Глава 15

Её искали…

Ведунья, вывалившись из окна следом за госпожой, сначала прытко ползла. Затем, услышав удаляющийся топот копыт, цепляясь за дерево, встала и на негнущихся ногах, поспешно направилась в сторону деревни. Совсем скоро на неё, чуть не затоптав, выскочили всадники его сиятельства. Падая в сторону, она махала руками, останавливая их.

Спешившийся граф, нетерпеливо дёрнул испуганную старуху на себя, гаркнул:

— Где она?!

Бабка, беззвучно открывая рот, обессилев от волнения и страха, трясла головой, выдавливая:

— Там… — махала руками в сторону избы, — грабежники заскочили…

Падая назад, узрела расходящийся клочьями туман, поглотивший всадников. Поползла следом, шевеля непослушными губами, стеная:

— Всевышний… Голубка…

Открытая настежь дверь, оскалившись чёрным беззубым проёмом, вызвала в душе господина мрачное предчувствие беды.

Заскочив в избу, всмотрелся в темноту, отбросив ногой дощечки разбитого ведра. Сдёрнув с топчана накидку, поднёс к лицу, судорожно вдыхая запах той, из-за которой потерял голову. Таша…

— Знахарку живо сюда! — не оборачиваясь, крикнул в пустоту.

Нервно подрагивая ногой, ждал, злясь на себя, что не доглядел за строптивицей. Глупая самоуверенная девчонка! Где ты теперь? В чьих руках? Жива или остываешь в придорожной траве?

Всклокоченная поскуливающая старуха в съехавшем платке, придерживаемая стражником за иссохшие плечи, не вызывала жалости. Хоть и понимал, что она не виновата, но ослеплённый яростью, готов был вышибить из неё дух:

— Говори, что произошло… Всё говори… — видя, что она беззвучно шевелит губами. Кивнул воину: — Воды подай.

Отхлебнув из кубка, ведунья затрясла головой:

— Пришла за травкой… Собралась назад… Заскочили грабежники и к ней… Тыкали в заушницы… Один пошёл за верёвкой. Другого я огрела ведром по голове. Голубка выскочила в окно… Я следом… Всё.

— Сколько их было?

— Двое… С конями.

— Кто такие?

— Не видела раньше. Не из наших.

Задумался, глядя сквозь тщедушное тело бабки:

— Не грабежники. Они бы вязать не стали… Госпожу поймали?

— Не видела… Быстрая она… В лес убежала.

Вскинул бровь. Да, шустрая, как белка. Но, могли и поймать.

— Фортунато, псаря с аланами сюда. А ты, Рабан, возьми людей, прочеши дорогу и вдоль неё вглубь. Найди этих...

Легче не стало. Знал, не будет ему покоя, пока не найдёт её… Живую или мёртвую.

* * *

Сдавленный хрип рожка ударил в барабанные перепонки. Наташа подпрыгнула, натыкаясь головой на сучья ели, наклоняясь, машинально прикрывая голову ладонями. Испуганно таращила глаза в непроглядную тьму. От повторившегося звука вздрогнула, вспоминая, что произошло. Притихла, вслушиваясь. Упавшая на лицо капля сползала по щеке, щекоча кожу. Под головой ощущалась сухая колючая старая хвоя. Пахло мокрой землёй и прелью.

Рожок? Где-то близко. Ищут её? Похитители вели бы себя тихо.

Осторожно выползла наружу. Водяная пыль горстью брызнула в глаза. Поднимался ветер. Он разгонит туман и дождевые облака. Сырое платье холодило тело, вызывая синусоидальные приступы дрожи. Окоченевшие ноги не слушались. Сидела, покачиваясь, засунув озябшие руки подмышки, не в силах разлепить налитые свинцом веки. Встать и идти на зов рожка? Что её там ждёт? Будут распинать и клясть за необдуманный поступок? Было уже такое… Проходили… Перед глазами всплыло перекошенное злобой мужское лицо, жёсткие руки, толкающие её во чрево монашкиного «убежища». Тогда ещё его сиятельство думал, что она венгерская графиня и позволил себе небрежное обращение с титулованной особой. Сейчас будет то же самое. Она пфальцграфиня, а он граф. Она бесправная слабая женщина, а он сильный мужчина и господин. Нет, подвала не миновать. Или выпорет. Прилюдно.

Подставила и погубила охранника. Ему уже снесли голову и вздёрнули на кол рядом с тем, что осталось от бывшей экономки? Она даже не помнит его лица.

Чувство вины давило на плечи. Кругом виновна. Напрасно отказалась уехать с герром Штольцем. Не произошло бы всего этого.

Костёр разжечь и погреться? Зачем? Апатия накрыла тяжёлым саваном, погружая в мутную тягучую дрёму.

Девушка никак не отреагировала на собак, выскочивших на неё с радостным приветственным лаем. Под их напором падая набок в мокрую траву, интуитивно закрыла лицо ладонями, слыша, как окружающие звуки становятся глуше, а тело бесчувственнее. «Монстрики» тыкались под её руки, толкая и повизгивая, норовя перевернуть свою любимицу на спину.

Она знала, что после дождя обязательно выглянет солнце: жаркое, безжалостное. И это ей не нравилось. Пульсирующая боль в области раны на макушке усиливалась. Разве рана ещё не зажила? Мысль проскочила, испаряясь. Из тумана выплыла рожа насильника. Наташа в ужасе закричала и замахала руками. Из горла вырвался мышиный писк. Мертвец громко смеялся, широко открывая окровавленный рот и скаля серые зубы в каплях тяжёлой липкой крови. Очень хотелось убить его снова и снова. Она взмахнула руками, пытаясь схватить наглеца за бороду, маячившую чёрным пятном перед глазами. Ей это удалось! Она засмеялась. Мужик противно рассмеялся в ответ, вызвав приступ злости у госпожи.

Она вмиг очнулась, ошалело уставившись на то, что крепко держала в руках. Это был край туники одного из воинов, присевшего на корточки возле неё. Второй сидел верхом. Конь под ним нетерпеливо сучил ногами, косясь на громко смеющегося хозяина:

— Тебе повезло, Фортунато, что она уцепилась всего лишь за край одежды, а не за что-то более ценное!

Смуглый итальянец, сжав руку пфальцграфини у запястья, обнажив в улыбке белые зубы, процедил, всматриваясь в её лицо:

— Хватит ржать. Не завидуй. Лучше помоги подсадить деву в седло. Видишь, она перемёрзла, как бы не преставилась. Граф голову снимет за графиню.

— Так давай её мне! Согрею вмиг, — смех напарника походил на тяжёлое надрывное старческое кряхтенье.

— Э, нет… Сам повезу. Давай, помогай…

Фортунато вскочил в седло. Конь дёрнулся от подскочивших псов, до этого не проявлявших никакой агрессии.

Наташа не сопротивлялась, слабо реагируя на происходящее. Её передали в руки итальянца.

— Не узнаю её, — он всматривался в лицо иноземки, крепко прижимая к себе. — На себя не похожа.

— Давай быстрее, пусть господин с ней разбирается.

— Всё, трогаемся… Vento, tempo, donne e fortuna – prima voltano e poi tornano, come la luna.

Сознание девушки отреагировало независимо от неё, выдав перевод с итальянского языка: «Ветер, погода, женщины и удача: сначала они отворачиваются, а потом возвращаются, как Луна».

* * *

Ветер трепал полы накидки, бросая пригоршни дождя в лицо.

Где-то в чаще лаяли собаки. Выгнали зайца с лёжки или нашли лисью нору… След брали плохо, постоянно сбиваясь на более яркие и пахучие метки диких обитателей леса. Приходилось их возвращать и тыкать в морды накидку девы, то уговаривая, то угрожая.

Герард нервничал, монотонно прочёсывая местность, не желая думать о худшем. Если девчонка в лесу, то шанс найти её с помощью верных псов велик, а вот если наёмники захватили… Кто их нанял? Карл? Пособник Клары? Она и после смерти мстит ему за отвергнутую любовь, за свою страшную смерть.

Когда его нагнал Фортунато, в сопровождении собак и с ношей впереди себя, сердце господина забилось неистово. По белеющей в темноте улыбке наёмного сержанта, догадался, что не ошибся: госпожа найдена живой.

Радость и облегчение вкупе со злостью и раздражением образовали гремучую шипучую смесь, готовую прорваться сквозь маску спокойного равнодушия.

— Сюда её, — распахнул полы дождевика, максимально сдвигаясь в седле и откидываясь чуть назад.

— Господин, она странная какая- то, недвижимая.

Теперь, когда привлёк её безвольное тело к себе, кутая в полы накидки, чувствуя его мертвенную холодность, напрягся, вглядываясь в бескровное лицо, безвольно откинувшуюся на его плечо голову. Но ведь живая…

— Труби отбой, — кинул в темноту. — Едем к знахарке.

Всю дорогу прижимал к себе, отдавая тепло, согревая сердцем, мысленно обволакивая ореолом жара своего тела, уговаривая: «Птаха, даже не думай умирать… Теперь ты навсегда будешь моя…»

Старуха стояла у раскрытой двери, кутаясь в рубище, будто ждала их всё это время.

Псы, подняв лай, шуганув в кусты чёрную тень извечного недруга, затихли, сев у ног ведьмы.

— Вижу, нашли Голубку, — она коснулась ладонями тёплых голов. — Славно как. — Закивала, обращаясь к господину: — Жду вас.

— Значит, знаешь, зачем я здесь, — упёрся в чёрные глазные провалы Рухи.

— Спит она. Хлебнула успокоительного отвара, как пришла. Проспится к утру, будет прежняя.

— Лучше б дала ей зелья какого, чтоб потише была да поумнее, — недовольно буркнул в ответ, поворачивая коня на тропу.

— Молодая ещё шибко умной быть, — крякнула бабка. — Жила в покое и сытости. Лиха, злобы людской не ведала. А вот потише… Она вам нужна тихая-то? — Летело копьём в спину: — А вы безгрешны и всегда правы…

Его сиятельство вздохнул. Верно говорит ведунья. Вспомнил себя в такие годы. И не так давно было, а, кажется, несколько жизней прожил. Устал.

Смял девчонку, порывисто прижимая к груди, касаясь горячими губами её холодных безответных губ. Застонал протяжно, тихо выдохнул: «Дьявол мне тебя послал, как искушение… Господь – как тяжкую плату за грехи мои. Светлого Ангела в темень низверг…»

* * *

— Бруно, возьми её, — Герард передал деву командующему. — Отнеси её в покои и прислугу кликни. Пусть снимут мокрое одеяние.

— Стоило только уехать… — шептал рыцарь, чувствуя вину, что не успел поговорить с иноземкой перед отъездом. Возможно, ничего бы этого не произошло. — Что ж непоседливая такая… Да… — Обернулся к графу, — Дитрих ждёт тебя. Беда там…

— Что ещё случилось? — насторожился господин. Беда не ходит одна.

— С госпожой Агной.

У открытой двери покоев брата стоял стражник. Его сиятельство прошёл стремительно, не задерживаясь, ориентируясь на свет множества свечей в спальне госпожи.

Дитрих сидел у изголовья ложа, на котором вытянувшись неподвижно лежала его жена. Дрожащими пальцами перебирал золотистые локоны той, которую когда-то любил.

Поначалу барон считал свой брак удачным. Помимо приданого, которое получила его семья, Агна ему нравилась. Красивая, тихая и скромная, она казалась ему совершенством. Но со временем он стал замечать, что она его все больше раздражает. В постели женщина была холодна, в общении ограничена. Он успокаивал себя тем, что все браки такие. Муж и жена обычно жили своими отдельными жизнями, встречаясь только за трапезой или обсуждая вопросы, касающиеся обоих. Агна пыталась контролировать Дитриха, а встретив сопротивление, озлобилась.

Рождение дочери, затем сына ещё больше отдалили их друг от друга. Баронесса замкнулась в своём маленьком мирке, посвятив себя детям. Её маниакальная любовь к ним настораживала мужчину. Она держала дочь и сына взаперти. Дети месяцами не выходили во двор замка, не говоря уже о прогулках за его пределами. Всюду ей мерещились похитители и убийцы. Неоднократно он пытался поговорить с женой, убеждая, что в стенах замка им ничто не угрожает. Все его попытки разбивались о глухую стену непонимания и непримиримости. Отдушину он находил в другом. Сговорчивые и непритязательные женщины из обслуги давали ему то, чего лишала супруга: ласку, внимание и вседозволенность на ложе.

С появлением новых титулованных женщин в замке Агна изменилась. Ранее молчаливая и незаметная, она неожиданно стала агрессивной и несдержанной. Она следила за супругом, устраивая ему сцены вдруг проснувшейся ревности. Надо честно признать – не на пустом месте. Дитрих вздохнул.

Иноземная гостья наполнила его жизнь новым смыслом. Ему в её обществе было интересно. Присутствие постоянной опасности разогревало кровь и ему это нравилось. Её близость волновала. Он был удивлён и восхищён новым чувством, которое вызывала в нём эта девица. Вот если бы ещё она, хотя бы чуть-чуть, ответила ему взаимностью…

— Что здесь? — Герард перевёл глаза на брата.

Прищуренный застывший его взор полный непролитых слёз сказал обо всём.

Граф склонился над восковым лицом невестки. Мертва? Вопросительно посмотрел на барона. Тот кивнул:

— Отравилась… Не нашла в себе силы покаяться...

Его сиятельство положил руку на плечо Дитриха:

— Это её выбор… Она знала, что делает… Как дети?

— Пока не знают.

* * *

Окончательно проснувшись, но ещё пребывая в состоянии, когда не хочется вставать, Наташа смотрела на серый переплёт окна. Ветер не торопился разгонять дождевые облака, низко нависшие, казалось, только над этой местностью и этим замком.

Полог со стороны двери и камина был задёрнут, но звуки, доносящиеся из умывальни, указывали на присутствие там прислуги.

Лёгкое колыхание тяжёлой портьерной ткани, топот ног и девушка, вскочив и найдя прореху, заглянула в образовавшуюся щель. Из умывальни показались мужчины с пустыми парящими вёдрами. Следом вышла Кэйти, почёсывая затылок, недовольно бубня:

— Наследили как…

Увидев движение со стороны ложа, она кивнула, делая книксен:

— Госпожа Наталья, хозяин распорядился выкупать вас и протопить камин.

Девушка раздвинула полог, падая назад в кровать, поднося руку к голове. Неприятные на ощупь спутавшиеся волосы. Ладонь скользнула к лицу. Под пальцами почувствовались бугры царапин. Руки… Длинные рукава платья защитили от ссадин, но не от синяков. Всё тело болело. Нос дышал с трудом. В горле першило. Полночи, проведённой под дождём, – и результат не заставил себя долго ждать.

Наташа смутно помнила, как её нашли собаки. Потом – провал.

Кэйти поправила складки балдахина и уложила в камине дрова, косясь на госпожу:

— На улице холодно. Дождь моросит… Идёмте, травы настоялись.

Непередаваемое блаженство от погружения в горячую воду навело на мысль, что не так уж всё плохо. Она не в подвале. Стали бы её мыть перед наказанием?.. Ой, стали бы… Она поперхнулась собственной мыслью, чувствуя, как тугой ком дерёт горло. Закашлялась.

— Я так и знала, — сочувственно произнесла служанка. — Выглядите вы не очень. И одеяние ваше… Платье порвано, сорочка тоже.

Госпожа и без неё знала, как она может выглядеть после случившегося. Поэтому досадливо стрельнула глазами в болтушку:

— Больше нечего сказать?

Охрипла! Низкий тембр голоса показался на удивление не противным. А даже каким-то соблазнительно-сексуальным. Господи, тут реветь впору, а она думает бог знает о чём. И кого тут соблазнять? Эту мумию средневековую, графа? Так все господа мужчины уже соблазнённые и стараться не нужно. К постельным утехам они готовы хоть сию минуту. Кстати о мумиях: у графьёв есть семейный склеп или хоронят на общем кладбище за деревней? Тьфу! Ну и мысли…

Кэйти нахмурилась:

— Жалко её.

— Отнеси швеям, пусть отремонтируют.

— Что отнести… — девочка таращила глаза.

— Сорочку… Сама же говоришь, что жалко.

— Я не про сорочку, а про госпожу Агну.

Наташа вздохнула. Свою отравительницу она не жалела. Детей, да, жалко. Всё же баронесса была заботливой матерью.

Кэйти рассматривала нижнее бельё госпожи:

— Это целое… И где её теперь похоронят?

Девушка уже не удивлялась особенности прислуги озвучивать конечные результаты своих мучительно долгих умозаключений. Злило неимоверно!

— Где-где! Хоронить можно, где угодно! — в сердцах хрипло рыкнула она.

— Что вы такое говорите, госпожа, — Кэйти крестилась. — Самоубиенных хоронят отдельно. Её положат рядом с госпожой Леовой. Та тоже выбросилась из окна.

— Самоубийц?.. Кэйти, ты невыносима! — Наташа чувствовала, как жар заполняет тело. Это то, о чём она только что подумала? — Давай с самого начала. Я не умею читать чужие мысли!

— А что с начала? — служанка закатила глаза.

— Kurica! — рявкнула госпожа, хлопнув по воде ладонью.

Дёрнувшись от незнакомого резкого слова, девочка отёрла брызги с лица передником:

— Так вы не знаете?

Наташа завыла, откидывая голову на край бадьи:

— Знаешь, пожалуй, я от тебя откажусь, — начала она вкрадчиво. — Видела на кухне рыженькую такую, голубоглазую девочку… Её возьму вместо тебя.

— Не-не, госпожа, её нельзя. Она не поймёт ни одного вашего слова. А я уже привыкла, — встретившись с прищуренными глазами иноземки, не сулящими ничего хорошего, затараторила: — Господин барон, как приехал с рудника, так и нашёл госпожу Агну мёртвой. — Она закрестилась. — Отравилась… Представляете, зелье выпила и всё, заснула тихонько. Он к ней, а она уже холодная.

Тихонько заснула … Девушка удивилась. Её-то вон как колбасило в каморе. А тут тихонько так, красиво. Значит, яд другой, быстродействующий. Перед глазами «проплыла» в кабинет графа вся в чёрном баронесса. Показалось странным: такая сильная личность, гордая, красивая женщина и отравилась. Это же грех, преступление перед Богом и своей душой! Разве в средневековье самоубийцы не боялись перспективы всю оставшуюся загробную жизнь гореть в аду и пройти через чистилище? Их не отпевают священники и после не поминают в молитвах. Их хоронят за оградой кладбища или на обочине дорог.

— И ещё божий ужас… — Кэйти уже шептала, наклонившись к уху госпожи, — голова фрейлейн Клары с шеста пропала.

Наташа вздрогнула и повернулась к говорившей, упершись удивлённым взглядом в её расширившиеся от ужаса глаза. Та медленно кивнула:

— Да-а-а… Пришли снимать, а снимать нечего. Пусто… — она развела руками. — И никто ничего не видел. Туман, как специально… И дождь… Был у нас один неупокоенный дух, теперь будет три.

Госпожа вздохнула:

— Ага, по одному на каждый этаж, — подумалось: «Подгнило что-то в Датском королевстве».