Глава 21 — На краю нежности

Утром я снова любовалась спящим мужем. Его коса чуть растрепалась, и этот контраст чёрных волос и матовой белизны кожи смотрелся потрясающе. А чуть припухшие от поцелуев губы хотелось снова и снова целовать.

Но вот его ресницы дрогнули, он проснулся и сразу засиял счастливой улыбкой.

Хочу. Хочу каждое утро встречать вот так, ловя на себе взгляд этих изумительных глаз. Так что я не удержалась и наградила Элианора поцелуем.

– Пора вставать? – сонно спросил он.

– Наверное. У нас сегодня много дел. Да и соседи захотят нас поздравить.

– Ты... правда общаешься с соседями? – удивился он.

– Конечно. Я же не жила никогда в особняке с прислугой. Да и вряд ли когда-нибудь буду. Привыкай.

– Мне всё нравится. Твой дом... наш дом — он тёплый.

– Вот и хорошо, — я щёлкнула его по носу и выскользнула из-под покрывала.

Халат накинула наспех и спустилась вниз. Как и ожидала — Лариза не спала. В гостиной уже лежал наряд для Элианора.

– Пока только брюки и рубашка с жилетом, — сказала Лариза из кухни. — Но ткань уже подготовлена. К завтрашнему вечеру всё будет.

– Ты бы хоть отдохнула, — пожурила я. — Нам и кренделей хватит.

– Гартен, уже столы выставляет. Я как раз биточки жарю. И овощи.

Я только вздохнула и, прихватив одежду для мужа, поднялась наверх. Он как раз закутывался в халат после умывания.

– Уже сшили для тебя, – пояснила я и открыла створки шкафа. – Половина теперь твоя.

– У меня столько нет, – пробормотал он.

– Значит, скоро появится. Лариза сошьёт. Или сам купишь, – отмахнулась я.

После завтрака нас действительно собрались поздравить соседи. Один из них, старый мастер-сборщик редких вещей, с сияющим лицом протянул мне коробочку.

— Это артефон, — пояснил он. — Очень старый, ещё дореформенный. Песни в нём зачарованы, редкие. К свадьбе — в самый раз.

Коробка оказалась из плотного дерева, с медными завитками. Я знала, как они устроены: простая магическая схема, но каждый звук — сохранён с душой. Я с интересом провела ладонью по замку активации, и после щелчка в воздухе растёкся звук — мягкий, обволакивающий.

Голос певицы был как туман: медленно, тягуче, но в каждом звуке чувствовалась скрытая сила. Песня казалась простой — но под ней что-то глухо стучало, как буря под гладью воды. Я слушала, а внутри будто кто-то вздохнул. Не громко. Просто... напомнил о себе. И почти всё прошло прекрасно, если бы не старик, пробормотавший что-то о «раскосом отродье». Я резко прервала его:

– Мой муж миранец по матери, но он родился здесь. Это его дом. И я не позволю его обижать.

Большинство соседей кивнули, кто-то даже извинился. Гартен с женой хлопотали вокруг Элианора, и ему было приятно, хоть он и неловко улыбался.

Весь день прошёл в домашней суете. Элианор увлёкся шитьём у Ларизы. Я наблюдала за ним из-за дверного проёма — он сидел, перебирал ткани, и в его движениях было что-то удивительно трепетное. Он слушал Ларизу так внимательно, так преданно, будто боялся пропустить хоть слово. Глаза его сияли — не мною, не домом, а этой новой возможностью создавать что-то красивое собственными руками.

Я вдруг ясно поняла: в моём мире Элианор наверняка стал бы модельером или стилистом. Таким, кто ловко обращается с фактурой, кто знает, как подчеркнуть чужую красоту. Но не свою. Его словно учили быть тенью. Учили быть удобным, мягким, ласковым — почти как идеальную девочку. Невеста без характера. Мальчик, которого воспитали стать идеальной женой. Если бы в этом мире были психологи, можно было бы попробовать поправить ситуацию. Но их здесь нет, и придётся справляться самостоятельно. Скорее всего — через душевный перелом. Шокирующий момент, для открытия закромов мужской личности на инстинкте защитника.

И теперь я всё острее чувствовала: ему нужна женщина-доминанта, чтобы он мог раствориться в её силе, либо кто-то ещё мягче, ещё слабее, чтобы на её фоне обрести хоть иллюзию мужественности. А я для него — слишком яркая, слишком явная. Не партнёр, а солнце, вокруг которого он кружит.

Я в который раз повторила себе: это не упрёк. Он такой, какой есть. И я его приняла. Просто я не могу — не умею — быть той, кто целиком подстроится.

Я решилась на перестройку под влиянием всей этой ситуации и теперь осматривала чердак. Было в этом что-то неожиданно умиротворяющее — как будто я, наконец, вернулась в тихую гавань. Не как беглец, а как человек, который может позволить себе остановиться и передохнуть. Хоть на мгновение.

Ночью мы снова остались вдвоём. Объятия, поцелуи, мягкое касание ладоней. Он позволял себе больше, но всё равно было ясно: он не готов. А я... я вдруг поняла, что не злюсь. Мне с ним было спокойно. Почти по-детски уютно.

Он рассказывал мне о своём прошлом. Я — только самое необходимое. Когда он назвал меня сильной, я впервые ощутила эту разницу между нами как непреодолимую. Он был хрупкий, красивый, благодарный. Но я всё больше чувствовала, что не могу увидеть в нём того, кому бы могла отдаться без сомнений.

Этой ночью я пыталась быть инициативной. Открытой. Предлагала. Он не отказал — но и не ответил. Мы просто лежали. Я целовала его волосы. Он тёрся носом о мою шею и говорил, что рядом со мной так спокойно, как с нянюшкой. И вот тогда я окончательно поняла: он не чувствует меня как женщину. Может, и не способен на это. Может, слишком напуган или слишком долго жил в страхе. А может, я для него не жена, а спасительница. И, может быть, так и должно быть.

Ночью он уснул в моих объятиях. А я — в раздумьях. Не грустных. Просто честных. Пусть будет так. Пока будет — пусть будет. Но, наверное, я всё же буду спать в другой комнате.

Наутро мы снова смеялись, снова пили чай с кренделями. А потом появился Пуф.

Он выскользнул из-под лестницы, надулся до шарообразного состояния и шлёпнул себя щупальцем по боку — с явным раздражением. Я едва удержалась от смеха.

— Ну, прости, — вздохнула я. — Я не хотела тебя обидеть. Просто на балах было много людей.

Пуф сделал вид, что не слышит, и демонстративно заполз на спинку кресла, откуда продолжал гневно переливаться в синевато-фиолетовый. Элианор с интересом наблюдал за ним, но когда попытался протянуть руку, Пуф втянул щупальца и начал медленно поворачиваться, будто раздумывая.

— Он всегда такой? — прошептал Элианор.

— Он... обидчивый, — призналась я. — И, кажется, ещё не определился, что он думает о тебе.

Пуф, видимо, решился и, вытянув щупальце, осторожно ткнул Элианора в плечо. Не враждебно, но явно с тестирующим интересом. Потом покрутился в воздухе, словно обнюхивая его магически, и плюхнулся на подоконник, свесив пару щупалец вниз, как лапы ленивца.

— Ну и как тебе он? — тихо спросила я, стараясь, чтобы это не звучало насмешкой. Пуф издал нечто похожее на булькающее «пф» и отвернулся.

Но позже я заметила, как он приполз в спальню и свернулся клубком у ног Элианора. И тот, засыпая, по привычке прикрыл его уголком пледа. Пусть и не принял, но уже не отвергает. Вполне в духе Пуфа. Я делала вид, что ничего не изменилось. Но песня из старого артефона никак не шла у меня из головы. Это было не про нас с Элианором. Не про тихую нежность. В ней было что-то дикое, неукращённое. Такое не приходит с ласками. Оно приходит — как буря. Наверное, с кем-то другим. Когда-нибудь. И он, наверное, верил в это. А может, знал. Просто не хотел говорить. И я не говорила. Потому что мы оба — не готовы к правде.

Пока.