Глава 10
— Куда ты её спрятал? Где она? — гаркнул с порога гость, схватив мужчину за грудки.
Шамси, перехватив его запястья, дёрнул вниз. Сжал так, что налитые кровью глаза Герарда помутнели от боли.
— Бригахбург, ты-то мне и нужен. — Араб свёл густые брови к переносице. — Спрашиваю тебя о том же: где она?
Вырвав запястья из захвата цепких пальцев, граф вплотную шагнул к гехаймрату:
— Где моя женщина?!
— Ты никудышный лицедей, Бригахбург, — скривился дознаватель, остановив напор незваного гостя. — Кого ты хочешь обмануть? То, что тебя не было здесь этой ночью, ничего не значит. — Тосканцы… — Его словно осенило. — Ты нанял их.
— Какие к дьяволу тосканцы?! — взревел мужчина. Рука легла на рукоять кинжала.
— Вижу, ты не уймёшься. — Злость рвалась наружу, требуя выхода.
Лемма отступил на шаг, готовясь отразить атаку, ловя малейшее движение противника. Голос звучал глухо, враждебно, угрожающе:
— Мои люди достанут твою лицедейку из-под земли, а ты ответишь за похищение.
Вид и слова доверенного лица его величества — а именно, каким тоном они были произнесены — несколько охладили пыл сиятельного. Он выдохнул:
— Вы боитесь, что она уйдёт со мной, потому и спрятали. Обвиняете меня непонятно в чём. Хотите, чтобы я отступился от неё? — Глянул на араба, как на заклятого врага. Неприязненно процедил: — Она нужна вам не только для излечения сына. Она привлекает вас как женщина. Или… Всё уже слажено? Дайте мне поговорить с ней. Больше я ни о чём не прошу.
Абассинец сделал неутешительный вывод: «Бригахбург не имеет отношения к исчезновению пфальцграфини». Не спускал с лика мужчины внимательного взора:
— Вы уже знаете, что она пропала. Я полагал, что это ваших рук дело.
— Сбежала… — Нервный смешок графа неприятно отозвался в душе Шамси. — От вас…
Герард ликовал. Его Птаха не изменяет себе!
— Представьте, сбежала от меня! — выпалил гехаймрат. — Надеюсь всё же, что сбежала. Или на худой конец её похитили, а не ушла в своё время.
— Ушла в своё время? Почему?
— Из-за вас, ваше сиятельство! — Едкий возглас, взвившись к потолку, резанул слух. — Вы сегодня по соседству устроили ночь страстной любви. Со всеми этими обоюдными выражениями своих диких восторгов, — криво посмеивался, наслаждаясь замешательством противника, наблюдая, как вытянулось его лицо, и поползли вверх брови. — Кто из подавальщиц приглянулся вам до такой степени, что вы не смогли сдержаться, зная о тонкости здешних перегородок?
— О чём вы? — Герард удивлённо уставился на стену. — Этой ночью там… — Слова дознавателя дошли до цели. — Дьявол! Вэлэри слышала…
— Неуёмную страсть, — довольно заключил эксиленц.
— И подумала, будто это я?!
— А что ей оставалось думать после того, как вы столкнулись у каморы, которую сняли по соседству? Мне стоило большого труда её успокоить.
— Если вы притронулись к ней…
— Как вы ночью к подавальщице?
Граф рванулся к арабу, но властный окрик:
— Стоять! — остановил его.
Глядя на издёрганного воителя, Шамси поморщился:
— Что она в вас нашла? Хотя… Вы стоите друг друга. Вчера успокаивал одну, сегодня сдерживаю от глупости другого… А насчёт пфальцграфини… Ещё не родилась та женщина, которая меня заинтересует настолько, чтобы… — махнул рукой. — Пустые разговоры. Она мне нужна… — Потёр переносицу, уточняя: — Была нужна… Вы — отец и поймёте меня как никто другой. Вы знаете, что значит терять единственного сына.
— Не верю. Она не могла уйти, не поговорив со мной.
— Такая женщина, слыша, что происходило за стеной, не станет говорить с изменником ни о чём. Всё, Бригахбург. На постоялом дворе её нет. Мои люди прочёсывают округу. Уверен, что вернутся ни с чем. Она ушла. Улетела… Или как там они перемещаются.
Настороженно прислушался. «Tempo al tempo», — неслось ему в спину. Словно лицедейка стояла позади него и жарко шептала в ухо. Обернулся, шаря глазами по стенам, холодному очагу, разбросанным женским вещам.
Герард побледнел:
— Это вы виноваты во всём! — развернулся, схватив араба за горло, сжав, обрушив его тело на стену. — Сучий сын…
Ощутив укол, уставился на джамбию, уткнувшуюся в его бок. На светлом полотне рубахи проступило пятно крови. Ослабил хватку, шумно выдохнув. В тот же миг отлетел к ложу, корчась от боли. Подтянув ноги к животу, зажмурился, тихо постанывая.
— Ты вовремя, — эксиленц вытер полотенцем кончик джамбии, довольно поглядывая на Ингваза. — Я бы прикончил его. Свяжи и заткни ему рот.
— Что делать с его людьми?
— Обезоружить и… Оставь их в кустах за конюшней. А вы… — чуть подумал, всматриваясь в Бригахбурга, которого ловко вязал охранник, — отдохните, придите в себя. Вас какое-то время не побеспокоят. Надеюсь, этого хватит, чтобы остыть, всё обдумать и не наделать глупостей.
Его сиятельство, получив за чрезмерную активность ещё один удар в живот, притих.
Шамси, тяжело вздохнув, приблизился к нему:
— Признайтесь, вы убили Вилли Хартмана и его сообщников перед тем, как устроить поджог судна? Да ещё таким изощрённым способом? — На вопросительный взгляд графа кивнул: — Да-да, огонь не всё уничтожил.
— Зачем мне его убивать? — тяжело дыша, сплюнул Бригахбург. — Правосудие в вашем лице не дало бы ему уйти, верно?
— Верно. Только я бы не стал выпускать ему кишки и выдёргивать язык через рассечённое горло. Я бы добился признания в покушении на жизнь сиятельной особы, казнил его публично, пополнив его имуществом королевскую казну, и лишил бы его семью всех привилегий. В назидание остальным.
Герард, крепко связанный, с оскаленным, перетянутым верёвкой ртом, лишь выдавил подобие улыбки и качнул головой.
Дознаватель лучезарно улыбнулся, закладывая кинжал в ножны, опускаясь на корточки рядом с мужчиной:
— Как думаете, господин граф, почему я вас не убью сейчас?.. Вы правы. Из-за герцогини Ангелики фон Вайсбах.
На очередное качание головой пленённого, ответил, растягивая слова:
— Не-ет, что вы, она не замешана во всём этом. Я не могу разочаровать свою будущую королеву. Это мой подарок ей. Вы?.. — Окинул мужскую фигуру оценивающим взором. — Очень скоро забудете строптивую пфальцграфиню и найдёте утешение в объятиях другой женщины, как и ваша лицедейка найдёт себе достойного мужа. Там, в своём времени. — Похлопал по плечу обездвиженного Бригахбурга. — Ни одна женщина не стоит того, чтобы вы перестали быть мужчиной. Вы один, а их множество. Наслаждайтесь собственным непостоянством.
Сиятельный, мысленно послав эксиленца в жаркие тропики ада, и вложив в свой обжигающий взгляд всю силу собственного презрения, одарил им тайного советника.
— Итак, Ингваз, — отвернулся от него Шамси, вставая и одёргивая кафтан, забирая с крышки сундука сумочку Вэлэри, — я оказался прав: следов пфальцграфини вы не нашли.
— Нет, — услышал Бригахбург в закрывающуюся дверь.
Мелькнувшая тень в полутёмной конюшне постоялого двора, стремительно приближалась.
— Ингваз, где тебя черти носят?!
Раздражение доверенного лица его величества искало выхода. Его конь, чуя состояние хозяина, возбуждённо раздувал ноздри и нетерпеливо сучил ногами, косясь за его спину. Вскинул голову, вырвав уздечку.
— И ты туда же… — скривил губы гехаймрат, подтягивая подпругу. — Всё и все против меня…
От резкого движения рядом, жеребец всхрапнул, дёрнувшись в сторону и встав на дыбы.
Шамси, издав нечленораздельный звук, схватился за горло, опуская взор на свою грудь.
Горячая густая кровь, просачиваясь сквозь пальцы, струилась по коричневой коже куртки, окрашивая её багряным цветом.
— Ингваз… сюда… — прохрипел он, слабея и, рухнув у ног заржавшего коня, не мигая уставился перед собой.
Он помнил то чувство опасности, которое преследовало его последнее время. Что ж был так неосторожен и беспечен?
Тот, который не давал себе расслабиться ни на миг.
Тот, который всегда был собран и предельно внимателен.
Что теперь будет с его Наки? Сын…
Всему виной эта Дьяволица. Охотились не за ней. За ним. Он проиграл.
Смягчились толчки крови в ушах. Перед мутнеющим взором вспыхнули алые искры. Слившись в хоровод, ударили по слепнущим глазам, по затихающему беспокойному пылкому сердцу, по скорбящей и радеющей о сыне мятежной душе…
— Спи, Шамси, спи… — убаюкивал нежный голос лицедейки. — Tempo al tempo — всему своё время.
* * *
Снова и снова Наташа делала упражнение с Тэрэсией, отмечая частоту повторения схваток, входя в роль, чувствуя, как лопаются щёки и щемит в груди. Где же повитуха? Что будет, если та так и не придёт? Утешало одно: при её появлении баронесса больше не кричала, расслабилась и сосредоточилась на технике правильного дыхания, изредка постанывая, отдавшись власти завораживающих зелёных глаз незнакомки.
Герр Корбл, с интересом прислушиваясь к происходящему и поглядывая на Умертвие — так он окрестил искусанную кровососами болезную — наблюдал, как хозяйка безоговорочно слушается её, заглядывая в рот, вторя каждому её движению. Озадаченно почесал затылок, пригладив волосы и снова присматриваясь к девке. Платье, хоть и мятое, сшито из добротной ткани. Выглядывающие из-под подола меховые тапки с опушкой, пошиты из мягкой дорогой кожи. Странная она… Блудница трактирная? С такой рожей? Ах, да, покусанная… Открывшаяся дверь отвлекла его от размышлений.
Барон торопливо втолкнул немолодую худощавую женщину, посмотрел на Гоблина и указал на Наташу:
— Как у вас тут?
— Хорошо, хозяин, не беспокойтесь. Хозяйке лучше.
— Так может… — замялся он, — сейчас ничего и не будет?
— Ага, рассосётся, — хмыкнула пфальцграфиня, смерив «папашу» любопытным взглядом, исподтишка наблюдая за новым действующим лицом.
Эуген вскинул бровь:
— Корбл, вот повитуха. Я буду внизу, — хлопнул дверью.
Девушка не вмешивалась в процесс родов, оставаясь в изголовье и помогая роженице правильно дышать и чётко следовать указаниям знахарки.
Когда раздался слабый детский писк, у переволновавшейся Наташи выступили слёзы. Родился человек! Она сжала потную холодную ладонь Тэрэсии:
— Поздравляю вас, госпожа баронесса…
— Мальчик, хозяйка, — радостно возвестила Вилда, принимая младенца.
— Всевышний, ещё один… — женщина ощупывала живот роженицы, кидая на неё удивлённые взоры.
Её действия внушали уверенность, что всё будет хорошо.
Наташа расплылась в улыбке:
— Близнецы.
То ли так было угодно Богу, то ли роженица родилась под счастливой звездой, но баронесса Тэрэсия фон Фестер благополучно разродилась одноликими близнецами.
— Сыновья, — шептала она обессилено, сжимая руку «девки». — Эуген будет счастлив…
Вилда колдовала над младенцами, укладывая их в плетёный короб, качая головой и осеняя их крёстным знамением. До пфальцграфини долетали тихие слова:
— Господи… Прилежно молю тя… И от всякого зла сохрани…
Баронесса успокоилась, но повитуха не расслаблялась. Наташа понимала почему. Рождение плаценты сродни родам. Стянув с головы чалму, устало опустилась на стул у камина.
— Божечки-божечки, — услышала над собой тихие причитания Вилды. — Два дитятки… А до Хаденхайма ехать и ехать… День ехать да пол ночи. С детками нас не ждут. Кто ж знал, что хозяйка разрешится не ко времени? И радость, и напасть… Ай-яй-яй…
— Сейчас собрались ехать? — удивилась девушка. — Вы же понимаете, что ей покой нужен. Неделя, точно.
Ждала поддержки знахарки, уединившейся в углу для омовения, тщательно оттирающей руки.
— Какая неделя, — замахала служанка. — День, два. Господину барону нельзя задерживаться. Он и так всю дорогу беспокоился. Вот и госпожа наслушалась его недовольства.
— Вилда, — услышала слабый голос баронессы. — Поди сюда…
Наташа подошла к коробу, в котором рядышком спали крошечные близнецы. Умилялась, улыбаясь, когда услышала:
— Как тебя зовут?
В её глаза, не мигая, уставились пронзительные серые глаза Гоблина.
Она раздумывала, стоит ли признаваться, что пфальцграфиня? Неприглядный вид, мятое платье, поведение, как у простолюдинки — не по статусу. Стало неудобно. Она этих людей видит в первый и в последний раз.
— Вэлэри, — скрывать имя не стала.
— Ты ведь на службе у корчмаря?
— А что? — настороженно уклонилась от ответа.
— Послужи моему хозяину. С твоим договоримся. Заплатим тебе. Нужно выехать в поместье и передать, чтобы приготовили всё к нашему приезду. — Чесал засаленную голову. — Ты, видать, толковая, всё запомнишь, что накажем передать.
— Так Вилда пусть поедет и передаст.
Девушка теребила кончик косы. Нечёсаные волосы доставляли дискомфорт.
— Глупая она, напутает, как всегда. К тому же здесь пригодится больше.
— Нет, не могу, — пфальцграфиня сочувственно качнула головой. — Наймите кого-нибудь другого. А мне пора.
Спешила к двери. Её обыскались. Пора выезжать.
Повитуха, собравшись спуститься в зал утренничать, копошилась в своей суме, доставая травы, рассказывая служанке, что и как заварить.
— Ты подумай, — увещевал герр Корбл, окидывая прищуренным взором девичью стать. — Не обидим.
Наташа, махнув на него рукой «отстаньте», краем глаза наблюдала за идиллической картиной.
Барон, стоя на коленях у кровати, неистово целуя ладони своей улыбающейся жене, обещал ей всё, что она пожелает. Девушка перевела дух. В этом времени такое проявление чувств между супругами она наблюдала впервые. Немолодой мужчина и в два раза моложе его жена, похоже, искренне любили друг друга. А она…
Ей хотелось погрузиться в горячую ванну, настоянную на ароматных травах, отогреться и расслабиться, отмыть дорожную грязь, привести в порядок не только лицо, но и душу. Тихонько выскользнув за дверь, она направилась к своему номеру. Потрогав завязанную вокруг ручки узкую полоску ткани, вошла в полутёмный и неожиданно тихий покой.
Остановившись посреди комнаты, огляделась. Разбросанные подушки, одеяла, опрокинутый стул, сдвинутые кресла. Достав зажигалку, чиркнула.
Огарок сальной свечи не хотел загораться.
— Ну, давай, — шептала, нетерпеливо покачивая плошку.
Не хватало, чтобы её увидели с зажигалкой. Облегчённо вздохнула, когда фитиль ярко вспыхнул, занимаясь.
Осветила покой.
Перевёрнутый короб у ложа. Её одежда и обувь на полу.
Шагнула к сундуку. Где сумочка? Не веря, похлопала по пустой крышке, заглянула в него. Растерянно озиралась по сторонам. Что здесь произошло? Где все?
От раздавшегося у камина стона едва не выронила чадящее светило.
Осторожно приблизившись, рассматривала связанного мужчину, расплывшееся пятно крови на его порезанной рубахе.
— Герард? — Наташа не верила глазам.
Обездвиженный, привязанный к каминной решётке, с перекошенным лицом от стягивающей его верёвки, он уставился на неё, как на… привидение. В бездонных зрачках плясали язычки свечного пламени.
По тому, как рванулся мужчина, и на его лике мелькнула тень удивления, девушка поняла — её узнали. С трудом. Ингваз, как оказалось, вообще не узнал. Лицо чесалось. Не только лицо. Всё тело. Аллергия набирала обороты. Таблетки находились в сумочке, а та… Тю-тю.
Страшная? Именно так расценила дёрганье сиятельного.
«Ты тоже не красавец», — мысленно ответила на своё же предположение, медленно сканируя пленника, возвращаясь к его лику с посеревшими потрескавшимися губами над полоской белых зубов, прикусивших толстую пеньковую верёвку. Губы, которые не так давно целовали её, а сегодня ночью целовали трактирную потаскуху… Может быть, даже ту, которая мыла пол в соседнем номере. Чувствуя подкатывающую тошноту, сморщив нос, пфальцграфиня не спешила освобождать изменника от пут, тщательно всматриваясь в него. Нарастающая неприязнь мешала мыслить здраво. Щека дрогнула от гадливости.
Герард, заёрзал. Ей показалось, что он правильно понял причину её брезгливости. Он отрицательно закачал головой и, сопроводив действие глухим мычаньем, скосил глаза в сторону.
Наташа проследовала за его воспалённым взглядом. Кинжал Бригахбурга с чёрным мутным камнем на рукояти лежал вне зоны его досягаемости.
Поставив свечу на пол, подняла оружие, взвесив в руке, перехватив удобнее. Тяжёлый. Крупный.
Опустилась на корточки рядом с бывшим возлюбленным. Коснулась пропитанной кровью верёвки на боку, оттянула. Судя по обсохшему краю пятна, расплывшегося на рубашке, рана не глубокая. Из-под полы кафтана выглядывал туго набитый монетами кожаный кошель, прикреплённый к поясному ремню.
Мужчина с ожиданием смотрел на неё. Глаза, с покрасневшими белками в сеточке лопнувших сосудов, полыхнули радостью. Кляп в виде верёвки, от уха до уха сковавший его челюсти, не давал произнести ни звука.
Девушка вздёрнула бровь. Хочет, чтобы она освободила его? Кто и за что его связал? Нужно ли спешить с освобождением? Что здесь произошло? Где Шамси? Вздохнув, села по-турецки на пол напротив сиятельного. Уперев кончик кинжала в половицу, и накрыв конец рукояти ладонью, вращала за гарду вокруг оси, прокручивая дырку в доске. Думала, прислушиваясь к ощущениям.
Мужчина перестал дёргаться. В глазах мелькнуло беспокойство. Он не спускал глаз с её сосредоточенного лица с отчётливо проступившими морщинами на лбу, со скорбными складками у губ.
Пфальцграфиня, прищурившись и наклонив голову набок, изучала подтянутую мужскую фигуру, распластавшуюся перед ней. Мысли рождались и исчезали, выстраивая последовательную цепочку событий. Самым простым и притягательным был вариант мести парня или мужа шлюхи, с которой сегодня ночью развлекался Бригахбург. Как у них тут говорят? Прелюбодействовал. Что ж, судя по всему, он получил по заслугам. Только почему его бросили связанного именно в этой комнате? Опустила взор в распахнутый ворот рубашки. Свежая широкая царапина с мазками подсохшей крови навела на другой вариант развития событий. Графа мог пленить темнокожий Бонд. За что? Пылкая дама и её кавалер не давали спать не только ей, но и гехаймрату и тот решил таким образом наказать бессовестных любовников. Такой вариант понравился больше. Да-а! Вот такая месть.
— Fignya, — отвернула голову, упершись глазами в дверь.
Какая разница, что да как! Раз он связан, значит, есть за что.
Тяжёлый вздох Герарда вернул её к действительности.
Девушка поняла его уныние по-своему. Она не станет устраивать сцен ревности и требовать объяснений. Она ему никто. Он поступил, как типичный представитель своего племени. Сильная половина человечества во все века поступает аналогично. Предательство, измены, ложь, грязь.
Поймала себя на мысли, что ей нравится покорность мужчины и, главное, его молчаливость. Ей не мешали думать. Посмотрела на него и то, что увидела в глазах — не понравилось: грусть и… безграничная нежность? На миг заколебалась — а может всё-таки… Руки чесались от желания разрезать верёвки.
Неправильность происходящего напрягала. Он пленён и нуждается в помощи. Робкие ростки сомнения пробивались сквозь горечь предательства и циничной, безжалостной демонстрацией измены.
Недоверчиво фыркнула, качнув головой, приблизилась к нему:
— Лжец!
Злость охватила мгновенно, опутывая сознание. Её предали, растоптали, устроили под носом постельные игрища, а она ещё сомневается?
Ну, развяжет она изменника и что? Ничего на ум не приходило, кроме того, что он, скорее всего, скажет ей спасибо и уйдёт. А она уже привычно останется один на один со своими проблемами. Если раньше она находилась под кровом своего поместья и могла рассчитывать на защиту нанятых стражников, то теперь…
Наташа не спеша поднялась, отбросила кинжал, слыша, как звякнуло лезвие о черепки разбитого кувшина. Не оглядываясь на мычащего и задёргавшегося сиятельного, подхватила короб и, поставив на кровать, собрала одежду и обувь с пола. Машинально, как робот, спешно сворачивала и складывала в «чемодан». Боялась? Да. Своей слабости. Того, что снова попадёт под власть обаяния Герарда и позволит ему насмехаться над ней.
Мысли витали у каминной решётки. Там, где мужчина её мечты ждал от неё помощи.
Отёрла баночку из-под горчицы, наполненную лечебной мазью, кладя сверху. Недовязанная пелерина, индийское платье, чудесное мыльце, банка с кофе. Кофе… Вспомнила, что почти ничего не ела. И не хочется. Может быть, потом поест? Поднос, уставленный яствами, возвышался на прикроватном столике. Собрав в глубокую миску немного еды и прикрыв её салфеткой, сунула в короб.
Прислушивалась к звукам в коридоре, поджидая, что сейчас войдёт Шамси и скомандует отправляться в дорогу. Замерла от пронзившей мысли: «Никто сюда не вернётся!» Сумочки-то нет. Гехаймрат покинул «отель». Она? Её обобрали и бросили. Лемма получил весть о смерти сына и срочно отбыл? Нет, не мог он так поступить с ней, прихватизировав мешочек с золотом и оставив её без денег. Пфальцграфиня хмыкнула: «Всё, нажитое непосильным трудом…» Ирония судьбы. Всё, что связывало её с прошлым — пропало. Конечно, забрал любитель заморских вещичек.
Нет, не всё пропало. Коснулась цепочки с крестиком. В кармане звенели монеты. Фонарик тёрся о зажигалку…
Хоть особого доверия к супершпиону не было, но он за время пути показал себя с лучшей стороны. В любом случае он должен был объясниться, выделить охрану и доставить её обратно в поместье. Она одна из них — пусть и обедневшая — и это нельзя сбрасывать со счёта. Пазл не складывался. Что-то тревожило и настораживало. Спросить эту сволочь, притаившуюся у камина? Он-то знает, что здесь произошло. Обернулась к нему. Тряхнула головой: «Солжёт и глазом не моргнёт, как лгал ей о своей любви к ней». Умеет красиво говорить и быть убедительным. Запутает её, как путал раньше, используя в своих целях. Не выдержав его взгляда побитой собаки, отвернулась. Сердце сжалось от тоски. Умеет же, гад, давить на жалость.
Мысли побежали дальше. А если её потеряли? Решили, что она сбежала? И это её искали, устроив обыск в таверне. Ингваз заходил в соседний покой в поисках беглянки и не узнал её.
Чудеса! Может быть Шамси решил, что она сбежала в своё время? Она свободна? Мелькнувшее чувство радости померкло. Не верилось. Как же… А сумочка? Она бы никогда не оставила её в этом времени. В ней документы, ключ от квартиры. Но разве мужчина поймёт такое?
Было что-то странное в том, что охранник тайного советника, никак не производящий впечатления растяпы и болвана, её не признал. Жаль, нет зеркала. Хотелось хоть одним глазком взглянуть на своё отражение.
Что она имеет? Призрачную свободу? Её бросили намеренно или будут искать? Абассинец не простит побега. Речь идёт о жизни его сына, если он ещё жив. Он не пожалеет её, как не жалел других, выслеживая и отправляя на эшафот. Палач.
Руди сказал верно. Она должна сделать так, чтобы её не искали. Вот и подходящий случай. Случай ли? Вспомнились слова Рухи: «Всё идёт по намеченному пути Божьему и нужно довериться его воле… Пока ты не отдашь свою жизнь в руки Господа и не пройдёшь все намеченные им вехи, будешь подвергаться испытаниям».
Избегала смотреть в сторону камина, одёргивая себя, уговаривая. Он не стоит твоих слёз и бессонных ночей, проведённых в раздумьях о нём. Он не достоин тебя. Он лжец. И тогда, когда объявился в поместье с цветами, лгал. Увидел живой и сработал охотничий инстинкт — догнать ускользающую дичь. Он добился своего. Дичь угодила в расставленные сети.
Одежда собрана. Переобувшись в сапожки, вывернула накидку серой стороной наружу. Теперь она станет одной из всех: безликой унылой массой. Направившись к двери и услышав за спиной сдавленный стон, обернулась.
Бригахбург… Он не спускал с неё настороженного, дико вращающегося взора. Как поступить с ним?.. Никак. Поставив «чемодан», подошла к нему, присев рядом. Протянула руку к его лицу. Видя, что он закрыл глаза, отдёрнула. Брезгует.
— Я хотела любить и быть любимой. Хотела, чтобы ты был рядом, когда вокруг беспросветная темень, чтобы крепко обнимал меня.
Глаза наполнились слезами. Не выдержала, притронувшись кончиками пальцев к заросшей щетиной щеке.
Почувствовала, как он напрягся. От вида увлажнившегося прямого молящего взора, неверяще приподняла бровь:
— Хотела слышать стук твоего сердца под своими ладонями. Чтобы ты успокаивал, когда мне страшно, чтобы оберегал и защищал. Хотела родить тебе детей. Хотела, чтобы ты, доверившись мне, пошёл к открывшейся двери в неизвестность и, не раздумывая, шагнул следом за мной в бездну. Я думала — вместе мы преодолеем всё… Но для этого нужна взаимная любовь и доверие. Ты сделал свой выбор. Больше мне нечего здесь делать.
Отошла и уже взявшись за ручку короба, стремительно вернулась. Размахнувшись, ударила мужчину по лицу. Удар пришёлся по виску, щеке, мазнул по верхней губе.
— Вы знаете, за что.
Судорожно вздохнула, пряча руку в карман. Нащупала зажигалку и, сжав её, постаралась взять себя в руки:
— Вы лжёте, предаёте, убиваете. Я становлюсь похожей на вас. Я научилась изворачиваться и лгать. Любить и ненавидеть. Спасибо за науку, господин граф. Человек должен познать всё, совершать ошибки ради того, чтобы знать, почему их не следует совершать. Передайте Лемме, чтобы не искал меня. Я возвращаюсь в своё время. Открылся проход. Я вернулась за своими вещами, но, оказалось, что потеряла их…
Пройдя к двери, снова вернулась. Достав из кармана монеты, выбрала три и бросила к ногам мужчины:
— Теперь я вам ничего не должна.
Истошный скрип двери прошёлся огнём по обнажённым натянутым нервам.
Герард закрыл глаза. Обмякшее тело казалось раздутым и бесформенным. Он не ощущал покалывания в посиневших пальцах рук. Качнувшись в сторону, забился в приступе отчаяния, завыл, как дикий зверь, потерявший своё дитя. Проклятый Шамси! Лучше бы он проткнул его насквозь своим кривым кинжалом.
Женщина, которая стала смыслом его жизни уходит…
Тяжело надрывно дышал, сознавая, как был прав тайный советник, сказав, что она не станет его слушать. Не просто не слушать! Она лишила его этой возможности, не ударив пальца о палец, чтобы освободить. Ушла, не позволив ему объясниться.
А он всё понял. Не сразу, но понял. Выбрав роль корыстной твари, Птаха была слишком убедительна.
Сначала всё походило на балаган с участием доверенного лица его величества и Таши. Если в роли, выбранной арабом, сомневаться не приходилось, то пфальцграфиня в роли подозреваемой выглядела странно. К моменту его появления они продолжали начавшийся ранее разговор. Беседа велась на повышенных тонах, и Герард дивился тому, как смеет его Леди вести себя столь дерзко с тайным советником.
На смену непониманию пришло осознание, что его женщина совсем не та, за кого себя выдавала. Это возмутило. Не просто возмутило. Разозлило. А когда она выставила его идиотом, то и вовсе оскорбило. Он готов был её убить: за унижение, за небрежение, за ложь. И плевать было, что она иномирянка или кто-то там ещё.
То, что она помогла сбежать рабу, он подозревал и раньше. Она была заинтересована в его свободе. Успокоившись и всё взвесив, он пришёл к неутешительному выводу: Таша принесла себя в жертву. Ради него, его семьи. Зачем? Она посмела лишить его — мужчину! — права решать как ему поступить, не оставив ему выбора. Это казалось настолько чудовищным, что он сомневался до последнего в её искренности.
Довершив в Алеме все дела, связанные с дарением его величеству рудника, он потратил часть дня на розыск поместья гехаймрата и убедился, что тот ещё не вернулся. С нарастающим беспокойством отбыл по предполагаемому пути его следования в город. Удача улыбнулась уже скоро. На первом же постоялом дворе он столкнулся с теми, встречи с кем так жаждал.
Когда увидел её и дознавателя в коридоре таверны, всё ещё не верил ей. То, как она отшатнулась от него, её страх, так хорошо осязаемый им, её мятущийся взор, поведение араба, выдали, что всё гораздо запутаннее и сложнее. Добровольно пустившаяся в подобное путешествие женщина так себя не ведёт. Куда исчезла та низкая дрянь, которая опозорила его мужскую честь в глазах гехаймрата? Где её решимость и уверенность? Она даже не сообразила спрятаться за спину покровителя, а убежала в камору. От всех. Показав свою растерянность, беззащитность… Она всегда убегала в подобных случаях, когда боялась выдать себя взглядом или жестом. А он осёл. Он струсил, не потребовав встречи с ней тотчас. Он решил, что между ней и эксиленцем всё договорено и слажено.
Не желая стать свидетелем их пребывания в одном покое, он уехал в соседнюю корчму, чтобы утром отбыть в свой замок. Он напился. До беспамятства. И только утром, прозрев и поняв, что недоговоренность между ними будет ему мешать жить дальше, вернулся. Как оказалось — опоздал. Таша пропала. Он не поверил словам Шамси, что она ушла в свой мир. Она умела быть невидимой, умела прятаться.
Тогда он твёрдо решил, что найдёт её, достанет из-под земли. Где бы она ни была и кем, она только его! Всегда ею была. Тогда, когда её вытащили из-под тела бандита. Тогда, когда отбивалась от него, приняв решение пойти в подвал, а не лечь на его ложе. Тогда, когда ждала его из похода, когда помогла ему раскрыть заговор, спасая от смерти сына и его самого. Она была только его даже тогда, когда он счёл её погибшей и не смог смириться с потерей. Она — его женщина. Его жена перед совестью и Богом.
И вот сейчас она была здесь, а он ничего не смог сделать.
Когда скрипнула входная дверь, и он услышал такой родной голос, кровь ударила в голову.
Таша… Его Птаха. Живая… Ей удалось ускользнуть из-под опеки тайного советника.
Он не видел её лица и всё же узнал: своим замершим сердцем, рванувшейся к ней душой.
Присмотрелся. Хворь на её лике распознал сразу. Помнил, как мать отдала не один месяц труда, чтобы после завершения строительства замка избавиться от докучливых насекомых. Кровососы способны надолго лишить покоя и радости всех обладателей недвижимости, будь то хоромы вельможи или хижина бедняка.
Он слышал её шаги. Радовался её присутствию. Терпеливо ждал, следил за её действиями, с тоской смотрел на неё, не обращая внимания на путы. Злился на свою беспомощность. Не араб, а он лежит связанный. Тот оказался хитрее и проворнее.
Нетерпеливо задвигался, подался к ней, повёл плечами с впившейся в них верёвкой, пытаясь освободиться.
Его кинжал в её руках. Медленно тянущееся время. Её раздумье.
Он видел, как она поднялась. Не глядя на него, собирала вещи.
Он понял всё.
Беззвучно взвыв, сжал до боли челюсти. Как всё нелепо и глупо!
Она вернулась и он, перестав дышать, молил об одном: «Развяжи или хотя бы ослабь тугой узел пут, дай сказать!»
Ждал её слов.
Ждал прикосновения. Так жаждет иссохшая земля живительной влаги капель дождя. Но услышал её глухой бесцветный голос:
— Я хотела любить и быть любимой…
Её близость, её нежное прикосновение к его лику… Жадно пожирал её слезящимися глазами.
— Нет! — кричали и молили они, не в силах смотреть на неё.
Его Леди уходила. Навсегда. Налившиеся тяжестью веки опустились. Сердце замерло.
Лёгкий ветерок качнул воздух у обескровленного лица.
Грубая пощёчина отбросила голову в сторону. Он не открыл глаза.
— Вы знаете, за что, — услышал рядом её прерывистое обжигающее дыхание.
Лицо горело. По подбородку стекала струйка крови. Он не чувствовал боли. Сквозь нарастающий гул в ушах услышал звон падающих монет.
— Теперь я вам ничего не должна.
Не должна…
Теперь должен он.
Должен забыть аромат её кожи, волос, её голос, её смех, тепло податливого тела.
Забыть, как она принимала его в себя. Как стонала под ним. Как ласкала, счастливо заглядывая в его глаза.
— Таша, не делай этого! — холодела обречённая на муки душа.
— Не уходи… — разрывалось на части скованное путами пульсирующее болью тело.
— Вернись! — обливалось кровью истерзанное сердце.
— Я люблю тебя… — шептали онемевшие губы.