Глава 14

Джул никогда не знала, что что-то может ощущаться так хорошо и в то же время так пусто.

Потому что, объективно говоря, повторять то, что она делала прошлой ночью, следуя точно тому же сценарию, было чудесно. Словно её окутывало удовольствием, словно восхитительное тело Гримарра источало чистую магию, а его рокочущее, прерывистое дыхание было единственным звуком в мире.

И Джул вдруг почувствовала такой голод — после целого дня без маковой росинки во рту, — что, возможно, в его вчерашнем замечании о пропитании всё же была доля правды. Потому что, закончив сосать его, она действительно почувствовала себя сытой и удовлетворенной; а когда она наконец оседлала его, чувствуя, как он заставляет её содрогаться от голода изнутри, это снова был экстаз, непохожий ни на что, что она когда-либо испытывала с Астином, с любым мужчиной, вообще когда-либо.

Но когда она наконец слезла с него, игнорируя неизбежную грязь, её настигло осознание: за всё это время, кроме стонов, ни она, ни Гримарр не произнесли ни слова. Что его глаза, наблюдавшие за ней, потемнели и стали какими-то странными, а теперь — Джул тяжело сглотнула и вытерла мокрое лицо — они смотрели на неё с чем-то очень похожим на разочарование или сожаление.

Джул не могла вынести этого взгляда, не могла вытерпеть еще больше его неоправданных, недостижимых ожиданий; она отстранилась от него, повернувшись на бок, лицом к стене. Изо всех сил стараясь дышать ровно, чтобы влага перестала сочиться из её глаз.

Она чувствовала, как это большое тело шевелится позади неё, всё еще слишком близко. А затем — Джул вздрогнула — теплая рука коснулась её лодыжки и осторожно повернула холодный браслет кандалов.

Он снял цепь, стягивающую её лодыжки, еще в самом начале — как только понял, что она мешает ей нормально скакать на нем, — а теперь она почувствовала, как замок браслета наконец со щелчком распахнулся, подставляя растертую в кровь кожу прохладному воздуху.

Руки Гримарра задержались на её ноге, и она услышала его дыхание — долгий, тихий выдох.

— Это причинило тебе боль, — сказал он в тишину. — Тебе следовало сказать мне об этом.

Угроза обещанного им наказания внезапно и тошнотворно всплыла в мыслях Джул, и она попыталась снова надеть маску, отстраниться.

— Прости меня, Гримарр, — сказала она, хотя голос её дрогнул. — Я постараюсь исправиться.

В ответ он издал тяжелый рык за её спиной, но Джул не обернулась и не пошевелилась. Лишь ждала, пока он поднял её вторую ногу и проделал то же самое, расстегнув браслет на удивление нежными пальцами.

Раздался звук падающих на каменный пол кандалов, а затем наступила тишина. Нарушаемая лишь тихими всхлипываниями неровного, прерывистого дыхания Джул, слишком тяжело вырывающегося через нос.

— Тебе это не доставило удовольствия, — произнес наконец Гримарр, тихо. — Ты на самом деле этого не желала.

Казалось, Джул больше не могла говорить, поэтому промолчала. Моргая, глядя на стену в тусклом свете, тщетно пытаясь взять под контроль сбивающееся дыхание.

— Мне не следовало этого делать, — сказал он теперь; его голос звучал низко и напряженно, так, что почти казалось, будто он говорит искренне. — Я никогда не делал этого с женщиной.

Это прозвучало пугающе похоже на извинение — то, чего Астин никогда бы не сделал; но, может быть, он ищет какого-то одобрения или прощения? Подтверждения, что он всё-таки может спокойно продолжать и наказать её? Чем бы это ни было, Джул не собиралась ему этого давать; она продолжала моргать, глядя на стену и не говоря ни слова.

Она снова услышала дыхание Гримарра — тяжелый долгий вздох, а затем почувствовала, как он двигается, вставая с кровати. И, несмотря ни на что, Джул не хотела, чтобы он уходил, и это было до смешного постыдно; уходить — это было еще одной уловкой Астина, еще одним способом манипулировать и контролировать.

— Жди меня здесь, — сказал он. — Я вернусь.

Не то чтобы у Джул был выбор, ведь в коридоре наверняка полно орков; она зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов. Она будет ждать, и носить свою маску, и отомстит. Обязательно.

Гримарр вернулся быстро, и с ним пришел неожиданный звук плещущейся воды.

— Ты сказала, что не мылась, — произнес его голос у неё за спиной, всё так же странно напряженно. — Я желаю обмыть тебя.

Джул по-прежнему молчала; она слышала, как он подошел ближе, затем раздался мягкий стук — возможно, он поставил таз. А теперь — она вся напряглась — влажная ткань коснулась её кожи, прохладно и нежно скользнув по спине.

— Если ты хочешь, чтобы я остановился, — тихо сказал Гримарр, — я желаю, чтобы ты об этом сказала.

Джул ничего не ответила, не повернулась, чтобы посмотреть на него, просто осталась лежать неподвижно и позволила ему делать то, что он хотел: его рука мягко и осторожно водила мокрой тканью по её коже. Возможно, он чувствует вину и поэтому пытается загладить её, ради собственной выгоды. Это ничего не меняет.

— Я говорю серьезно, когда прошу тебя говорить мне правду, женщина, — продолжил он; ткань скользнула ниже, по изгибу её обнаженной задницы. — Я не желаю брать то, что не отдано по доброй воле. Ни в этом, ни в чем-либо другом.

Гнев внезапно вспыхнул — жаркий, близкий, заряженный пугающей силой; и Джул не смогла удержать свой рот от жесткого, надломленного смешка.

— Можешь перестать лгать самому себе, орк, — произнес её дрожащий голос. — После того как ты заковываешь женщину в кандалы, запираешь её, моришь голодом, а затем публично угрожаешь ей позором и унижением, ничто после этого не «отдается по доброй воле», не так ли?

Рука, обмывавшая её, резко отдернулась; она почувствовала эти глаза — пристальные, колючие на своей спине.

— Ты сама решила прийти в наш дом, женщина, — сказал он. — Ты сама решила сделать это сегодня. Ты желала этого. Точно так же, как ты желала моего прикосновения и моего члена.

И это было так чертовски типично — делать вид, будто всё это дело рук Джул. И ей нужно держать дистанцию, помнить о хлысте; она выжидает время, планирует месть, вот и всё…

— Разумеется, — сказала Джул усталым, пустым голосом. — Как скажешь, Гримарр. Я желала этого. Я желала бросить свою комфортную жизнь леди с моими чудесными слугами и лошадьми, чтобы прийти сюда, в эту дыру, и терпеть оскорбления, насмешки и угрозы от орков.

Она уже наговорила лишнего, заглотив его наживку; она стиснула зубы и с силой выдохнула через нос.

— Я имею в виду, — сказала она, — прости меня, Гримарр. Я постараюсь исправиться.

На этот раз в его рычании за её спиной невозможно было ошибиться — низком и гортанном.

— Я сказал: я желаю, чтобы ты говорила мне правду, женщина.

Гнев снова всколыхнулся, захлестнув Джул острой, царапающей безысходностью; её тело внезапно напряглось, и она резко повернулась к нему.

— Тебе не нужна моя правда или мои вопросы, тебе нужны только мое молчание и моя ложь! — выкрикнула она в эти наблюдающие черные глаза. — Точно так же, как тебе не нужна пара, тебе нужна прислуга! Тебе нужна безмозглая кукла, которую ты сможешь контролировать, которой сможешь манипулировать и использовать по своей прихоти!

Эти глаза продолжали смотреть на неё, мокрая ткань безвольно повисла в его пальцах, и она увидела, как он один раз моргнул.

— Это не то, чего я желаю, — сказал он. — Ты судишь обо мне слишком сурово, женщина.

Руки Джул на миг метнулись к лицу, из её рта вырвался звук, похожий на сдавленный крик.

— Ты вообще слышишь себя, орк? — возмутилась она. — Ты правда думаешь, что я сужу о тебе слишком сурово? Ты не помнишь, как там, внизу, пока я готовила ужин для тебя и сотни твоих дружков, ты публично угрожал сжечь мою одежду и взять меня силой, пока они будут смеяться?

Гримарр снова моргнул; Джул вскочила на ноги, не заботясь о том, что всё еще обнажена и грязна, ей просто нужно было убраться подальше, как можно дальше от него.

— Это ты позоришь меня, орк, — задыхаясь, бросила она. — И всех своих собратьев-орков заодно. Ты показал мне, что по сравнению с тобой мой муж лорд Норр, которого я считала одним из самых жестоких людей, что я когда-либо знала, был на самом деле терпеливой и великодушной душой. И если мне когда-нибудь представится выбор, — она судорожно глотнула воздуха, свирепо глядя в эти глаза, — я немедленно отвергну тебя, побегу обратно в поместье Норр и возблагодарю богов за свою невероятную удачу!

К концу тирады она уже откровенно кричала, окончательно отбросив всякую видимость контроля, самообладания и дистанции. Видимость того, что ей всё равно, притворство, что ей не больно; потому что ей было больно, так сильно, по причинам, которых она не могла понять или объяснить. И причинить боль этому орку в ответ было единственным оставшимся выходом; и она была почти удовлетворена, увидев выражение его лица: отвращение, тревогу и, возможно, даже боль.

— Я буду скакать на члене лорда Норра, — сказала Джул, пообещала, хотя сама содрогнулась от этого образа, пытаясь отогнать его. — Я скажу ему, что он лучший любовник, который у меня когда-либо был. Я выпью его семя и подниму им тост за богов в его честь. Я встану на колени и буду умолять, чтобы он наконец подарил мне своего сына.

Казалось, это зажгло что-то новое в черных глазах Гримарра, поэтому Джул продолжила, шагнув ближе к его всё еще обнаженной фигуре.

— У меня не будет твоих сыновей, орк, — выдохнула она. — У меня никогда, ни за что не будет твоих сыновей. И если они появятся, если твоя постоянная вспашка когда-нибудь сотворит подобную омерзительную пародию внутри меня, я…

Всё тело Гримарра метнулось к ней, и с пугающей, ужасающей скоростью он зажал её рот своей огромной рукой. Так плотно и крепко, что Джул не могла дышать; она забилась и начала брыкаться под ним, пытаясь кусать его и кричать, потому что теперь это уже не имело значения, не имело…

— Хватит! — прогремел голос Гримарра ей в ухо. — ХВАТИТ!

Это было так громко, что в комнате зазвенело, а зубы Джул лязгнули.

— Ты не смеешь говорить подобные вещи, — выдохнул Гримарр; Джул чувствовала, как его грудь вздымается и опускается, прижимаясь к ней, а его пальцы странно дрожат на её губах. — Ты не должна. Я умоляю тебя об этом.

Он выглядел отчаявшимся, он казался отчаявшимся, прижимаясь к ней; и Джул чувствовала то же самое: её тело всё еще дергалось, зажатое его огромными руками, пойманное в ловушку этих странных, умоляющих глаз.

— Ты не должна говорить этого, — прошептал он. — Только не о нашем сыне.

Его огромная рука соскользнула с её рта, и если бы Джул могла найти воздух, она бы, возможно, снова задышала. Но там ничего не было, в пространстве между ними не осталось абсолютно ничего, потому что эта рука опустилась на её живот. Расправилась: широкая, плоская, оберегающая; в то время как ужасное, жуткое понимание, казалось, пронзило Джул прямо в сердце.

— Что? — выдавила она. — Нет. Нет. Ты лжешь. Не прошло и недели, этого просто не может быть…

Но это было так; выражение его глаз доказывало это, и Джул почувствовала, как её ноги медленно подкашиваются, а комната наконец наполняется звуком её рыданий.