Глава 16. Прозоров

Она так спокойно говорила об этом всем — словно не о себе, словно фильм пересказывала. Надо сказать, очень страшный фильм. А мне — снилась потом всю ночь. И сны такие мутные, вязкие. Четко помню только один момент. В нем Сандра сидит в больничной палате в драном казённом халате, колени сбитые. В руках — младенец в казённой же пелёнке. Она так яростно прижимает его к себе. А он вдруг рассыпаться начинает, буквально в пыль. Сандра кричит в последней отчаянной попытке прижать его к себе, но невесомая пыль утекает сквозь пальцы.

А я — иду к ней. Своими ногами, как когда то раньше. Хочу утешить, но не могу найти слов, да и голос мне не подвластен, изо рта вырывается лишь хрип. Я в отчаянии. Я не могу ее спасти. Я не могу помочь той, что дорога мне пуще моей жизни. И тогда я делаю нечто совершенно невероятное. Я протягиваю ей то, что держал в руках. Ребёнка, другого ребенка.

Проснулся я в холодном поту, повернул на бок свое непослушное тело, попытался унять бешеное сердцебиение. Приснится же…начинался новый день, проникал незваным в комнату через приоткрытые шторы. Я встал, хотя встал громко сказано. Втащил себя на коляску, заставил полноценно умыться. Затем оглядел свою обитель затворника. Сандра права — здесь невыносимо.

Первым делом я открыл окна, впуская морозный колкий воздух. Затем развернул один из пакетов в рулоне. Закидывал в него все — и порванные книги, и битую посуду, и коробки от доставленной коллекции еды, и пустые бутылки, которых было много. Работал медленно — подъехать, наклониться, подобрать. И так снова и снова. Кололо в пояснице, ноги болели так, что тянуло все бросить. И я ли это, великий и могучий Прозоров почти ползаю по полу с пакетами?

Через пару часов набралось семь полных мешков. Последняя бутылка закатилась за кровать и в попытке достать ее я переусердствовал и выпал из коляски, больно ушибив локти. Лежал на полу, разглядывал клочья пыли под кроватью и думал, не заплакать ли. По детски зареветь, размазывая по щекам слёзы, позвать маму…

— Мама не придет, — жёстко сказал себе я, повернулся на спину, разглядывая потолок. — Ты и в детстве ей не особо нужен был. Насильно мил не будешь, Коля.

Мама ушла. Давно нужно было отпустить ее. Она всегда была сама по себе, где-то в своем мире, своих грёзах. Мы так и не смогли спасти или хотя бы полюбить друг друга, хотя я точно знал, где-то глубоко внутри меня тот самый восьмилетний шалопай Коля все так же ждет, когда мама его обнимет.

Я закрыл глаза, отпуская неожиданно закипевшую ярость, не позволяя ей крушить все вокруг, как частенько бывало в последние месяцы. А затем…затем потянулся, взял эту самую последнюю бутылку, засунул ее в мешок и вновь вскарабкался в коляску.

Вывозил мешки битый час. За одну ходку — один мешок. На лифте, через подвал, мимо машин в которых уже никогда не сяду за руль. Через открытые ворота гаража, затем по промерзшей дорожке до мусорных баков. На последнюю ходку услышал Сандру, она меня окликнула, и сердце застучало, как когда-то тогда, в девятом классе.

— Обедать будешь?

Я не жрал почти эти месяцы. Мать пыталась что-то, да мне все равно было. Чаще всего я питался алкоголем, аппетита почти не было, похудел килограмм на двадцать. А вчера поужинал с Сандрой, и теперь вот снова в желудке требовательно урчит.

— Давай, — согласился я.

— Руки мой.

Пирогом с мясом на весь дом с час уже точно пахло. Теперь Сандра разрезала его на порционные куски, разливала чай. Красивая такая — смотреть больно. Больно и сладко.

— Вкусно, — сказал я.

А Сандра…

— Я не буду извиняться за то что вчера наговорила, — начала она. — Я могла бы сослаться на алкоголь, но не буду. Я решила это рассказать и рассказала. Ты не должен меня жалеть.

— Я тобой восхищаюсь, — честно ответил я.

— Идиот, — резюмировала Сандра.

И подложила мне еще кусок пирога. После сытного обеда тянуло спать, но я упрямо тащил наверх моющий пылесос, весящий килограмм десять точно. Господи благослови создателя лифта. На то, чтобы пропылесосить комнаты и холл мансарды у меня ушел весь остаток дня. Не раз, не два я хотел послать все нахер. Но продолжал. Сам не знал зачем. Может, устал медленно деградировать и разлагаться? Захотел что-то поменять? Или просто хотел показать Сандре, что я не такой слабак, как ее муж, я сильнее?

Сандра поднялась ко мне вечером — позвать на ужин. Я боролся с постельным бельём. Сдёрнуть старое и отвезти вниз в прачечную я смог, а вот засунуть в чистый пододеяльник одеяло стало настоящей проблемой. Она встала в дверях оглядывая комнату.

— Ты молодец, — сказала она. — Я впечатлена.

У меня сердце снова где-то гулко ухнуло в груди. Я был совершенно неизбалован такой вот немудреной похвалой. От матери так и не дождался, а теперь вот…

— Спасибо, — отозвался я.

— Помочь?

— Сам, — заупрямился я, хотя этот пододеяльник ненавидел уже всеми фибрами души.

Потащил за угол, сжал его зубами, чтобы не выскочил, проклятый, выглядя, должно быть, очень нелепо. Потянулся всем телом за вторым углом, а Сандра вскрикнула.

— Стой!

— Что такое? — выпустил я из захвата зубов злосчастный угол.

— Ты…нога…ты что не видишь, что когда тянешься вперед переносишь вес тела на ногу?

— Не замечал, — неуверенно сказал я.

— Ну-ка пошевели ступней.

— Да они всегда немного шевелились, особенно правая, но толку от этого ноль.

— Не спорь с полумедиком. Руку дай.

Я так растерялся, что дал ей руку. И потом второе. Пододеяльник выпал и скатился кучей вниз, перемешав внутри себя все углы одеяла. Руки у Сандры — холодные. Пальцы так даже ледяные. Надо термостат прибавить, мороз на улице…

— И что теперь? — недоуменно спросил я, держа ее за руки.

Хотя, если быть честным, я так хоть всю жизнь провел бы.

— А теперь вставай, — легко сказала она.

Так легко, словно перед ней горная козочка, а не инвалид колясочник. И потянула на себя.

— Тяжело, — остановил ее я. — Тебе тяжело.

— Глупости, — фыркнула она. — Я же сиделка. Мне людей не привыкать тягать, а в тебе одни кости остались. Вставай немедленно!

Я видел, как ей тяжело. Ей нужно было помочь. И только ради помощи ей я толкнул свое неподатливое тело вверх. Она подхватила, потянула, меня качнуло, но она удержала меня в вертикальном положении.

А я…я орать хотел. Я не вставал на ноги уже много месяцев — до этого, в реабилитационном центре тоже заставляли, поднимали, но я перестал верить и в реабилитацию, и в себя. И ноги мои обожгло болью, словно тысячи игл одновременно вонзились в мои бесполезные ноги.

— Больно? — спросила Сандра.

— Да, — хрипло выдохнул я.

— Больно, это хорошо. Больно лучше, чем никак.

И закинула себе на плечи сначала одну мою руку, потом вторую. Сама приобняла за туловище, удерживая на весу. Колени мои подгибались, я никак не мог их контролировать, но Сандра обнимала меня и я стоял.

— Умница, — еще раз похвалила меня. — А ещё большей умницей будешь, если сходишь в душ, от тебя уже попахивает.

Я улыбнулся куда-то в светлую девичью макушку — уж от нее то пахло восхитительно.