Глава 5

Маша проснулась первой. Светлое утро просачивалось сквозь неплотно задернутые шторы старинного дома тети Софии, но ощущение покоя, обычно присущее сельской местности, было обманчивым.

В воздухе висел невидимый груз, тяжелая тишина, нарушаемая лишь редким щебетом незнакомых птиц за окном и отдаленным шелестом листвы. Маша вздохнула. Вчерашний вечер, находка старого альбома, пожелтевшие фотографии и особенно странные, едва заметные заметки на полях — все это неотступно крутилось в голове.

Она осторожно поднялась и подошла к окну. Бескрайние поля, уходящие к горизонту, где сливались с линией леса, и старый сарай, видневшийся вдали, казались такими же немыми свидетелями, как и стены этого дома. Вокруг дома же как будто сиреневый туман опустился плотным душистым облаком.

Маша повернулась к столу, где лежал альбом. Пальцы сами потянулись к нему. Она медленно перелистывала страницы, её взгляд скользил по выцветшим лицам. Вот групповая пожелтевшая фотография, а на ней снова вырезанная фигурка. И не узнать теперь — каким было выражение лица у этого загадочного человека. Кто это был…И рядом, совсем мелким почерком, карандашная пометка: «Почему о ней никто не говорил? Как так можно вычеркнуть человека?»

Маша нахмурилась. Эти вопросы, словно шепот из прошлого, были повсюду. Под одной из фотографий, где тетя София была еще совсем молодой, серьезной девушкой, красовалось: «Я одна. Разве оно того стоило?» Маша ощущала, как внутри опять нарастает смутная тревога. Это не были просто исторические заметки, как пыталась убедить её Оля. Это были поиски, сомнения, возможно, даже боль.

— Ты уже не спишь? — раздался сонный голос Оли. Она подняла голову, потерев глаза. — Опять этот альбом?

Маша кивнула, не отрывая взгляда от страницы.

— Я не могу отделаться от мысли, что тетя София что-то искала. Что-то очень важное. Эти заметки… они не похожи на обычные исследования. Чувствуешь, как будто она задавала вопросы сама себе, а не для кого-то? — Маша повернула альбом к Оле. — Вот смотри: «Кто знал правду? Почему никто не сказал? Это все так запутанно…» — прочла она вслух.

Оля зевнула.

— Может, это просто её эксцентричность? Ну, знаешь, как у старых людей бывают свои заморочки. Она же была довольно странной.

— Странной — да. Но не сумасшедшей, — возразила Маша. — И эти вопросы… Они не о какой-то мелочи. Они о тайне. Чувствуешь? Как будто она пыталась собрать воедино что-то, что было тщательно спрятано. Умышленно. Это не просто «заморочки». Это ключ к чему-то очень большому. Маша закрыла альбом, но его невидимый вес давил на неё.

Разговор прервал звук подъезжающего автомобиля. Гравийная дорожка зашуршала под колесами, и вскоре у парадного входа остановился уже знакомый большой черный седан. Из него вышел высокий, безупречно одетый мужчина лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой и строгим выражением лица. Мистер Дэвис.

— Доброе утро, мисс Петрова, — произнес он, кивнув головой. Его голос был доброжелательным, но дежурным. Как у телефонного бота-оператора. — Мистер Митчелл, мой помощник, привез оставшиеся документы для оформления наследства. Я приехал лично, чтобы убедиться, что все в порядке.

Он кивнул своему помощнику, который уже выгружал из багажника несколько объемных папок. Маша почувствовала легкое раздражение от его нарочитой пунктуальности и выверенной, вылизанной вежливости. С момента приезда в Америку ей казалось, что все вокруг движется по какому-то невидимому, заранее прописанному сценарию.

Они вошли в дом.

— Мы как раз пытались разобраться во всем этом, мистер Дэвис, — начала Маша, неопределённо обводя рукой дом. — Тетя София оставила нам довольно много… загадок.

Мистер Дэвис едва заметно приподнял бровь.

— Мисс София всегда была дамой со своими… особенностями, — сказал он, усаживаясь в кресло и открывая одну из папок. — Однако все финансовые и юридические дела она вела с образцовой точностью. Недостающие бумаги касаются лишь некоторых формальностей и будут переданы вам после изучения.

Он достал из папки несколько листов, исписанных мелким шрифтом, и протянул их Маше.

— Здесь вам потребуется поставить несколько подписей. Все довольно стандартно. Единственное, что может вызвать задержку, — это настойчивое внимание к имуществу мисс Софии со стороны определенных лиц.

Маша взглянула на него.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем так, — мистер Дэвис поправил очки, — объявилась некая миссис Эвелин Стоун. Она утверждает, что является дальней родственницей по линии матери мисс Софии и претендует на старинные драгоценности. Довольно навязчивая особа, должна заметить. Никаких доказательств родства предоставить она не смогла. Также некий мистер Роберт Миллер, бывший партнер мисс Софии по инвестициям, внезапно проявил большой интерес к земельному участку на восточной границе. Он утверждает, что у него есть некие «устные договоренности» с вашей тетей. Никаких подтверждающих документов, конечно.

Оля переглянулась с Машей.

— То есть, у тети Софии были… проблемы с наследниками?

— Проблемы — слишком сильное слово, — мягко улыбнулся мистер Дэвис. — Скорее, обычные сложности, которые всегда возникают при управлении значительным состоянием. Просто знайте, что подобные претензии могут возникнуть. Мы, разумеется, будем их отклонять.

Маша кивнула, внутренне отмечая имена. Эвелин Стоун, Роберт Миллер… Вот они, первые ниточки. Кто из них мог знать что-то о тайне тети Софии? Или, возможно, именно тетя София узнала что-то о них?

Мистер Дэвис разложил на столе целый ворох документов: банковские выписки, выписки из земельного кадастра, страховые полисы, счета за коммунальные услуги. Маша начала их просматривать: цифры, даты, имена незнакомых компаний — все сливалось в единый поток бюрократической информации. Внезапно её взгляд зацепился за знакомый герб штата Нью-Йорк на одном из документов. Это было свидетельство о смерти тёти.

— Мистер Дэвис, — голос Маши дрогнул, — я ведь ничего не знаю о смерти тети Софии. Что, она просто…умерла от старости? У неё же был такой преклонный возраст, или она болела?

Мистер Дэвис поднял взгляд от своих бумаг. Его лицо стало еще более непроницаемым.

— Нет, мисс Петрова. Вы ошибаетесь, — его тон стал чуть тише, но не менее официальным. — Смерть мисс Софии не была связана со старостью или хроническими заболеваниями. Это была трагическая случайность.

Маша нахмурилась.

— Случайность? Что вы имеете в виду?

— Она упала с лестницы в этом самом доме. Вечером…там указано число. Ночью, точнее, — уточнил он. — Неудачное падение. Смерть наступила мгновенно от травм, несовместимых с жизнью. Эммм… вот заключение коронера. Ничего подозрительного полиция не обнаружила. Все было официально зафиксировано как несчастный случай.

Оля, сидевшая рядом, ахнула.

— Упала с лестницы? Какой ужас!

— Такие вещи случаются. Темнота, потеря равновесия, — мистер Дэвис пожал плечами, в его голосе прозвучало немного пластиковое сочувствие. — Все протоколы были соблюдены. Дело закрыто.

«Трагическая случайность.» Слова мистера Дэвиса эхом отдавались в Машиной голове. — Почему никто не сказал сразу? Это все так запутанно…

Эксцентричная пожилая дама, которая десятилетиями искала какую-то правду, заполняла альбом вопросами, вдруг «случайно» падает с лестницы? В доме, который она знала как свои пять пальцев? Маша подняла глаза на управляющего. Он выглядел слишком спокойным. Слишком уверенным.

— А вы уверены, что не было никаких… свидетелей? Никаких странностей? — спросила Маша, её голос звучал неожиданно твердо.

Мистер Дэвис слегка улыбнулся, и эта улыбка не дошла до его глаз.

— Абсолютно уверен, мисс Петрова. Полиция тщательно все проверила. У нее не было прислуги, и она жила одна. Ничего подозрительного обнаружено не было.

Но для Маши это «ничего подозрительного» звучало громче любого обвинения. Она посмотрела на лестницу, что вела на второй этаж, такую широкую и надежную, и почувствовала, как по её телу разливается ледяная уверенность: тетя София не могла просто так упасть. И эта «случайность» была частью куда более сложной и зловещей игры. И что, если тетя София разгадала свою тайну именно перед смертью?

* * *

1958 г.

Лето обволакивало поместье мягким, сонным зноем, но в комнате двенадцатилетней Софии всегда царила прохлада и нежная дымка сирени. Здесь, в её девичьем мире, всё было пронизано легкостью: воздушные занавески цвета предрассветного утра колыхались от едва уловимого ветерка, отбрасывая на стены причудливые тени; на прикроватной тумбочке в маленькой вазе из богемского стекла стоял скромный букетик лаванды, источающий умиротворяющий аромат, смешивающийся с легкой сладостью вышитых саше. Книги в потертых корешках, кружевные салфетки, маленькие фарфоровые фигурки — каждый предмет шептал о невинности и покое.

Но лицо юной Софии не отражало этой безмятежности. Девочка сидела на полу, скрестив ноги, её маленькие брови были сведены, образуя глубокую складку на лбу, а голубые глаза сосредоточенно вглядывались в пожелтевшие страницы.

На её коленях лежал тяжелый, обтянутый бордовым бархатом альбом — семейная реликвия, хранящая истории, о которых здесь давно перестали говорить. Пальцы Софии осторожно перелистывали страницы, останавливаясь на стершихся от времени черно-белых фотографиях, и каждый раз, когда она делала это, уголки её губ опускались ещё ниже. Она словно пыталась прочитать между строк то, что было стёрто из памяти семьи.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату властно вошла её мать, Элеонора. Её дорогое шелковое платье цвета морской волны шуршало, а на губах застыла привычная маска сдержанного неудовольствия.

— София, опять ты за этим альбомом? — голос матери был сухим, без тени тепла. — Ну сколько можно? У нас же есть новые, с замечательными фотографиями! Зачем тебе эта рухлядь?

София подняла на мать серьёзный не по возрасту взгляд.

— Мама, скажи мне, что же могло произойти? — она ждала ответа на свой вопрос уже не первый год. Элеонора махнула рукой, словно отмахиваясь от чего-то неприятного.

— Мы ждем тебя к обеду. Через пятнадцать минут чтобы была в столовой. И приведи себя в порядок!

С этими словами мать резко развернулась и покинула комнату, оставив за собой тяжелый, удушливый шлейф дорогих духов, который никак не вязался с легким ароматом лаванды. Этот запах, резкий и властный, словно заполнил собой всё пространство, вытесняя нежность и подчеркивая тяжесть на душе Софии. Девочка медленно закрыла альбом, его бархатная обложка неприятно скрипнула. Она поднялась, аккуратно засунула альбом под подушку, словно пряча не только его, но и свои мысли, затем поправила белоснежный передничек своего скромного сиреневого платья и, опустив взгляд, направилась вниз, к столовой, где её ждала другая, куда менее уютная реальность.