Глава 8. Люба

Когда он нашел ее, она не пила уже год. Не потому, что закодировалась, лечилась, мучилась ломками по алкоголю пытаясь завязать. Просто поняла однажды проснувшись, что алкоголь больше не приносит ей того успокоения, что приносил раньше.

— Наверное, рано или поздно это должно было случиться, — пожала плечами Люба.

Потом повернулась на бок и поняла, что спит не одна. Их много было, этих безликих мужчин. Они летели к ней, как мотыльки в ночи на свет пламени. Когда то она сама легко меняла одного за другим, затем возраст делал свое и привередничать не приходилось — мужчины стали оставаться подолгу. У Любы не было сил и желания искать кого-то нового. Просто она знала кое что. Так же, как не спасал больше алкоголь, не спасали больше мужчины. Она всю жизнь перебирала их, одного за другим, пытаясь хотя бы раз ощутить то самое упоение, что когда-то в молодости, в объятиях любимого смуглого мальчика, но нет. Единожды испытав любовь Люба так и не нашла ее ни в ком больше, хотя так старалась.

Самое смешное — она даже не помнила, как он выглядит. Больше тридцати лет прошло, любимое лицо стерлось в памяти, покрылось пылью забвения. Лица его не помнила, а все равно любила, год за годом, словно повинность отбивала.

— Ненавижу, — тихо сказала Люба спящему рядом мужчине.

Она всех их ненавидела, каждого. Люба тяжело поднялась и прошла в ванную. Зеркало не было огромным, но скинув халат и сделав шаг назад она принялась пристально разглядывать свое нагое тело, осознавая вдруг, как постарела за все эти потерянные годы. Смотрела и говорила сама себе — красива, все равно красива. От того и желающих провести рядом несколько ночей всегда хватало. И тело перешагнувшее пятидесятилетний рубеж все еще было стройно, и грудь, несколько погрузневшая, была красива. От этой мысли Любе стало немного легче — главное, не смотреть в глаза своему отражению, в них не просто годы, в них миллион прожитых жизней.

— А какой он, мой мальчик? — прошептала Люба. Включила воду горячую и вскоре отражение заволокло паром. — Мой мальчик уже стар, невероятно. Мы постарели, а любовь моя нет.

Тогда она вымылась горячей водой, на пределе терпения, словно пытаясь мочалкой с себя содрать все накопленные грехи. Затем собрала пустые бутылки на кухне и отволокла их к мусорному баку. Затем — так же поступила с мужчиной. С ним было сложнее. Он не хотел уходить. Ему нравилось тело Любы, немудренный уют ее квартиры, капуста, которую та тушила вчера на ужин. Но жизнь закалила Любу и она все же выкинула мужчину на лестничную площадку, кинув вслед его ботинки.

А потом он нашел ее. Ее мальчик, ее сын, так похожий на своего отца. Только глаза с его лица смотрели злые — Любины. Люба не знала даже, любила ли его. Раньше даже казалось, ненавидела. От того, что забеременела так не вовремя. Что не смогла сделать аборт. Что не смогла стать хорошей мамой. Что он рядом, мальчик так похожий на своего отца, а любимого мужчины нет.

— Здравствуй, — сказал ее сын входя. — Мать.

— Здравствуй, — ответила она. — Сын.

Она пыталась объяснить ему, что ее не надо спасать. Что бесполезно, что не получится, что не пьет она второй год. Он не слушал. Он хотел её спасти. Хотел быть нужным. Возможно даже — любимым. И Люба уступила. Она позволила себя спасать. Позволила привезти в этот город, в котором она никого не знала, в этот огромный чужой дом. Ночами лежала без сна и пыталась вспомнить своего сына маленьким. Иногда получалось. Он был таким… Невинным и нежным. Тёмный пушок волос на голове. Светлые глаза. Он всегда смотрел на Любу, когда сосал ее грудь. Внимательно, не моргая. Сосал, пыхтел, сжимал маленькие кулачки и смотрел. Даже когда засыпать начинал и заволакивало сном, все равно с усилием распахивал отяжелевшие веки и смотрел. Так, словно боялся, что нерадивая мать вот-вот оставит его и сбежит.

А Любе хотелось. Его взгляд терзал ей душу. От того и перешла она на бутылочки вскоре, покупая у бабушек козье да коровье молоко. А потом и вовсе вручила воспитывать ребенка своей бабке — ее как-то подняла и внука поднимет.

Люба так и не научилась его любить тогда, а теперешний, сильный и высокий, под самый потолок сын ее пугал. Так же, как его город и его дом. Но она чувствовала вину за того сероглазого недолюбленного малыша и оставалась. Даже когда все переменилось, и спасать уже нужно было его.

А теперь, когда в доме появилась любопытная светлоглазая девица, все стало иначе. Люба играла отведенную ей роль в спектакле, устроенном сыном и недоумевала — зачем так? Девица была милой. Смазливой. Умной, наверное. Только глаза потухшие, как у самой Любы, как у ее сына.

— Сборище душевных инвалидов, — фыркнула она.

Но девице была рада, пусть та и следила за ней ночами, да с вопросами лезла. Все не одной сидеть в темнице, глядя в окошко на мокрый газон и редкие, проезжающие мимо автомобили. Сбежать хотелось, да совесть не позволяла, вина, а еще — ключей не было. А теперь почти были — девица их вовсе не охраняла, лежали себе в комнате на виду.

— Ну и зачем ты тут? — мрачно размышляла Люба, глядя на то, как споро режет овощи на салат ее новая соседка. — Сериалы смотреть и в карты играть? Смешно.

Несколько дней Люба думала. Девица тут была неспроста. И все что было вокруг замерло, словно на стоп кадре. Ситуацию нужно было развивать. И Люба знала, как это сделать. Следующей ночью, когда девица уснет, только по настоящему, а не сунув под одеяло плед, Люба сопрет у нее ключи. А затем просто уйдёт, заперев калитку и оставляя позади и дом с его секретами и девицу.

— Авось что и получится, — подумала Люба и потянулась за карточной колодой.