Глава 27

Утро выдалось пасмурным, но тёплым. Я оделась в простое дорожное платье, взяла корзину с хлебом и сыром (Жанна настояла) и села на телегу, которую правил Мирк. Жерар поехал верхом на единственной лошади, которую мы когда-то выходили.

Дорога до дальних деревень заняла около часа. Сначала петляли лесом, потом выехали на поле, за которым темнели крыши. Я смотрела по сторонам — земля была жирной, чёрной, готовой принять семена. Но вокруг — ни души. Только птицы в небе.

— Вот, леди, — Мирк натянул вожжи. — Приехали.

Деревня встретила нас тишиной. Дома стояли кривые, с просевшими крышами, заколоченными окнами. Но кое-где уже дымились трубы — новые жители взялись за дело.

Мы въехали на улицу. Первым нас заметил Жак — тот самый столяр, что говорил от имени всех. Он шёл нам навстречу, вытирая руки о передник.

— Леди Анна, — поклонился он. — Добро пожаловать. У нас уже порядок.

— Покажешь? — спросила я, спрыгивая с телеги.

Он повёл нас по деревне. Дома, которые ещё вчера казались нежилыми, теперь оживали. В одном чинили крышу — мужики сколачивали стропила, перекликались, шутили. В другом вставляли новую дверь — её сколотили из старых досок, но держалась крепко.

— Моя работа, — с гордостью сказал Жак.

— Хорошая, — похвалила я.

Мы зашли в третий дом. Женщина с младенцем на руках растапливала печь — дым шёл в трубу, не в избу. Я похвалила. Она поклонилась, заулыбалась.

— Как зовут? — спросила я.

— Марта, леди. А мужа моего — Луи. Он там, — она махнула в сторону леса, — дрова рубит.

— Дрова нужны, — кивнула я. — Зима холодной будет.

— Будет, — вздохнула она. — Но мы готовимся.

Мы вышли на улицу. Жерар разговаривал с группой мужчин — они стояли у колодца, правили сруб. Вода была чистая, холодная, пить можно.

— Колодец углубили? — спросила я.

— Да, леди, — ответил высокий парень с веснушками. — Метра на два. Теперь воды хватит на всю деревню.

— Молодцы.

Я обошла почти все дома. Везде кипела работа. Кто-то чинил крышу, кто-то стены, кто-то печи. Женщины разбирали узлы, вешали занавески, мыли полы. Дети бегали по улице, уже освоившись.

— Через месяц заживут, — сказал Жерар, когда мы остановились у крайнего дома.

— А через два — засеют поля, — добавила я. — Земля хорошая.

— Земля — да, — вздохнул он. — А люди не привыкли к такой работе. Многие из города, руками ничего не делали.

— Научатся, — твёрдо сказала я. — Или не выживут.

К обеду я раздала хлеб и сыр — Жанна испекла много, хватило всем. Люди садились прямо на траву, ели, улыбались. Дети возились рядом, галдели.

— Спасибо, леди, — сказал Жак, подходя ко мне. — Без вас мы бы пропали.

— Без меня бы вы нашли другое место, — ответила я. — А так — будем жить рядом. Помогать друг другу.

Он довольно закивал.

Когда мы собирались обратно, я подозвала Жерара.

— Присмотри за ними, — сказала тихо. — Если что — сразу дай знать.

— Хорошо, леди, — ответил он.

Телега тронулась. Я оглянулась — деревня оставалась позади, но теперь она не казалась мёртвой. Жила. Дымилась печами. Говорила голосами.

А между тем весна вступила в полную силу, природа постепенно поворачивала к лету. Поля зеленели, на деревьях распускались листья, и воздух был наполнен запахом цветущих трав. Я часто ездила в дальнюю деревню — смотреть, как обживаются новые люди. Они уже починили крыши, вставили двери, даже огороды вскопали. Жак, столяр, сколотил скамейки для общей беседки, которую мужики поставили в центре деревни.

Однажды утром Мирк сообщил, что к воротам усадьбы идут люди. Я вышла на крыльцо — по дороге, со стороны леса, тянулась вереница. Мужчины, женщины, дети. С телегами, узлами, даже с коровами.

— Кто это? — спросила я, щурясь от солнца.

— Крестьяне, госпожа, — ответил Мирк. — Наши. Из Дубровки, из Заречья, из Верхней Мельницы. Те, что уходили в города на заработки. Теперь возвращаются.

Я спустилась к воротам. Первым шёл высокий мужик с рыжей бородой, в новом (или хорошо отстиранном старом) тулупе. Увидев меня, снял шапку.

— Леди Анна? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— А мы вот... вернулись, — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Слухи пошли, что усадьба ожила, что землю раздают, что работать можно. Мы в городе... ну, не задалось. А здесь — земля своя, дом свой.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Жиль, — сказал он. — А это жена моя, Берта, и дети — трое. Из Дубровки мы родом. Земля наша там.

— Земля ваша, — кивнула я. — Дома стоят? Не развалились?

— Стоят, леди, — ответил он. — Мы уж глянули, пока шли. Крыши прохудились, но за лето починим.

— Лес берите. Инструменты в усадьбе, дам, какие есть.

— Спасибо, леди, — он поклонился, и вся его семья закивала, заулыбалась.

За ним подходили другие. Я стояла у ворот и слушала, запоминала имена. Пьер и Мари из Заречья, старики, но бодрые. Анри и Симон — братья, оба с жёнами и детьми, из Верхней Мельницы. Луиза — вдова, с двумя дочерьми, из Дубровки. Все хотели работать, все просили земли, все боялись, что я не приму.

— Приму, — говорила я. — Места хватит. Земли хватит. Трудитесь — и будет вам счастье.

К вечеру вереница иссякла. Я насчитала сорок семь человек — двенадцать семей. Плюс те, что уже жили в дальней деревне — почти сотня.

— Как бы голод не случился, — сказала Жанна, подавая ужин. — Ртов много, а урожай не скоро.

— С голоду не умрём, — ответила я. — Герцог поможет. И сами прокормимся.

Ночью, лёжа в постели, я перебирала в голове имена. Жиль, Пьер, Анри, Симон, Луиза... Скоро они станут не просто именами, а людьми, с которыми я буду жить рядом, заботиться о них, защищать их землю.