, но чем дальше они отъезжали от центральной улицы, тем реже становились постройки. Возникало странное чувство нереальности, будто они попали в ожившую пасторальную открытку из прошлого века.

Наконец, пикап свернул на узкую проселочную дорогу, ведущую к одиноко стоящему дому. Это был классический фермерский дом, обшитый белым сайдингом, с широкой верандой, опоясывающей его с двух сторон. На веранде стояли два уютных кресла-качалки, а с крыши свисали кашпо с пышной геранью. Мистер Джонсон заглушил мотор, и в наступившей тишине особенно громко застрекотали цикады.

— Ну вот, приехали, красавицы! — пробасил он, с кряхтением выбираясь из-за руля своего видавшего виды пикапа. — Жена уже, поди, все глаза проглядела. Прошу в мой скромный замок!

Когда они поднялись по скрипучим ступеням веранды, дверь дома отворилась, и на пороге появилась улыбчивая, полная женщина в цветастом переднике. Ее руки были испачканы в муке.

— Генри, ну наконец-то! А я уж думала, ты к Биллу заехал посмотреть его корову с телёнком, да взять у него петуний для меня, — проговорила она, с любопытством разглядывая девушек. — Здравствуйте, милые. Я Марта. Заходите скорее в дом, ужин вот-вот будет готов!

— Ох, что вы, миссис Джонсон, не стоит беспокоиться, мы ненадолго, — начала было Маша, но Марта лишь отмахнулась.

— Никаких «не стоит»! Я сегодня готовлю свой фирменный яблочный пирог, у меня тут жареный цыпленок с хрустящей корочкой стынет, бараньи ребрышки в медовом соусе и кукурузная каша со сливками. Неужели вы откажетесь составить нам компанию? Мы нечасто видим в нашем доме такие молодые и красивые лица.

— Да моя Марта готовит отменно, по мне, наверное, и видно, ха-ха-ха! — добродушно рассмеялся Генри, похлопывая себя по внушительному животу. — Но если вы и правда торопитесь, то хоть от домашнего лимонада не отказывайтесь.

Девушки переглянулись и согласились на лимонад. Они прошли в гостиную, обставленную простой, но добротной мебелью. На стенах висели многочисленные фотографии в деревянных рамках: вот молодой Генри с Мартой на свадьбе, вот их дети, а вот уже и внуки. Вся история семьи была здесь, на этих снимках — ярких и выцветших вперемешку. Возле камина стояло большое кресло, накрытое лоскутным одеялом. Атмосфера дома была невероятно уютной и располагающей.

Через несколько минут Генри вынес на веранду поднос с тремя запотевшими стаканами ледяного лимонада и уселся в кресло-качалку напротив девушек. Скрип кресел, стрекот цикад и далекий лай собаки создавали идеальный фон для неспешной беседы.

— Ну, рассказывайте, какими ветрами вас занесло в нашу тихую гавань? — начал он, отпив большой глоток.

Маша, решив не ходить вокруг да около, рассказала, что София — ее тетя, и она приехала, чтобы вступить в наследство и разобраться в прошлом своей семьи.

Веселое лицо Генри Джонсона на мгновение стало серьезным, даже строгим. Он поставил стакан на маленький столик рядом и устремил взгляд куда-то за горизонт, где небо уже окрасилось в нежно-розовые тона.

— София… Эх, цыплятки. Я ведь по ней в юности сох. Она когда приезжала сюда домой, была как неуловимый ветер. Вся такая… недосягаемая. А потом я свою Марту встретил, — он с нежностью кивнул в сторону дома, — и жизнь пошла своим чередом. Но семью Вэнс я хорошо помню.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Знаете, после того, как Лили уехала… ее родители здесь недолго прожили. Помню, как в один день на их лужайке появился знак «Продается». В городе тогда много судачили. Мальчику, сыну их, годика три-четыре было, когда они собрали вещи и тоже уехали. Просто продали дом и исчезли. Куда — никто толком и не знает.

И тут в голове у Маши все встало на свои места. Вот оно. Недостающее звено. Семья уехала из Уиллоу-Крик, и их след затерялся. Цепочка событий, казавшаяся немыслимой, вдруг обрела жуткую, неопровержимую логику. Кто-то из них, возможно, ее дедушка или сам отец, в какой-то момент оказался в России. Так и выстроилась эта немыслимая цепь, приведшая к ее рождению за тысячи миль отсюда.

— А вы хорошо знали Лили? — осторожно спросила Оля, заметив, что Маша глубоко задумалась.

Мистер Джонсон тяжело вздохнул.

— Не так хорошо, как Софию. Но кое-что знаю. Видите ли, девчата… матушка моя, покойница, она у нас тут одна на всю округу доктором была. Ну, знаете, и роды принимала, и от простуды лечила. Я тогда пацаном был, лет десяти, наверное. Любопытный до ужаса. Мне нравилось крутиться в ее приемной, которая была пристроена к дому. Там пахло карболкой и сушеными травами, а на стенах висели старые анатомические плакаты, которые меня одновременно и пугали, и завораживали. Ну и пациенты когда приходили — делились всякими сплетнми. Я ушки на макушке держал, как и сейчас, впрочем…

Он наклонился к ним и понизил голос, хотя на веранде, кроме них, никого не было.

— Я помню, как Лили Вэнс к ней приходила. Несколько раз. Причем не в приемные часы, через парадную дверь, а с черного хода, который вел прямо в мамин кабинет. Я тогда, конечно, мало что понимал. Но помню ее лицо. Она была не просто бледная, она была прозрачная, как будто из воска, и все время плакала. А потом, когда подрос, я сложил два и два. Я почти уверен… девушка была в положении. Беременна.

На веранду опустилась звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом его кресла-качалки.

Маша сделала вежливый глоток. Лимонад и правда был восхитительным — терпкий, с нотками мяты и чего-то еще, неуловимо-цветочного. Но все ее мысли были заняты другим. Она поставила стакан и, набравшись смелости, посмотрела прямо в глаза Генри.

— Мистер Джонсон, а вы… вы не слышали, может быть, Лили говорила… кто был отцом ее ребенка?

Мгновенно повисла тишина. Было слышно лишь мерное тиканье старых часов на каминной полке и далекий, едва различимый стрекот цикад за окном. Генри Джонсон вздохнул и покачал головой. Его лицо стало серьезным, даже суровым. Он медленно провел своей огромной ладонью по лицу, будто стирая с него остатки веселья, и тяжело вздохнул.

— Девочка… — начал он наконец, и его голос стал глуше. — На эти твои вопросы в этом городе никто не захочет отвечать даже спустя столько лет.

— Но почему? — не унималась Маша, чувствуя, как внутри все сжимается от странного предвкушения — как будто к краю тёмной пропасти подошла. — Что в этом такого?

— Потому что это была не просто история юной влюбленности, — Генри наклонился вперед, опираясь массивными локтями о колени. Его стул протестующе скрипнул. — Понимаешь, в те годы наш городок был еще более замкнутым и консервативным, чем сейчас. Все на виду, каждый шаг, каждый взгляд. Репутация была всем. А Лили… она впуталась в историю с человеком, с которым ей не стоило даже рядом находиться.

Он замолчал, подбирая слова. Оля, до этого сидевшая тихо, как мышка, подалась вперед, не в силах скрыть своего любопытства.

— Он был… плохим человеком? — шепотом спросила она.

— Хуже, — покачал головой Генри. — Он был хорошим. По крайней мере, для всех вокруг. Человек с безупречной репутацией, столп нашего общества. Очень влиятельный, с деньгами, с властью… и с семьей. С женой и детьми. К тому же, он был гораздо, гораздо старше Лили.

Маша затаила дыхание. Пазл в ее голове начал складываться в уродливую, пугающую картину. Тайна, молчание родителей, поспешный отъезд…

— У меня нет прямых доказательств, пойми, — продолжил Генри, понизив голос почти до шепота. — Только мои собственные наблюдения. И то — анализировать всё это я стал много позже. Пару раз я видел, как Лили тайком встречалась с этим человеком у старого моста через ручей. Она всегда оглядывалась, была такой… испуганной и счастливой одновременно. А он… он смотрел на нее так, будто она была его собственностью. Честно сказать, мне было любопытно подглядывать за тем, как они целовались, и всё такое…Гхм. Что с меня было взять — мальчишка. Приходил специально, понаблюдать за этой парочкой. Но это длилось недолго: приходить они перестали. После этого я стал замечать, как меняется Лили. Она стала тише, незаметнее. А потом… потом она пропала.

— Но кто это? Назовите его имя! — попросила Маша.

Генри Джонсон медленно выпрямился и снова покачал головой. Его взгляд был полон сочувствия, но в нем читалась непреклонная решимость.

— Этого я тебе не скажу, милая. Прости. Этот человек давно умер, но его семья… его дети и внуки до сих пор живут здесь, в Уиллоу-Крик. Они ни в чем не виноваты. Если я назову его имя, я подниму такую бурю, которая может разрушить жизни ни в чем не повинных людей. А я не хочу брать на себя такой грех. Могу сказать лишь одно: его фамилия была одной из самых уважаемых в городе. И если ты начнешь копать, будь очень осторожна. Ты можешь разворошить осиное гнездо, которое спало много лет. Некоторые тайны должны умирать вместе с теми, кто их хранил.

Он замолчал. Маша и Оля сидели, оглушенные и подавленные. Картина, которую рисовал Генри, была квинтэссенцией жестокости: юная девушка, изгнанная своей же семьей, которая предпочла спасти репутацию, а не собственную дочь. Вэнсы просто выставили Лили за порог — одинокую, беременную, в тот самый момент, когда ей больше всего была нужна их защита.

Мистер Джонсон посмотрел на погрустневшие лица своих гостей, и в его глазах промелькнуло сожаление.

Внезапно он решительно хлопнул себя по огромным коленям, отчего стаканы на столе тихо звякнули.

— Так, хватит о грустном! — его голос снова обрел привычные бодрые нотки. — Засиделись мы тут с вами, а солнце-то садится. Айда, девчонки, покажу вам свое хозяйство! Не все же вам на городские сплетни о прошлом слушать, надо и на настоящую жизнь поглядеть!

Не дожидаясь ответа, он с кряхтением поднялся со стула, который с облегчением скрипнул, освобожденный от его веса. В дверях кухни показалась Марта, вытирая руки о цветастый передник.

— Генри, ты куда это наших гостей уводишь? — добродушно проворчала она. — Я же только пирог из печи достала.

— А мы сейчас, мигом! — подмигнул ей муж. — Проведу небольшую экскурсию, покажу девчонкам наши владения, и вернемся к твоему пирогу. Пусть аппетит нагуляют на свежем воздухе!

Девушки из вежливости согласились и последовали за ним на задний двор. И здесь они попали в совершенно другой мир. Если дом был царством уюта, то двор был царством идеального порядка. Огромный старый дуб раскинул свои ветви над идеально подстриженным газоном. Вдоль забора тянулись грядки с овощами, каждая — словно под линеечку.

— Вот, глядите, — с гордостью начал Генри, широким жестом обводя свои владения. — Тут у меня сарай.

Он распахнул широкие двери, и девушкам открылось настоящее святилище рачительного хозяина. Каждый инструмент — от крошечной отвертки до здоровенной пилы — висел на своем, аккуратно подписанном месте. Лопаты и грабли стояли в специальной подставке, блестя черенками. В углу были аккуратно сложены мешки с кормом. Пахло свежим сеном, сухим деревом и каким-то глубоким, основательным спокойствием.

За сараем находился загон, где мирно жевали траву две ухоженные коровы с лоснящимися боками и невероятно томными глазами. Чуть поодаль, в просторном вольере, деловито копошились куры, а в длинном ряду чистейших клеток сидели пушистые кролики, смешно шевеля носами и ушами. Все было настолько чистым, ухоженным и каким-то правильным, что казалось, будто они попали на страницу журнала об идеальной фермерской жизни.

— Ну а теперь — гвоздь программы! — провозгласил Генри и повел их к небольшому трактору ярко-синего цвета, который стоял под навесом. Он больше походил на большой гольф-кар, чем на сельскохозяйственную машину. — Запрыгивайте! Прокачу вас на самую лучшую смотровую площадку в округе Гиллеспи!

Маша и Оля забрались на сиденье рядом с Генри. Двигатель весело затарахтел, и маленький трактор, подпрыгивая на кочках, покатил их по узкой тропинке, ведущей вверх по склону холма за домом. Ветер трепал их волосы, принося с собой запахи полыни и нагретой за день земли.

Они остановились на самой вершине. И здесь у Маши перехватило дыхание. Перед ними открывался вид, от красоты которого хотелось плакать. Вся долина Уиллоу-Крик лежала как на ладони. Солнце уже коснулось горизонта, и его последние лучи окрасили небо в невероятные оттенки — от нежно-розового до огненно-оранжевого. Внизу, словно нарисованная, виднелась ферма — маленький, игрушечный домик с аккуратными постройками. А вокруг, до самого горизонта, простиралась земля — красная, почти терракотовая, вереском и золотистой травой.

Генри заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно лишь пение вечерних птиц и шелест ветра.

— Ну как? Нравится? — тихо спросил он, и в голосе его звучала неподдельная любовь к этому месту.

Маша не могла ответить, только кивнула. Она просто смотрела, как мир погружается в мягкие сиреневые сумерки. И на душе у нее, несмотря на все страшные тайны прошлого, впервые за последние дни стало удивительно светло и спокойно.