Глава 11

Закрыв створку двери, пфальцграфиня оглянулась по сторонам, прислушалась. Белёсый смог, пропитанный запахом пригоревшей еды, наполнил полутёмный коридор. Снизу нёсся гул голосов. Завязанная вокруг круглой ручки узкая лента полотна цвета бордо очень походила на своеобразную табличку «Не беспокоить» на дверной ручке гостиничного номера в современном мире.

Постучав и приоткрыв дверь в камору барона фон Фестера, уперлась в вопросительный взор Гоблина. Кивнула ему, чтобы вышел.

— Я согласна, — с тревогой смотрела на него, сдерживая порыв вернуться в соседний покой.

— Превосходно, — улыбнулся он краем рта. — Ты не пожалеешь.

Перехватив из рук Наташи короб с одеянием, тряхнул его, взвешивая, и подхватив её под локоть, втащил в помещение, поспешно прикрыв створку.

В лёгком замешательстве она села на стул у двери. Знать бы, о чём не пожалеет. Ноги дрожали. Неизвестность угнетала. Она не только потерялась для всех, но и потеряла что-то более важное и значимое, чем статус и связанные с ним блага. Мысленно металась в комнате за стеной, где на полу лежал связанный мужчина с покорной обречённостью в глазах. «Ничего, — вздохнула, отгоняя видение, — придут убирать номер — освободят». Она в это время будет уже далеко.

У ложа слышались приглушенные голоса господ и их верного слуги. По тому, как часто и ненавязчиво вставлял замечания прислужник и к нему прислушивались, стало понятно, что этот человек играет не последнюю роль в жизни семьи барона фон Фестера.

За опущенным пологом Вилда шептала слова молитвы. Повитуха ещё не вернулась.

Вот так просто пфальцграфиня стала свободной? Радости не ощутила. Свобода в данном случае ассоциировалась с понятием «ни с чем». Бомжиха! Ни дома, ни золота, ни любимого. Ничего! В кармане по паре медных, золотых да серебряных монет. Вернуться в поместье нельзя. Там её могут ждать в первую очередь. Чтобы пленить и… О дальнейшей участи думать было страшно.

Из задумчивости её вывел слабый голос баронессы:

— Эуген, эта женщина очень помогла мне при рождении наших сыновей. Пожалуйста, любимый…

Барон шагнул к Наташе. Из-за его спины показался Корбл, не спуская с неё немигающих пронзительных глаз. Сейчас он не казался таким отталкивающим, как прежде. И всё же его пристальное внимание настораживало.

— Она ничего не напутает и передаст Ребекке всё, что вы пожелаете, — уверенно вещал он, заглядывая в лицо хозяина.

— Мне бы хотелось обговорить условия сделки. — Поднялась девушка, сокрушённо вздыхая и зная, что согласится на любые условия. Но поторговаться — это святое.

В Хаденхайме, раз уж попадёт туда бесплатно — не знала, насколько велик городок, — она попробует найти работу, чтобы оплатить возвращение в Страсбург, а там свяжется с Руди и Фионой. Они помогут забрать золото из тайника. Что она предпримет дальше, загадывать не имело смысла. Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах.

Пока отец семейства, озадачившись вопросом замарашки, уставился на неё, из-за его плеча прошуршало:

— Я же говорил, не обидим.

— Понимаю, — кивнула пфальцграфиня, — но нельзя ли конкретнее узнать цену вашего «не обидим». Видите ли, я направляюсь в Алем. Хаденхайм совсем в другой стороне.

Она помнила, как Шамси показывал, где какой город находится.

— Тебя там ждут? — заинтересовался фон Фестер.

— Я рассчитываю найти в Алеме хорошую работу.

— Хорошую, говоришь? — не спускал глаз с её багрового лица.

Гоблин уставился в пол, где из-под платья Умертвия выглядывали носки новеньких сапожек.

Её же беспокоило, как он присматривался к ней. Да и барон сомневался в чём-то.

— Эуген, она мне нравится, — послышалось с ложа. — Её присутствие влияет на меня благотворно. — Баронесса зевнула. — Где повитуха? У меня тянет внизу живот. Куда она ушла?

— Успокойся, моя любовь, — мужчина кинулся к супруге, — она придёт. Пошла посмотреть, не нужна ли помощь. Внизу то ли подрались, то ли убили кого. — Обернулся к Наташе: — Ты грамотная?

Она замешкалась. Вот где Шамси! Там, где убийство. Но в таком случае он бы для неё оставил у двери охранника. Всё же бросил её.

— Читаю не очень хорошо, но о чём идёт речь — пойму.

Так оно и было. Если бы не печальные обстоятельства, она бы уже освоила грамоту.

— Счёт знаешь?

— Да.

Он переглянулся с Корблом. Тот неуловимо повёл бровью и едва заметно кивнул.

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Лэвари, — опередил её Гоблин, повернувшись к ней: — как дальше?

Девушка кашлянула, прикрыв рот ладонью, взяв паузу, быстро сообразив, что неожиданная путаница с её именем пойдёт только на пользу. Её будут — если будут! — разыскивать как пфальцграфиню Вэлэри фон Россен. Из-под опущенных ресниц следила за прислужником барона. Намеренно ли он перепутал её имя? Возможно, слух о пропавшей сиятельной особе достиг этой комнаты, и он обо всём догадался? Нужно ли остерегаться шантажа с его стороны? Выскользнув из одной ловушки она может угодить в очередную. По виду мужчины так ничего и не поняла. Усталое серое лицо с ярко выраженными носогубными складками, сгорбленный. И только глубоко посаженные строгие, без тени недовольства, глаза по-молодецки блестели из-под нависших бровей. Сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят?

— Оливер, — ляпнула первое, что пришло в голову. — Лэвари Оливер, господин барон.

— Из Фландрии? — он с любопытством посмотрел на неё. — То-то слышу речь не здешняя. Что делаешь в Швабии?

— Я сирота. Жила в Штрассбурхе у дальней родственницы. Она умерла два месяца назад. Из съёмной каморы попросили уйти. Решила перебраться в Алем.

— Чем в Штрассбурхе занималась?

Допрос с пристрастием порядком надоел, но девушка понимала — без этого не обойтись. Как и не избежать лжи.

— У лекаря работала. Помогала по хозяйству.

— Я же сказала, что она мне нравится, — вмешалась совсем расслабившаяся и задремавшая Тэрэсия. — Эуген, найми её. Наши мальчики будут под присмотром.

Нянька? Для младенцев? Наташа пожала плечами. Не следовало говорить про лекаря. Лучше бы сказала, что помогала родственнице вязать вещи на продажу.

— Я не умею обращаться с детьми, госпожа баронесса.

— Она в Алем едет, — возразил барон.

— И не надо, — пропустила замечание супруга женщина. — Ты ведь у лекаря служила. Так много видела. Судя по твоей помощи, ты много знаешь полезного. Ах, как хорошо! Эуген, мне этот Берингар никогда не внушал доверия. Помнишь, когда тебя скрутило, он так ничем и не помог. Эти мерзкие пиявки… — Прикрыла рот ладонью, сморщившись: — Что в том Алеме… Думаешь, хорошую работу быстро найдёшь? Послужишь нам, а потом, если захочешь уйти, я тебе рекомендацию дам. У нас там много знакомых проживает.

— Я не лекарка, госпожа баронесса. Ничего не понимаю в… хворях.

— Ладно, потом разберёмся. — Махнул рукой фон Фестер. — Пока езжай в поместье. Корбл определит тебя в проезжий паланкин и расскажет, что и кому нужно передать.

Снова Корбл. Похоже, без него барон не может ступить шага. Пфальцграфиня вздохнула. Наверное, не следует слишком упрямиться. Если её будут искать — не найдут. Она заляжет на дно в Хаденхайме. Заработает денег.

— Вы не определили размер вознаграждения, господин барон.

— Золотой, — ответил мужчина, отворачиваясь к супруге.

— Эуген, ты всё запомнил, о чём я просила тебя? Ничего не забыл?

— Да, моя любовь, всё для тебя и наших мальчиков.

Наташа отвернулась от приторно-сладких проявлений заботы и любви между её работодателями, натолкнувшись на цепкий взор серых глаз Гоблина. Личный слуга барона только внешне был непригляден. С головой у него всё в порядке.

— Что нечёсаная до сих пор? — Он подозрительно всматривался в неё.

— Гребень вчера сломала.

Раздумывала, где купить новый?

— Возьми у Вилды, — кивнул в сторону опущенного полога, понижая голос до шёпота.

— Нет, — затрясла головой, будто ей собрались её отрезать, — это предмет личной гигиены.

Горбун почесал затылок, явно не понимая, что ей не понравилось в его предложении. Но уточнять не стал.

— Ладно, пошли вниз. Там есть лоток с дребеденью. Может, найдёшь чего. Расскажу, что кому передать. Правда, я с проезжими бюргерами договорился, но уже не нужно. Идём… Значит, ты не у корчмаря служишь?

Девушка отрицательно качнула головой. Дотошный герр Корбл — как ей показалось — вздохнул с облегчением, и подобие улыбки мелькнуло на его лице. Вопреки ожиданиям, он больше не стал её ни о чём спрашивать.

На всякий случай опасливо оглядываясь по сторонам, высматривая знакомые лица стражников из отряда Шамси, Наташа не стала надолго задерживаться у стойки в зале. На вопрос Гоблина моложавый виночерпий, достав из-под прилавка деревянный ящичек с различной мелочью — начиная с кожаных шнурков разной длины, цвета и толщины, кошелей из плотной ткани и грубой кожи, медных колечек непонятного назначения, заканчивая детскими свистульками, — сразу же предложил на выбор несколько деревянных и костяных гребней. Девушка вертела их в руках, примериваясь к лохматому концу своей косы, не решаясь провести испытания, зная, что расчёсывание подобными предметами быта не принесёт удовольствия. Грубо обработанное дерево с заусеницами и сомнительного происхождения дурно пахнущая кость не привлекали никак. Неожиданно её спутник, отодвинув ящик в сторону, коротко сказал:

— Серебро покажи…

— Сколько? — не стала торговаться Наташа, выбрав простенькую прямоугольную расчёску с гладкими длинными зубьями.

— Я заплачу, — заглянул в её лицо провожатый. — Отдашь, как заработаешь.

— Спасибо, у меня есть, — достала золотой.

— Столько и будет, — не моргнул глазом пройдоха-виночерпий, накрывая ладонью монету.

— Хрюкало не треснет? — Гоблин водрузил неожиданно крупный кулак на столешницу и скосил на него глаза, красноречиво намекая на возможные последствия чрезмерной жадности.

Тот, шустро отсчитав сдачу, загремел кубками и плошками, делая вид очень занятого человека.

Герр Корбл Уц, довольно усмехнувшись, прихватив «чемодан» и подхватив под руку Умертвие, направил её к выходу.

— Спасибо, — покраснела девушка.

Знает ли простолюдинка, сколько стоит такая расчёска? А пфальцграфиня?

Горбун заметно смутился. Видно нечасто ему приходилось слышать слова благодарности.

Позднее утро встретило погожим днём. Наташа зажмурилась от яркого солнечного света, вдыхая холодный воздух, насыщенный запахом дыма и конского навоза.

У конюшни толпились люди. Слышался тихий ропот и конское ржание. Из распахнутых ворот раздавались громкие мужские голоса.

Пфальцграфиня прислушалась. Шамси слышно не было. Натянув глубокий капюшон и склонив голову, молясь, чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых, послушно шла рядом с мужчиной, который монотонно перечислял, что от неё требуется. Ничего сложного. Всё, связанное с рождением близнецов. На что особенно делался акцент — найти кормилицу, ибо двоих малышей баронессе будет прокормить не под силу. Лучше несколько разновозрастных кормилиц. Бывали случаи, когда младенцы отказывались брать чужую грудь.

Её вывели за ворота, где у обочины, готовый к отправке стоял запряжённый паланкин.

— Всё усвоила? Ребекке скажи, что хозяин велел поселить тебя у господских покоев.

Корбл распахнул перед ней дверцу, заглядывая внутрь и кивая молодым людям в нём.

— Твой короб.

Тряхнув его, задвинул под скамью, помогая девушке взобраться на подножку:

— С Богом, — перекрестил чудо передвижения и исчез за воротами.

«Основательный мужчина», — подумала о нём с благодарностью Наташа, осматриваясь и здороваясь с пассажирами.

Молодые люди приветливо кивнули ей:

— Я — Улрике, — представилась молоденькая большеглазая брюнетка, заправляя выбившуюся прядь волос под закрученную наподобие шапки шаль. — А это мой супруг Ансельм. Мы позавчера стали мужем и женой, — хвасталась она, улыбаясь, прижимаясь к угрюмому высокому парню с глубокой ссадиной на скуле и заплывшим цвета спелой сливы глазом, колени которого упирались в скамью, на которую села попутчица.

В открывшуюся дверцу протолкнулась большая корзина. Дразнящие запахи жареных цыплят с чесноком, свежего хлеба, сдобы, кислого вина наполнили маленькое пространство. Трактирная подавальщица, передав свёрток брюнетке, кивнула ей:

— Как просили.

У пфальцграфини мучительно заныло сердце. Постоялый двор за ночь стал тем местом, которое она должна покинуть с радостью. Но нет. В носу защипало. На душе лежала тяжесть. Тревожная. Гнетущая. Чувство вины не отпускало. Она глубоко вдохнула, задержав дыхание:

— Погодите, я быстро.

Выпрыгнула из качнувшегося седана и, под недовольный возглас одного из четырёх охранников, забежала в ворота таверны. Оглядела чисто выметенный двор, косясь на конюшню, где по-прежнему было шумно. Ссутуленная спина Корбла мелькнула среди зевак.

У высокого забора с метлой в руках мальчишка лет десяти сметал в кучу натрушенную солому.

Кинулась к нему:

— Хочешь заработать медяк? — раскрыла ладонь, демонстрируя.

Тот, не раздумывая, с готовностью кивнул.

— Поднимись на второй этаж. В каморе с лентой на ручке найдёшь связанного мужчину. Развяжи его, пожалуйста. Только не сейчас. Доделай сначала свою работу, потом иди.

— А что сказать? — с нескрываемым любопытством рассматривал корявое лицо незнакомки.

— Что сказать? Ничего. Развяжи и уходи. Только не забудь. Он ранен.

* * *

Дорога, по которой двигался паланкин, не выглядела заброшенной и пустынной. В обе стороны следовали обозы и группы пеших путешественников. То и дело их обгоняли спешащие отряды вооружённых всадников в развевающихся накидках, издавая гортанные звуки, сгоняя зазевавшихся путников на обочину.

Наташа изредка выглядывала в оконце-щель, чтобы глотнуть свежего воздуха и одним глазком глянуть на меняющийся вдоль дороги пейзаж. Спать не хотелось. Дремлющие попутчики не навязывались с разговорами, что её вполне устраивало. В душе царил хаос. Она прокручивала события последних дней, всё больше дивясь своей несдержанности. Она позволила эмоциям взять верх над разумом. Устала? Пожалуй. Не хотелось никуда бежать. Хотелось вернуться под кров поместья, ставшего родным, прижать к себе тёплого и такого родного Гензеля, обнять Фиону. Она успела соскучиться по неуклюжей Маргарет и рябой Лисбет. Тяжело вздыхала, потихоньку бесшумно расчёсывая волосы, поглядывая на молодожёнов. Совсем молоденькие.

Герард… Не забыл ли мальчишка развязать его? Всё же стоило это сделать самой. Пусть бы он ушёл, ничего не сказав, пусть бы снова обозвал… Нет — качала головой на свои мысли, — она этого не заслужила. А ведь всё могло сложиться иначе. Нужно было объясниться с ним — раз он такой непонятливый, — рассказать всё и удалиться с гордо поднятой головой. Вернуться в таверну? Поздно. Что сделано, то сделано. Именно нежелание выслушивать незаслуженные обвинения в свой адрес вынудили её поступить так, а не иначе. Она найдёт в себе силы пережить и это.

Заглянула в оконце. Они ехали по склону, с одной стороны заросшему смешанным лесом, отделённому от дороги жёсткой порослью редкого безлистного кустарника. У подножия холма петляла широкая извилистая река с тёмными холодными водами, за которой местность снова повышалась, переходя в череду невысоких холмов. Погода менялась. Васильковое небо затягивали тёмные тяжёлые тучи.

На шорох сбоку, обернулась.

— Холодает. Дождь будет, — горестно вздохнула Улрике, жеманно поджав губы и косясь на молодого супруга, который, приоткрыв здоровый глаз, громко сглотнул. — Сейчас, — подхватилась она, склоняясь в узкий проход, высматривая ручку корзины с провизией.

Пфальцграфиня, почувствовав голод, потянулась к своему коробу, отмечая, что синяк на лице парня заметно увеличился и налился сочным иссиня-чёрным цветом.

Заметив внимание попутчицы к лицу любимого, брюнетка сокрушённо вздохнула:

— Я никогда больше не буду останавливаться на этом постоялом дворе. Лучше бы мы с Ансельмом всю ночь тряслись и качались в паланкине. Представляете, — расширила глаза, уставившись на Наташу, — на рассвете к нам в камору ворвался вооружённый мужчина и, не говоря ни слова, стал рыскать по углам.

Она откинулась на спинку сиденья и напряжённо выпрямилась и торопливо перекрестилась:

— Я до смерти перепугалась. Ансельм спрашивает его: что случилось? По какому праву вы устраиваете у нас обыск? А он, вместо того, чтобы принести извинения — мало ли что напутали, — ещё и избил его. Я думала, он убьёт его. И за что? Мы только позавчера поженились. Ночь застала нас в дороге. Ужасно устали. Хорошо, что нашлась свободная камора. Кто- то съехал как раз перед нашим приездом. Мы думали, нам повезло…

Она отвлеклась на движение мужа, покосившегося на неё. Подтянув корзину и неторопливо сняв с неё грубую полотняную салфетку, он буркнул:

— Есть давай.

Аккуратно вытащил за горлышко заткнутый деревянной пробкой глиняный сосуд.

— Нет, лучше бы поехали в другую таверну, — продолжала девушка, расстелив салфетку на сиденье. — А то и вовсе… — Взглянув на раненого, всхлипнула.

— Улрике, успокойся, — супруг свободной рукой прижал её к себе, целуя в макушку. — Заживёт. Я этому пятнистому тоже хорошо врезал. Видела, как он рассвирепел?

— Видела, как он мутузил тебя. Всё ещё болит? — полными слёз глазами, смотрела на любимого.

Подняла руку к его лицу, двигая пальчиками, не решаясь притронуться к ссадине на скуле:

— Этот пятнистый искал кого-то. Вот кому не позавидуешь. Ещё и удивлялся, что в каморе мы, а не… Как же он его назвал? — Пытаясь вспомнить, подняла глаза, постукивая пальчиком по нижней губе. — Фон Б…

— Улрике, перестань, — мягко прервал её Ансельм. — Чего уж вспоминать.

В «пятнистом» Наташа узнала Ингваза.

— Давайте мы смажем его синяк и ссадину.

Она достала баночку с мазью и, открыв, поднесла девушке:

— Набирайте и осторожно втирайте в кожу. Я тоже с вашего позволения натрусь, когда поем. Кстати, и я пострадала в этой таверне. У меня от укусов насекомых, видите, как лицо разнесло? — Гладила шероховатые горячие щёки. — Надеюсь, мазь снимет красноту и отёк.

— Пожалуйста, поешьте с нами, — сочувственно улыбалась брюнетка, просительно заглядывая в глаза. — Не обижайте нас.

И Наташа не обидела. Улрике, вдохновившись, старательно нанесла на рану не сопротивляющегося любимого мазь, и в благодарность перешла к повествованию о своей беззаботной жизни в родительском доме. Пфальцграфиня не перебивала, особо не вникая в рассказ. Когда была необходимость в её согласии или реплике, поддакивала, соглашаясь. В долгой дороге, как водится, делать нечего, поневоле надо разговаривать, коротая время.

Попутчица, выговорившись, не дождавшись от соседки ответного откровения, больше ей разговорами не докучала. Устроила голову на плече супруга и закрыла глаза. Он, укрыв её одеялом и прижав к себе, съехав и уперев колени в сиденье напротив, вскоре заснул.

Получив от владельцев паланкина одеяльце, поджав ноги, подложив под голову свёрнутую накидку и прикрыв блестящее от мази лицо лоскутом ткани, Наташа задремала.

Проснулась от гулкого стука конских копыт по деревянному настилу, ржавого скрежета петель и громкого собачьего лая. Седан дёрнулся и замер. В щели обшивки пробивался свет огня. Дверь распахнулась и один из сопровождающих объявил:

— Госпожа, доставили вас, как было договорено. Поместье барона фон Фестера.

Отвернувшись, позвал кого-то:

— Сюда иди.

— Кого привёз? — Низкий мужской голос звучал уверенно и бодро.

— Кого велел твой хозяин, — съязвил охранник и добродушно добавил: — Женщину.

Наташа, тепло простившись с молодожёнами, выбралась из «сундука», покачиваясь. Нет, она никогда не привыкнет к такому средству передвижения. Порыв ветра сбросил капюшон. Мелкий назойливый дождик брызнул в лицо колючей сыпью. Леденящий озноб сотряс тело, мгновенно покрывшееся гусиной кожей.

— Всё? — спросил басовитый мужчина. — Ещё что есть?

Факел в его руке осветил каменные колонны у приоткрытых внушительных ворот.

— Нет, — глянула она на короб, убеждаясь, что вещи её.

Крупный лохматый пёс, робко помахивая обрубком хвоста и вытянув шею, принюхивался к «чемодану» и его владелице.

Паланкин, развернувшись, удалялся по узкому мосту через ров.

— Держись за мной, — бросили ей через плечо. — Что с хозяевами? Почему до сих пор нет? Все глаза проглядели. На рассвете собрались гонца снарядить.

— Госпожа баронесса в таверне родила близнецов. Мальчики. Двое.

— Ох, — приостановился, словно споткнувшись, дядька. — В таверне?

Девушка, налетев на него, толкнула в бок:

— Простите.

— Двое, — неверяще протянул он. — С одного лика али как?

— Одноликие… — повторила она. Решив, что её не поняли, пояснила: — Одинаковые, как две капли.

— Это хорошо, что с одного лика. Посланники Божьи… Закрывай, — кинул кому-то в сторону.

Пересекли мощёный камнем двор.

Громада замка чёрной давящей массой нависла над Наташей, пригибая к земле, подчёркивая людскую ничтожность. Из темноты выступил угол низкой постройки с узкими бойницами.

Распахнув перед гостьей дверцу, сопровождающий молча вошёл следом.

«Боковая дверь в кухню», — определила пфальцграфиня.

Не ошиблась. Запах тепла и уюта, свежего хлеба, молока и мёда приятно щекотал ноздри. Свет свечи выхватил встревоженные, преимущественно женские лица. Похоже, шум за воротами поместья разбудил всех его обитателей. Они напряжённо всматривались в незнакомку, скинувшую капюшон.

— Вот, — обладатель баса опустил короб на скамью у длинного добела выскобленного массивного стола. — Хозяева вестника прислали. Хозяйка разрешилась двойниками. Мальчики.

Одобрительный гул прокатился под высокими сводами кухни.

— Садитесь, — подскочила к Наташе низенькая полная женщина, приветливо всматриваясь в её лицо. Потянула за накидку: — Дайте мне… Вы что-нибудь ещё знаете? — Крутнулась, повесив одеяние на крюк у очага с тлеющими углями.

— Как наша хозяйка?

— Всё ли хорошо?

— Расскажите, что знаете…

Неслось со всех сторон.

Перед пфальцграфиней появился кубок с молоком и тарелочка с выпечкой.

— Отведайте. Вы ведь останетесь до утра?

Из-за стола поднялась женщина средних лет в чепце и накинутой на плечи шали:

— Успокойтесь, — твёрдый голос заставил всех замолчать. — Дайте… фрау… — вопросительно посмотрела на гостью.

— Фрейлейн Лэвари Оливер, — украдкой вздохнула пфальцграфиня, не к месту вспомнив покойную Клару.

— Дайте фрейлейн Лэвари передохнуть. Я — Ребекка, экономка господ, — улыбнулась доброжелательно и открыто.

Наташа, пригубив молока и отломив кусочек печенья, рассказала притихшим слушателям всё, что ей было известно о рождении близнецов.

Уединившись с помощницей по хозяйству, передала указания барона и приказ поселить её у покоев хозяев.

— Как же, хозяин велел поселить… — ворчала она, кутаясь в шаль и сопровождая гостью на второй этаж, — герр Уц распорядился. — Вздохнула, косясь на неё и заглядывая в лицо. — Как он там? Нога не беспокоит?

— Нога? — переспросила пфальцграфиня. — Вы имеете в виду герра Корбла? Я не заметила, чтобы он хромал.

— Он не любит, когда его жалеют, — донеслось тихое.

Небольшая комната, куда её привели, понравилась с первого взгляда, напомнив подобную в замке Бригах. Высокое окно, закрытое ставней. Скамья у стены. Широкая кровать с балдахином и столиком в изголовье. Сундук в изножье. Свечи в кованой напольной подставке. У камина два одинаковых стула с высокой спинкой. Деревянными панелями отделана только половина комнаты. Со стороны очага стена оштукатурена и побелена. Зеркала, по понятной причине, не было. Умывальня и нужник находились в конце коридора.

— Сейчас затопят камин и принесут бельё, — экономка зябко передёрнула плечами, не торопясь уходить. — Отогреетесь, отдохнёте.

— Спасибо. — Наташа села на стул, уставившись на свечу.

Спокойная обстановка и приятная обходительная женщина подняли в душе волну благодарности. Она помнила, как приняли её в замке Бригах и в поместье Россен. Она всегда знала, что мир не без добрых людей. Любой мир.

Тот самый басовитый мужчина принёс дров и, затопив камин, обернулся к экономке в ожидании указаний.

— Ступай отдыхать, Каспар. Дальше я сама.

Прибежала худенькая конопатая девушка, принявшаяся стелить постель.

Вид серых жёстких полотен вызвал у пфальцграфини неприятные зудящие ощущения на коже. Не думала же она, что ей постелют тонкое господское бельё?

— Вы надолго к нам? — спросила Ребекка.

— Пока не знаю. Госпожа баронесса предложила поработать у вас.

— Кем? — насторожилась женщина.

— Мы отложили решение этого вопроса до её приезда домой, — улыбнулась Наташа как можно мягче. — Госпоже баронессе понравилось, как я помогла ей во время родов.

— Так вы повитуха? — обрадовалась экономка.

— Нет, — поспешила возразить пфальцграфиня. — Так вышло, что я знаю, как правильно дышать, чтобы не было больно при родовых схватках.

— О-о, — удивилась она, вставая и поправляя кочергой занявшиеся дрова. — Хорошо как. Лекарка.

Скорее всего, Наташу не поняли. Объяснять ничего не хотелось:

— Можете идти, фрау Ребекка. Я справлюсь сама.

— Зовите меня Ребекка.

— А меня Лэвари.