Глава 5

Никогда в жизни Джул не могла бы представить, что добровольно — по собственному желанию! — поцелует орка. Чудовище.

Сама эта мысль всё еще шокировала её, даже когда она была в самом разгаре происходящего, когда этот теплый, влажный рот встретил её, испил её. Когда из него вырвался глубокий, первобытный рык, от которого завибрировали её губы, её дыхание, её душа.

— Ты моя, женщина, — выдохнул он, и в этом прозвучало торжество, вспыхнувшее жестко и властно. — Я возьму тебя.

Джул должна была воспротивиться, должна была найти для этого силы или здравый смысл, но она была слишком увлечена тем, что пила его в ответ, наконец-то пробуя эту сладость у самого источника. Мягкие губы, теплое дыхание, язык, который был слишком большим и сильным — он скользил по ней, проникал внутрь нее, о боги.

— Я возьму тебя, — повторил он, словно впервые услышав собственные слова, а затем рассмеялся — глубокий, раскатистый трепет удовольствия в ушах Джул. Этого было достаточно, чтобы она потянулась за этим смехом, за этим ртом, вкушая его щедрость и делая его своим.

Он снова зарычал, притягивая её выше и ближе; его большая рука легла на затылок, запрокидывая её голову. Он впился в неё ртом глубже, жестче; как может что-то быть настолько вкусным, как может один сплетающийся с её языком язык быть всем и сразу…

— Я хочу видеть тебя, — сказал он, внезапно отстранившись и положив обе руки на лицо Джул. — Прикасаться к тебе.

Он снова спрашивал, поняла Джул, ждал её ответа; и она не могла смотреть на него, не могла говорить — но её голова каким-то образом кивнула навстречу прикосновению этих рук, и он издал еще один из тех смешков, прямой стрелой удовольствия пронзивший низ живота Джул.

— Смелая женщина, — прошептал он, и эти руки уже потянули её платье вверх. Достаточно сильно, чтобы порвать его, будь он неладен, а оно у неё сейчас было одно, и Джул отшлепнула его большую руку, чтобы выгадать время расстегнуть пуговицы и снять его как следует.

Она осталась стоять в выцветшей белой сорочке — в нижнем белье, перед орком, — но эти горячие, голодные руки вернулись снова, стягивая свободную ткань вверх. Через бедра, через грудь, через голову; что, черт возьми, она делает, это не могло происходить на самом деле…

Но это происходило, Джул стояла здесь голая перед орком и почти не дышала. В то время как упомянутый орк смотрел на неё, и смотрел, и смотрел.

Этого было достаточно, чтобы судорожная дрожь пробежала по её спине — почему он молчит, что он видит, — а затем дрожь повторилась, когда он протянул руку, не для того, чтобы приласкать её, а чтобы слегка дернуть за её всё ещё заплетенные волосы. Слишком ясно давая понять, чего он хочет, так что Джул дрожащими пальцами расплела косу, позволив длинным темным волнам рассыпаться по плечам.

Изо рта Гримарра вырвался еще один звук, на этот раз не совсем рычание, и его рука снова потянулась к ней, приподняв подбородок. Заставляя её смотреть на него, поняла она, в то время как он смотрел на неё, и его долгий, медленный выдох казался почти живым существом.

— Моя женщина, — произнес его голос, наконец, так тихо, что это походило на вздох. — Моя прекрасная. Моя пара.

Эти слова сами по себе стали вспышкой удовольствия, глотком цвета во тьме, и внезапно он оказался рядом. Его большие руки на коже Джул, сжимающие и ласкающие, скользящие вдоль обнаженной спины, огибающие голые ягодицы. А затем они скользнули вперед, обхватив обе груди разом, надавливая на твердые соски, вырывая рваный голодный вздох из её горла.

— Да, — сказал он хрипло, пока одна из рук медленно скользила вниз. По животу, в жесткие темные волоски и — Джул снова ахнула — вниз, чтобы плотно и бережно обхватить ее изгиб, весь этот бушующий темный голодный жар.

— Такой спелый плод, — прошептал он, его рука надавила чуть сильнее, потирая взад-вперед, обнажая её набухшую, пульсирующую влагу. — Такой налитый соками.

Всё тело Джул выгибалось навстречу ему, навстречу этому невероятному, дерзкому ощущению его близости, и он издал свой низкий, раскатистый смешок. Заставив её слишком влажное тело пульсировать в ответ, и в ответ он рассмеялся снова, теперь уже с немалой долей торжества.

— Ты жаждешь меня, женщина, — сказал он, и хотя Джул следовало бы возмутиться самодовольным удовлетворением в его голосе, ей было совершенно всё равно. Особенно когда один из этих больших пальцев отделился от остальных, скользя с бóльшим нажимом, мягко, неумолимо погружаясь глубоко в её набухший влажный жар.

Джул вскрикнула, её предательское тело туго сжалось вокруг него, и он снова рассмеялся, мучая её, пока этот палец скользил всё глубже.

— Ты страстно желаешь меня, — прошептал он и закрепил свои слова поцелуем, медленным сочным жаром своего языка о её язык. — Твое чрево становится сочным и плодородным для меня.

Ответный вздох, сорвавшийся с губ Джул, мог бы быть протестом, но он заглушил его еще одним поцелуем, еще одним скольжением этого горячего, восхитительного языка между её губ.

— Я наполню тебя, — выдохнул он, пообещал, пока его палец вжимался жестче, глубже. — Я вспашу тебя и засею. Я залью тебя своим семенем.

Да проклянут его боги, его голос, его слова, этот палец, потому что всё тело Джул дрожало, и её руки каким-то образом наконец-то нашли в себе смелость прикоснуться к нему. Вцепиться в эти широкие, теплые плечи, чувствуя перекат твердых мышц под туникой, пока палец проникал всё глубже, исследуя её, вторгаясь в неё.

— Я хочу, чтобы ты попросила меня, — прошептал он теперь, его дыхание было горячим и голодным у её уха. — Попроси моего семени.

Джул снова ахнула, на этот раз определенно в знак протеста, потому что ни за что на свете она не стала бы ничего просить у этого бесстыдного орка — но тут этот единственный палец выскользнул, покинул её; какого черта, почему?

— Попроси меня, женщина, — повторил он. — Умоляй меня наполнить тебя.

Проклятье, будь он проклят, Джул не станет умолять — но теперь обе эти большие руки легли на её голые ягодицы, поднимая её так, словно она ничего не весила, и — о боги — раздвигая её ноги так, чтобы они обхватили его, чтобы её голодная открытая влага прижалась прямо к этой огромной, напряженной выпуклости сквозь его штаны.

— Блядь, — выдохнула она, и он издал низкий, одобрительный смешок. Заставив слишком обнаженное тело Джул плотнее прижаться к его штанам, и — она ахнула снова — он почувствовал это, он понял, потому что эта огромная горячая твердость действительно толкнулась в неё в ответ, сплошное пульсирующее, неистовое, кричащее удовольствие.

— Да, — пробормотал он, когда его руки крепче сжали её голые ягодицы, притягивая ближе, заставляя раскрыться шире навстречу ему. — Ты жаждешь моей вспашки, женщина. Попроси меня.

Джул всё еще не собиралась, ни за что, но её предательские ноги почему-то тоже крепче обвились вокруг его спины. Помогая ему, прижимая эту твердость еще плотнее; если бы на нем не было штанов, они бы уже трахались, он был бы внутри неё, о черт.

— Ты не можешь этого отрицать, женщина, — сказал он, и эта твердость снова пульсировала о неё, словно была живой, отдельным зверем. — Твоя жажда пропитывает меня. Её запах наполняет эту комнату. Она липнет к моему члену.

Дыхание Джул вырывалось рваными хрипами, руки скользили по этим сильным плечам, а бедра почему-то слегка крутнулись о эту твердость, вызывая еще больше обжигающего, головокружительного удовольствия. Но её рот хранил молчание, и это было хоть что-то, возможно, единственное; он не получил всего…

— Упрямая женщина, — прошептал его голос, и эти руки притянули её еще крепче, — а затем последовало движение, быстрое и плавное, и не успела Джул осознать это, как оказалась на спине, на кровати, а её ноги всё еще обхватывали его за талию. В то время как Гримарр навис над ней, уперевшись обеими руками в кровать по обе стороны от её головы — надвигающаяся громадная тень в свете свечи.

— Ты попросишь меня, — сказал он, словно это был договор, обещание, — и отстранился, вставая. Эти большие руки потянулись к переду его штанов и — Джул ахнула, застонала, уставившись во все глаза — извлекли эту твердость наружу.

Он был… огромным. Больше, чем у любого мужчины, которого когда-либо видела Джул, в обхвате как ствол молодого деревца или, возможно, кубок для вина. И он был влажным, блестящим, и со вздохом Джул поняла, что это потому, что из его сужающейся серой головки обильно капала густая бледная слизь сверкающего влажного орочьего семени.

— Попроси меня, женщина, — сказал он, приказал, и эти слова бездыханным стуком отдались в мыслях Джул. — Умоляй меня об этом.

Горло Джул судорожно сглотнуло, язык высунулся, чтобы смочить губы, но она по-прежнему молчала. Она просто не могла умолять об этом, не могла даже представить, как это вообще поместится внутри неё…

— Умоляй меня, — повторил он, и теперь его руки потянули её ноги вверх, ближе. Раздвигая их, подготавливая её к этому, обнажая её самые сокровенные места для его глаз, для этой скользкой голодной громадины, которая была так близко.

— Я… я не могу, — выдавила она, и да, это была правда. Она была человеком, он — орком, это ни за что бы не сработало, хотя она буквально слышала, как влага её предательского тела сжимается, умоляет, просит.

— Можешь, женщина, — выдохнул он и прижался чуть ближе; этот огромный орочий член напрягся навстречу её набухшему, насквозь промокшему жару. — Если ты всё еще желаешь этого. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Нет, он не мог остановиться, и Джул отчаянно замотала головой, даже когда судорожно глотала воздух, пытаясь собраться с мыслями. Она хотела этого, она должна была хотя бы попытаться получить это; каково это будет — когда он скользнет внутрь…

— Попроси меня, — прозвучал его голос, плавный, уверенный, неумолимый — жидкое удовольствие в ушах Джул, в её мыслях. — Умоляй меня, и я наполню тебя.

С этими словами он придвинул эту твердость еще ближе, и пока Джул ахала и таращилась, его большая рука поднялась и один раз провела по нему снизу вверх. Сгущая эту капающую слизь до ровного непрерывного потока, и — Джул издала короткий резкий вскрик — проливая её на её всё еще сжимающуюся влагу.

Это было горячо, липко, скользко, восхитительно, а вид этого — еще более: этот сочащийся член теперь был соединен с ней толстой белой нитью. В то время как большая рука выкачивала еще больше, о блядь, вытекая еще гуще, скапливаясь горячим и голодным озерцом на ней, втекая в неё.

— Ты хочешь большего, — прошептал он. — Умоляй меня.

Дыхание Джул всё еще было прерывистым, заставляя её груди вздыматься и подрагивать, а её бедра почему-то раздвинулись шире; её влага была открытой, обнаженной и отчаянной. Впитывая его семя, стремясь всосать его внутрь, и она не могла отказаться от этого, только не сейчас…

— Ладно, — выдавила она. — Да. Сделай это.

Раздался отчетливый вдох, видимое подергивание этой сочащейся твердости, а затем еще один смешок, низко в его горле.

— Я сказал: умоляй, женщина, — выдохнул он, но на глазах у Джул он подтянул её еще немного вверх и придвинулся ближе. И — всё тело Джул содрогнулось — его горячая, истекающая каплями головка наконец коснулась её, лишь слегка мазнув по её набухшему задыхающемуся жару.

— Умоляй, — сказал он, но слово прозвучало рваным, а его собственная грудь тяжело вздымалась и опускалась под туникой. — И ты получишь это.

Умолять. Он был пьянящим, волнующим, живым, прижимаясь к ней, и Джул каким-то образом чувствовала, как эта твердость рвется внутрь. В то время как её тело тянулось навстречу, чтобы втянуть его глубже, но он удерживал её на месте, выжидая, ублюдок.

— Пожалуйста, — сказала Джул, потому что не осталось ни одной другой мысли, кроме потребности в нем, колотящейся яростно и отчаянно, заглушая всё остальное. — Пожалуйста. Наполни меня.

Он громко застонал — этот звук стал обжигающим вихрем удовольствия, — а член, прижатый к ней, налился, дернулся, запульсировал.

— По имени, — выдохнул он. — Пожалуйста, женщина. Джул.

Пожалуйста. Джул. И именно это единственное слово столкнуло её в пропасть, потому что это он сделал первым, он дал это ей, а не просто взял. Он хотел этого так же сильно, как и она.

— Пожалуйста, Гримарр, — прошептал голос Джул, умоляя. — Пожалуйста, трахни меня. Наполни меня. Сделай меня своей парой.

Звук из его горла был густым, раскатистым, живым — и наконец-то, наконец-то он оказался там. Вжимая эту горячую, сочащуюся твердость в неё, внутрь неё, погружая её между её влажными губами, раздвигая их, о блядь.

Рот Джул вскрикнул, слишком громко, но боли не было, пока еще нет. Только скользкий твердый жар, медленно и целенаправленно скользящий внутрь, и Джул уже чувствовала, как он утолщается, расширяется. Заставляя её шире растягиваться вокруг него, раскрывая её, чтобы вместить его.

И боги, он казался огромным. И тесным, и плотным, и запертым; теперь появилось сопротивление, замедлявшее его движение. Но он не останавливался, просто продолжал толкаться, пронзать, вторгаться; и откуда, блядь, в нем столько всего, как она вообще сможет вместить еще больше…

— Хорошая женщина, — выдохнул этот голос, и тело Джул сжалось еще плотнее, полностью обхватив его. — Тебе больно?

Кружащимся, визжащим мыслям Джул потребовалось слишком много времени, чтобы понять это, чтобы она смогла покачать головой.

— Нет, — выдохнула она, и каким-то чудом это было правдой. Даже с этим членом размером со ствол дерева, вклинившимся в неё наполовину, было только удовольствие, только острая, кричащая жажда. — Не смей останавливаться, орк.

Он снова рассмеялся, на этот раз с оттенком чего-то похожего на облегчение, и появилось больше жара, больше давления. Толкаясь жестче, глубже, чудесно, немыслимо, и Джул почти чувствовала, как этот член дышит, вибрирует, содрогается от основания до кончика, выплескивая еще больше этого густого насыщенного семени глубоко внутри неё, о черт.

Еще один сильный толчок, один сдавленный вздох из его горла — и вот, о боги, он вошел. Их тела плотно сомкнулись, её раздвинутые бедра вжались в его бедра, а выпирающая тяжесть его яиц огромно и волнующе давила снизу.

Боги. Всё тело Джул покрылось потом и задыхалось; насаженная, как свинья на вертел, она чувствовала, что весь мир сузился до этого массивного члена, втиснутого между её ног. Наполняющего её, как он и обещал, сочащегося семенем внутри неё; и в её кричащих, мечущихся мыслях что-то, казалось, сдвинулось, вздрогнуло и изменилось.

Она чувствовала себя… великолепно.

— Блядь, — ахнула она, и ей было уже всё равно, что она говорит и что он слышит. — Это так хорошо, Гримарр.

В ответ он громко застонал, его большая грудь содрогнулась, и этот жар мощно ударил внутри неё.

— Да, — прошептал он рвано, разжигая тепло глубоко в её животе, в её мыслях. — Ты обхватываешь меня целиком, женщина. Мой член никогда не вкушал ничего подобного.

Отуманенные мысли Джул осознали, что он сравнивал её с теми несчастными женщинами, которых брал до неё, — но, вместо того чтобы пожалеть их, в этот момент Джул чувствовала почти самодовольство. Облегчение. И, возможно, как это ни смешно, даже странный приступ ревности, потому что часто ли он проделывал это с ними, задыхался ли так же, пульсировал ли так же внутри них…

Это заставило её прижаться к нему сильнее, плотнее; её ноги крепче сжали его бедра, засасывая его, заявляя на него права. Нуждаясь в этой огромной силе внутри себя, нуждаясь в этом всё еще сочащемся семени; и он, казалось, почувствовал это, издав еще один из тех восхитительных, захватывающих дух стонов.

— Ты желаешь большего, женщина? — прошептал он, и Джул отчаянно закивала, цепляясь за него. В то время как эти большие руки обхватили её бедра, крепко сжимая, и — Джул вскрикнула — удерживая её на месте, пока он медленно вытягивал себя наружу. Не до конца, но достаточно для того, чтобы Джул вцепилась в него еще сильнее, безмолвно умоляя, нуждаясь в этом снова, пожалуйста…

Он снова погрузился в неё одним мощным толчком бедер, о блядь, и изо рта Джул вырвалось нечто пугающе похожее на крик. Это было немыслимо, так хорошо; особенно когда он издал еще один из этих раскатистых, захватывающих дух стонов — рваное удовольствие, прошивающее насквозь всё еще визжащие мысли Джул.

— Еще, — выдохнула она, но он уже был там, уже делал это. Удерживая её на месте, оттягиваясь назад, а затем… затем… с силой вбиваясь внутрь, такой огромный, наполняющий и шокирующий; как удар под дых, взрыв кричащего, сокрушительного экстаза.

— О боги, Гримарр, — выдохнула она, задыхаясь. — Еще. Жестче. Пожалуйста.

И он сделал это, хвала богам: этот огромный член вбивался и трахал её, вспахивал её. Тараня, ударяя с исступлением, равным её собственному; огромный бьющий жар снова и снова. Набухая и пульсируя; горячее орочье семя просачивалось повсюду, эта влага, эта полнота расширяла её, раздувалась внутри неё, наполняя её так сильно, что она вот-вот разорвется…

И затем она действительно разорвалась. Содрогающийся, пульсирующий, кричащий экстаз поглотил её целиком, заглушив всё вокруг. Она сжималась снова, и снова, и снова вокруг этой огромной твердости, выдаивая всё из него; головокружительное, задыхающееся облегчение разлилось повсюду, о боги, о боги, о боги.

Его ответный стон превратился в крик, почти как боевой клич — и всё его большое тело выгнулось, выпрямилось, выстрелило. Выбивая свое семя прямо из этого огромного вторгающегося члена, вбивая его в тело Джул, как гейзер, как пушка; жидкость хлестала, брызгала повсюду, протекая, наполняя, пропитывая.

Когда всё наконец закончилось, Гримарр весь промок от пота; его одежда прилипла к коже, а большая грудь тяжело вздымалась от дыхания. В тусклом свете его глаза были закрыты, густые черные ресницы выделялись на затененной щеке; и на какое-то короткое, зависшее мгновение существовало только это. Только Джул и орк, сцепленные вместе, дышащие в унисон, одинокие и дрейфующие во Вселенной.

И когда эти глаза наконец открылись, пристально посмотрев в её глаза, жар вспыхнул с такой силой, словно это было еще одно прикосновение, еще один замок — глубокий, тихий и невероятно мощный. Он был её орком. Её парой. Её.

— Заслужил ли я твою верность, женщина? — спросил он так мягко, что у неё на глаза едва не навернулись слезы. — Ты моя пара?

Была ли она его парой. И Джул почувствовала, как кивает; она сморгнула эту необъяснимую влагу с глаз, подняла дрожащие руки и коснулась его изрытого шрамами, уродливого лица.

— Да, Гримарр, — прошептала она. — Да.

Его ответный рык, казалось, сотряс комнату, весь мир, и эта темная голова склонилась к ней; его губы скользнули по её губам в тихом, благоговейном, властном поцелуе. Подтверждая это, скрепляя это печатью; и Джул застонала в его рот, всё её тело пошло рябью, задрожало, пылая от чистой, первобытной силы этого чувства.

— Тогда взамен я клянусь тебе в своей верности, моя прекрасная Джул, — произнес его голос, такой тихий, такой хриплый. — Я дарую тебе свою милость, свой меч и свою преданность. Я буду беречь тебя, кормить тебя и наполнять тебя до тех пор, пока у меня есть силы, и до тех пор, пока ты этого желаешь.

Это звучало как клятва, как слова, однажды заученные и никогда не забываемые; и в это зависшее, украденное мгновение это было всем. Это было правдой, это было уверенностью, это было обещанием, на которое Джул могла опереться, на которое могла положиться и сделать своим. Это была безопасность дикого, могучего, неукротимого орка, преклоняющего колено и предлагающего себя ей.

Долгое мгновение Джул могла только дышать, переваривая это, наслаждаясь этим странным, накатывающим умиротворением — но затем его глаза закрылись, и эта горячая твердость, всё еще наполняющая её, медленно выскользнула, отстраняясь от неё. Высвобождаясь с громким, унизительным хлюпаньем, и — Джул ахнула — также высвобождая его густое белое семя, словно сдерживаемый до поры фонтан, который брызнул на неё, на него, на кровать, на пол.

Он отстранился, чтобы посмотреть, поняла Джул; он даже раздвинул её ноги пошире, чтобы видеть это, и когда основная часть наконец вылилась, она всё еще чувствовала, как оно сочится из неё, густо вытекая на кровать. И её пара — её пара-орк — всё еще наблюдал, еще шире раздвигая её ноги, а затем одарил её ласковой, хотя и довольно пугающей, зубастой улыбкой.

— Ты очаровываешь меня, моя прекрасная, — сказал он. — Ты принесла мне ни с чем не сравнимую радость. Я навсегда запомню эту ночь.

Но в этих словах было что-то другое, что-то изменившееся по сравнению с тем, что было мгновение назад. И когда Джул нахмурилась, приподнявшись, чтобы лучше разглядеть эти глаза, он немедленно отступил назад с почти неестественной скоростью. Попутно натягивая штаны и быстро пряча себя от её глаз.

Это оставило Джул в одиночестве: обнаженную, развращенную на этой кровати, и когда она медленно села, то почувствовала ломоту, покалывание и боль. Наверное, как и положено женщине, которая только что спарилась с орком; она моргнула, глядя туда, где он всё еще возвышался над ней, огромный, серый и уродливый. Наблюдающий за ней со странной, сверкающей интенсивностью: голова склонена набок, большие руки крепко сжаты в кулаки по бокам.

— Что? — услышала она свой хриплый и неуверенный голос. — Что-то не так?

Он дернулся, и одна из этих больших рук резко потянулась к ней и обхватила её лицо.

— С тобой не может быть ничего не так, моя прекрасная, — сказал он, хотя его голос звучал грубо и жестко, совсем не так плавно, как раньше. — Но я должен просить у тебя прощения за то, что сделаю дальше.

Говоря это, он потянулся к её разорванной сорочке, бросив её ей; Джул моргала, пытаясь осознать происходящее.

— Ты оденешься, — сказал он, — и пойдешь за мной.

Джул продолжала хлопать глазами, но уже повиновалась, дрожащими руками натягивая сорочку. И вот он оказался рядом, так близко, его большая рука мягко сжала её руку и помогла подняться на ноги. И она всё еще подчинялась, хотя её ноги превратились в желе, и только эта непреклонная сила удерживала её в вертикальном положении.

— Ты должна пойти, — настаивал он этим странным, резким голосом, а Джул по-прежнему ничего не понимала, ни капельки, даже когда он наполовину повел, наполовину потащил её к двери. Слишком сильный, чтобы спорить или даже пытаться сопротивляться; но затем ошеломленные мысли Джул наконец-то, внезапно всё поняли.

Он вел её… наружу. К оркам. В таком виде.

Слишком поздно Джул отшатнулась от него, начала брыкаться, царапаться и пытаться вырваться — но она была слаба, измотана, а он был слишком силен. И он уже отбросил засов и распахнул перед ней дверь пинком.

Крики снаружи оказались почти оглушительными; это была живая, кишащая масса тьмы, орочьих конечностей, тел и глаз, освещенная лишь слабым светом факелов. Все они были слишком близко, от них разило кровью и смертью, и Джул едва не вырвало, когда эта огромная рука вытолкнула её слабое, дрожащее, полуголое тело прямо к ним.

— Узрите! — раздался громкий голос позади неё, голос Гримарра. — Моя новая пара. Почуйте, как она несет на себе мой запах и мое семя!

Крики орков возросли, усилились, и Джул ощущала их жадные взгляды почти физически. Они похотливо пялились на то, во что Гримарр превратил её, на то, что всё еще стекало по её бедрам; и этого просто не могло быть, он не мог так с ней поступить. Это был просто сон, худший сон за всю жизнь Джул…

— Эта женщина сама умоляла меня об этом, — продолжал голос Гримарра, глубокий, властный, высокомерный. — Она назвала меня по имени. Она заглотила мой член целиком и извергла мое семя подобно потопу.

Шум был повсюду, шум был всем; масса глаз, смеха и тел слишком близко в этом тесном пространстве, и Джул не могла пошевелиться, не могла дышать; это не может быть правдой, пожалуйста, боги. Это должно быть сном, должно быть…

— Она отвергла своего человеческого мужа, — продолжал злорадствовать его самодовольный голос. — Вместо этого она предпочла остаться здесь, со мной. Она предпочла стать моей парой!

С этими словами эта большая теплая рука опустилась и схватила её руку. На этот раз не ласково, а жестко, целенаправленно; он вздернул её руку вверх, демонстрируя её всё еще орущим оркам. Показывая им — дыхание Джул перехватило, сорвалось — обручальное кольцо Астина из золота и бриллиантов, всё еще сверкающее на её пальце.

— Узрите! — снова произнес Гримарр. — Знак её отвергнутого мужа, лорда Норра. Он — капитан людей. Тот, кто убивает наших сыновей. Тот, кто отравляет нашу воду, сжигает наш дом и щедро платит за наши смерти.

Крики орков стали злыми, яростными, и Джул вздрогнула, когда Гримарр сорвал её обручальное кольцо и показал его им.

— Узрите! — сказал он, его голос стал жестким и холодным. — Какая участь вскоре постигнет лорда Норра!

И прежде чем Джул успела подумать или отреагировать, Гримарр подбросил кольцо в воздух и поймал его своим широко раскрытым ртом. Тот самый рот, который так нежно целовал её, говорил ей эти тихие, прекрасные слова, теперь грыз её обручальное кольцо с отчетливым, ужасающим хрустом.

Орки рассмеялись как один, и хриплый, лязгающий шум разорвал воздух; Гримарр прожевал кольцо раз, другой, третий. А затем запрокинул свою большую голову назад, проглотив кольцо с видимым усилием.

— Вы знаете, где оно в итоге окажется! — пронзительно крикнул один из орков, на случай, если не все поняли шутку, и смех, казалось, стал еще громче. Некоторые сопровождали его непристойными звуками пердежа, и Джул начала чувствовать себя по-настоящему больной, слабой и жалкой.

— Жена лорда Норра моя! — провозгласил ужасный голос Гримарра рядом с ней. — Жена лорда Норра стала парой капитана орков!

Рев орков был оглушительным, он заглушал уши и мысли Джул, и она лишь отстраненно отмечала, что у неё дрожат ноги, всё её тело бьет крупная дрожь. Что происходит. Что она наделала. Зачем.

И когда эта большая, угрожающая рука снова потянула её обратно в комнату, ноги Джул окончательно подкосились, и мир благословенно, милосердно погрузился во тьму.