Глава 4 — Этикет на пороге

Он появился не сразу. Или я была настолько зациклена на том, чтобы не выдать себя, что ничего и никого вокруг не замечала. Сначала я просто чувствовала его. Как ощущение на затылке, когда кто-то смотрит. Как напряжение в спине, когда в коридоре становится на два градуса теплее. Я ещё не знала, кто он, но тело реагировало первым — замиранием дыхания, неожиданной дрожью в пальцах и подспудной готовностью либо сбежать, либо подойти ближе.

Потом я начала замечать. В коридоре — когда он проходил мимо в группе боевиков, в белых формах, всегда первым. На лестнице — когда пересекал площадку быстрым, но чётким шагом. В зале, где они тренировались с огнём, и воздух пах палёным деревом.

Я слышала, что друзья называют его Делон.

Он был… физически ощутим. Широкоплечий, высокий, с прямой спиной. Никакой изнеженности. Вся его фигура говорила: я воин, и мне не нужно одобрения. На рукавах — символы огневиков. Волосы — густые, волнистые, чёрные, всегда чуть взъерошенные, как будто он только что снял капюшон. Белая форма — безупречно чистая, словно он сражался в ней без единого пятна. И это злило. Эта безукоризненность.

Он не был смазливым. Скорее — привлекательным по-мужски: резкие черты, сила в линии подбородка, уверенность в осанке, которая покоряет своей решимостью: волевой подбородок, упрямый лоб и надбровные дуги с глубоко посаженными глазами. Именно цвет последних был тем, что казалось неуместным и каким-то потусторонним — лазурный. Он производил впечатление мужественного — не внешней красотой, а внутренней стойкостью и силой. В нем было что-то, что заставляло оборачиваться. Сила. Резкость. Незаметная, но ощутимая угроза.

Хищник.

Каждый раз, когда я видела его, тело реагировало отдельно от меня. В груди вспыхивала странная острая эмоция — то ли волнение, то ли стыд. Я злилась на это. Ведь не выбирала это тело. И уж точно не выбирала его прежние влюбленности. А это было очевидным, ведь мне не 15 лет, как этому телу.

Память не торопилась возвращать подробности, но достаточно было одного взгляда, чтобы почувствовать: здесь было что-то незавершенное. Или, скорее, глупо начатое и позорно оборвавшееся. Одного взгляда глаза в глаза, которые казались на его лице неестественными, было достаточно, чтобы уловить существующую связь. И если раньше она была односторонней, то сейчас явно напрягала нас обоих.

Когда я впервые с ним столкнулась и поневоле замерла, пойманная гарпуном этой связи, он улыбнулся уголком губ и бросил:

— Давно вас не видно было, леди Юлианна. У меня закончились поставляемые вами стабильно шоколадные конфеты.

Его слова умыли меня ледяной водой и я молча ушла с идеально прямой спиной.

Он иногда смотрел. Скользяще, как на предмет, от которого ждешь неловкости или грязное пятно на стене — слегка поморщившись. Не злобно — но с раздражением, как будто хотел бы, чтобы я просто исчезла. И я понимала: он помнил ту, прежнюю, и все, что она делала. А я теперь носила ее лицо. Самое интересное, что даже не имела представления, что она делала. Более того, учитывая, что за все прошедшее здесь время ко мне не подошла ни одна “подруга» Юлианны, то и вряд ли узнаю. Разве что от самого Делона.

Хоть бы никакого секса.

Понятно, то это тело ребенка в моем понимании. Но мало ли каковы нравы в этом мире. Если вспомнить нашу историю, дефлорирование до брака сильно порицалось.

***

Этикет. Как ни странно, это было первое занятие, на котором я чувствовала себя... не лишней. Не потому что разбиралась — наоборот. Но здесь, в зале с мягкими коврами, позолоченными подсвечниками и преподавательницей, похожей на суровую графиню на пенсии, от нас требовалась не магия, а вежливость. А вежливости я, в отличие от магических формул, научилась за тридцать лет как-никак.

Преподавательницу звали мадам Вир. Голос у нее был такой, что ею вполне могла бы быть диктаторша какой-нибудь вымышленной страны. Каждое слово — как команда. Каждое движение — как образец для будущих иллюстраций в учебнике «Как вести себя, если вы — уважаемая леди».

— Сегодня мы говорим о брачных соглашениях, — сообщила она без тени иронии. — А точнее, о помолвке.

Внутри меня что-то дернулось. На мгновение я даже подумала, что ослышалась.

— Помолвка, — продолжила она, — не есть формальность. Это обязательство. Добровольное, двустороннее. Подкрепленное магией. И расторгнуть его можно, только соблюдая процедуру: свидетель, официальная речь, указание причины, возврат символа помолвки.

Я записывала машинально. Но в голове уже зарождалось нехорошее чувство, будто мое тело, не спрашивая меня, вспоминает что-то важное — символ помолвки.

Браслет на запястье словно нагрелся. Опустила взгляд на правую руку. Я его замечала и раньше — тонкий плетеный ободок из серебра с глифом-печатью. Но даже не возникало мысли его снять.

У меня в животе что-то сжалось.

Он был не просто украшением. Он был печатью, подписью под тем, чего я не делала, но что теперь лежало на мне.

Тут пришло словно чужое понимание. Как буд-то нашептывание на ухо… Прежняя Юлианна любила Делона. Безумно, навязчиво, глупо. Он был выше, сильнее, важнее нее. И она искала его взгляд, бегала за ним, вызывала насмешки и не замечала их. А теперь я жила в ее теле. И с каждым его взглядом… Я почувствовала, как во мне накопилась злость. Не на него — на ту девочку, которой я не была, но которая меня предала. Вообще всем этим навязанным миром, любовью, семьей, которая наверняка еще создаст мне проблемы…

В этом теле теперь я — другая. С опытом, памятью, сдержанностью. Но лицо то же. И браслет — все еще на руке.

После занятия я подошла к мадам Вир.

— Простите, — начала я. — Вы говорили о процедуре разрыва помолвки. Я хотела бы... применить ее.

Она посмотрела на меня в упор. Не удивленно. Скорее внимательно.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула я. — У меня нет слов, нет чувств, которые можно было бы вернуть. Есть только формальность, которую я хочу соблюсти.

— Свидетель?

— Вы подойдете?

Она задумалась, а затем кивнула.

— У двери. При нем.

Когда он появился, все было готово. Узнать, где живет жених помогла сама же мадам Вир.

Я стояла у его комнаты, в коридоре общежития. Форма выглажена, коса — идеально ровная. В руках — браслет. Мадам Вир — чуть в стороне, неподвижная, как статуя, но живая своим присутствием. Рядом начали собираться проходящие мимо учащиеся, словно чувствуя, что должно произойти что-то интересное.

Делон шел быстро, как обычно. Белая форма сидела на нем без единой складки. Он не заметил меня сразу. Потом — замедлился, остановился в шаге от двери.

— Что? — спросил он без интереса, даже не повернувшись полностью. Так, словно титанически устал.

— Делон, — сказала я, спокойно, четко. — Я здесь, чтобы разорвать нашу помолвку. При свидетеле.

Он повернулся. Взгляд — усталый, раздраженный.

— Мы давно не дети, Юлианна. К чему это представление?

— Ты прав, — кивнула я и он впервые посмотрел на меня с каким-то искренним удивлением. — Поэтому стоит закончить побыстрее.

Он хмыкнул.

Не верит!

— Думаешь, я тебе поверю? После всего, что ты вытворяла и заставляла меня испытывать стыд? Как пробиралась в мою комнату, подарки присылала, подговаривала моих однокурсников, чтобы встретится со мной…

— Прости. Это ощущение — что я когда-то была тебе навязанной, глупой, влюбленной. Оно мне мешает дышать. Поэтому я хочу прекратить это.

Протянула руку, разломала браслет пополам. Звук был чистым и звонким, как щелчок застывшей вины. Две половинки легли на мою ладонь, сверкая холодным светом.

Я наклонилась и положила их на порог его комнаты. Ровно. Симметрично.

— Причина — несоответствие.

Он смотрел на меня. Потом на браслет. И снова на меня, на мадам Вир.

— Серьезно?

— Да, это конец.

— Ты даже говоришь иначе, — пробормотал он.

— Я теперь думаю, прежде чем говорить, — сказала я и увидела кривоватую улыбку. ВОзможно впервые обращенную в Юлианне Делоном.

Мадам Вир медленно хлопая подошла, глядя на положенные осколки.

— Да, — произнесла она с легкой улыбкой. — Все было правильно и красиво. Давно я не видела таких красивых разрывов помолвки.

И, аккуратно доставая платочек, смахнула слезу с уголка глаза.

— Прямо как в юности, — добавила она одними губами.

Я кивнула. Делон стоял словно в ступоре. А я ушла — не торопясь, не оборачиваясь, не испытывая ни боли, ни стыда. Только свободу. И, возможно, впервые за все это время — уважение к себе.

***

Я вернулась в свою комнату. Дверь закрылась за мной мягко, как будто специально бережно. Никаких лишних звуков. В комнате было тихо, даже тише обычного. Я прошла внутрь, сняла туго затянутую косу, расплела волосы, стянула форменную рубашку и аккуратно сложила ее на край стула. Все было как обычно.

Почти.

Села на кровать, положила руки на колени и почувствовала, как где-то внутри начинает подниматься что-то странное — не злость, не радость, даже не облегчение. Больше похоже на… выдох. Долгий. Наглухо запертый выдох, которому, похоже, уже давно пора было выйти наружу.

И я заплакала.

Тихо, почти беззвучно. Не из-за боли, не из-за страха. Скорее, потому что мое тело, эта девочка Юлианна, наконец получило то, чего давно хотела — конец. Конец унижению, неловкости, липкому позору. Развязку. И, видимо, оно решило отреагировать так, как умело — слезами.

С подоконника спрыгнул Пуф — пружинисто, осторожно. Подкатился ближе и, чуть дрожа, прижался к моему бедру. Я усмехнулась сквозь всхлипы, погладила его круглую макушку.

— Я в порядке, — шепнула я. — Просто немного... пусто стало.

Пуф заурчал. Или захлюпал. Он не умел говорить, но, кажется, понимал. Или просто был тем, кто был рядом, когда больше никого не оставалось.

Я легла на бок, подтянула Пуфа ближе, и он устроился у меня под ладонью, мягкий, теплый, живой.

И в этой тишине, наполненной опустошением и внезапным теплом, я наконец уснула.