Глава 10. Сандра

Я выспалась. Странно даже, учитывая, как сложно и страшно было засыпать. Открыла глаза — обычное серое утро, каких было множество в моей жизни. Что-то бьется, пытается постучать в окна — то ли снег, то ли дождь, но тройной стеклопакет пропускает только лёгкий шорох. И время — одиннадцать уже, даже и не утро, полдень скоро.

— Люба! — крикнула я выходя из комнаты.

Тишина — ожидаемо. В доме не было никого кроме меня и чердачного призрака. Но тем не менее я прошлась по всем доступным мне комнатам и привычно уже поскреблась в запертую дверь. Села есть борщ и пирог — может, хоть бока нагуляю и отосплюсь. Мельком глянула в окно и увидела проходящих по мокрой дороге людей. Парочка, шли за руки. Наверное, туристы. Изучали центр и забрели вот так далеко в тупик в поисках интересных достопримечательностей.

— Стойте!

Верещала я зря, из дома бы меня все равно не услышали. Я бросилась к дверям. И заперлась же, как назло, на внутренний замок и на щеколду. Пока открыла пара уже удалилась, все так же держась за руки. Я побежала прямо босиком, и подмёрзшая за ночь трава больно колола холодом мои голые ступни. Вцепилась в металлические прутья забора.

— Стойте! — вновь крикнула я. — Помогите, пожалуйста! Вызовите…кого угодно! Полицию, пожарных!

Меня не слышали или не хотели слышать. Быть может виной тому нахлобученные на головы капюшоны. Я вслед им смотрю и мне плакать хочется. Мне нужно вырваться из этого излишне гостеприимного дома. Мне нужно вернуть телефон. Мне нужно перевести денег своим кредиторам. Это единственное что держало меня на плаву многие годы — осознание того, что долги надо платить.

Я понуро вернулась в дом. Надела теплые носки, тапочки. Затем еще и халат накинула и решительно уцепилась за тяжелое кресло. Мысль была дурной, но других идей у меня не было. Я пыхтела, кряхетела, толкая дорогое тяжелое кресло к выходу из дома. Дотолкала. Затем вытолкала. Если дома, по плитке и паркету кресло пусть и скрипело, но послушно ползло вперед, то на улице все стало куда сложнее. Но своего я добилась и вскоре кресло красовалось посреди лужайки.

А затем я достала зажигалку из кармана и с некоторым удовольствием ею чиркнула. Видела бы меня моя мать… хотя она бы разочаровалась мною уже давно. Славно, что она ушла в неведении, не застав меня такой разбитой, без ребенка и мужа мною потерянных, без смысла и цели, жгущую на улице кресла.

Будь это кресло из моей настоящей нищей жизни, она горело бы весело и задорно, разбрызгивая искры дешевой синтетики и чадя в небо черным дымом. Дорогое и благополучное кресло гореть отказывалось. Нет, вначале оно пыталось и даже почти занялось, но затем умерило пыл и гореть отказалось. А начавшийся дождь поставил крест на моих начинаниях, хотя я до последнего надеялась, что несчастное кресло будет гореть так жарко, что кто нибудь вызовет пожарных.

— Оставайся тут, жертва обстоятельств, — махнула я креслу рукой и вернулась в дом порядком продрогнув.

Стремянки у меня не было и взяться ей было неоткуда. Еще через час я уже доподлинно знала, что не могу перелезть через забор установив рядом с ним стол, а сверху стул, чуть не погибла насадившись на пики забора, а затем вовсе упала вниз, к сожалению, внутрь участка.

Уже вечерело — прошел еще один бессмысленный и беспощадный день. К ночи я убедилась — скорее всего я останусь здесь навсегда. Такая глупая будет кончина, в самом сердце города миллионника. Ночь я встречала у запертой двери, которая, как мне казалось, вела в самое сердце дома — к его тайнам. Передо мной лежали все ножи, молотки и прочие, найденные мною на кухне инструменты. На двери красовались царапины, сколы, небольшие вмятины, но ни одна из них н страшное помогла мне проникнуть внутрь. Я была измучена и обессилена. Мне даже страшно уже не было, явись ко мне привидение несчастной виселицы, я бы и не вздрогнула, а попросила ее показать мне, как выйти. В конце концов мы, женщины, должны поддерживать друг друга.

Я пыталась взломать чертову дверь несколько часов. Под конец я просто била по ней кулаками так, что ссадила их в кровь, а затем пнула железное полотно ногой. Ступню пронзила боль, я тяжело опустилась на пол всхлипывая. Нога пульсировала болью, центр которой гнездился где-то у основания голени. Всхлипывала я насухую, словно слезы закончились, я сама себе напоминала ребенка, который истерит из принципа, во чтобы то ни стало настояв на своем.

Когда истерика сошла на нет, я так и осталась лежать на полу, глядя на крашеной белой краской потолок кладовой. Повернула голову, увидела полку со стоящими на ней бутылками вина. Смотрели она призывно, нашептывая, что можно просто забыть о своих принципах, о презрении которое вызывают у меня люди топящие печали в алкоголе. Забыть, протянуть руку, взять бутылку, вытащить пробку зубами, а потом пить и пить, до тех пор пока забвение с головой не накроет. А если не хватит — взять еще одну и повторить описанное выше.

Но я не стала. Я закрыла глаза, противясь соблазном и отсекая мысли, а потом…потом я уснула. Прямо на холодном полу кладовой, с раскиданными вокруг ножами. Я не уснула даже, меня словно не стало. Ни одного сна я не видела в своем небытии. Открыв глаза я увидела все тот же потолок, полки с вином и равнодушный электрический свет щедро разлитый вокруг. Я даже не знала, сколько я проспала и какое сейчас время суток.

Я замерзла. Тело мое затекло и замерзло, нога при попытке встать вновь обожгла болью. Я села пытаясь собрать мысли в кучу, оттолкнула от себя один из валяющихся рядом ножей, а затем подняла взгляд.

Дальше было по порядку — сначала я округлила глаза. Затем — округлила рот выдав негромкое “О”. Дверь была открыта. Нет, скорее оперта — показалась щель в сантиметр шириной и зев ее манил глубокой темнотой и тайнами.