Глава 12

Герард не пытался освободиться. Бесполезно. Меченый охранник тайного советника умеет вязать крепкие узлы.

В горле першило. Пересохший язык казался колючим шерстяным клубком. Но не это его заботило. Таша… Неужели конец? Вот так? На пустом месте? В виски била только одна мысль: догнать, остановить, не дать уйти. Не получится — шагнуть за ней в пропасть, куда угодно, хоть в преисподнюю. Почему она оставила его связанным? Почему лишила слова? Она всегда отличалась милосердием.

Ответом на вопрос голосом гехаймрата всплыла подсказка: «Такая женщина, слыша, что происходило за стеной, не станет говорить с изменником ни о чём». Дьявол! Как же нелепо всё вышло! Догнать и остановить — самое простое. А дальше? Как объяснить, что за стеной его не было и это жуткое недоразумение? Взять бы её за руку и отвести в соседнюю камору к этим… Пусть бы убедилась.

Сердце зашлось тупой ноющей болью. Почувствовал, что не может дышать. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лицо покрылось испариной. Задержал дыхание, как это делал, когда нырял в тёмную мёртвую глубину холодной реки.

— Ого, — словно сквозь залитые водой уши услышал над собой.

Размытый силуэт качнулся в сторону и сиятельный неожиданно почувствовал облегчение. Его тело обмякло, наполняясь болью другого рода. Мириады колючек впились в него, терзая плоть.

— Пить. — Голос звучал хрипло и очень тихо. В ушах нарастал шум.

Маленькими глотками опустошил кубок с вином, игнорируя щиплющую боль в губе, чувствуя отталкивающую саднящую горечь напитка, как он течёт по пересохшему горлу, опускаясь в желудок благотворным исцеляющим бальзамом.

— Помоги мне, — прояснившимся зрением оценивающе глянул на мальчишку, хватаясь за него дрожащей рукой.

В боку кольнуло. Рана.

Привалившись к спинке кресла, растирал непослушными руками плечи, колени. Вращал ступнями, восстанавливая кровообращение. Ощупал бок, елозя пальцами по задубевшей ткани рубахи, пропитанной засохшей кровью.

— Стой, — бросил в спину пацану. — Серебряный хочешь заработать?

Осторожный голос раздался рядом:

— А что нужно делать?

— Кто тебя послал? — Ухватил за тонкое запястье, сжимая.

— Женщина. — Спаситель не вырывался.

— Что за женщина. Знаешь её? — Отпустив его, растирал шею. — Подай ещё вина.

— Постоялица.

Мальчишка придержал кувшин, наклоняя, глядя, как дёргается кадык на шее пьющего мужчины.

— Какая она?

— Ну, — замялся он, — такая… Краснорожая, — выпалил, словно обрадовался, что одним словом удалось описать её убожество.

Бригахбург качнул головой. Приметная стала пфальцграфиня. Легко найдёт. Не верилось в россказни об ином мире. Будто Птаха и тайный советник играли в игру, правила которой известны только им. Хотя…

— Видел, куда и с кем пошла?

Пацан пожал плечами:

— Как за ворота вышла одна, видел.

— С коробом?

— Нет, ничего не было.

— Что велела передать?

— Ничего. Сказала развязать. Всё. — Почесал пятернёй лоб. — Сказала, что раненый там… Здесь.

— Вспомни, кто-нибудь вошёл в ворота, когда она вышла. Кто мог видеть её там?

Лишь усиленное отрицательное качание головой в ответ.

— Ступай, — свесил голову Герард.

— А серебряный?

Распахнув дверь в коридор, ухватился за косяк. Кружилась голова. От выпитого вина закрывались глаза, слабость подкосила ноги. Что за чёрт? Будто подлито что в питьё. Недоумевал, куда пропала его стража? Почему никто из шестерых воинов не ищет своего хозяина? Они, что, всё ещё связанные за конюшней?

Из темноты выплыла сгорбленная невысокая фигура и прогундосила:

— Господину помощь нужна? — приблизила безобразное лицо к его, всматриваясь.

— Ты работаешь здесь? — он не помнил, чтобы видел его среди служащих таверны.

— Нет. — Вздёрнул кустистые клочковатые брови недомерок. — Могу позвать кого-нибудь. Вы ранены. — Уставился на его бок.

Граф, проигнорировав человечка, опираясь на стену, побрёл к лестнице. Будучи на площадке, задержался, всматриваясь в мужчину, быстро поднимающегося ему навстречу.

Его тоже заметили. Глаза, метнувшись к кинжалу за поясным ремнём сиятельного, к его испачканным кровью рукам, недобро блеснули жаждой расправы. Губы изогнулись в саркастической усмешке. Гримаса холодной подозрительности застыла на лике, обезображенном тёмными шероховатыми каплевидными пятнами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы-то мне и нужны. — Поравнявшись с Герардом, Ингваз схватил его за плечо, останавливая.

— Пошёл прочь, — рыкнул тот, вырвав руку и кладя её на рукоять кинжала.

На этот раз цепному псу Шамси не удастся застать его врасплох.

Охранник, бросив взор выше плеча Бригахбурга, коротко кивнул.

Сильный удар по темени свалил графа с ног. Теряя сознание, он ощутил, как крепкие руки не дали ему упасть, подхватив, поволокли по коридору.

* * *

Глядя на это здание со стороны, казалось, что строилось оно исключительно в оборонных целях: круглые башни, соединённые между собой крепостными стенами; крошечные окошки и флигели на крыше; каменные колонны для укрепления ворот; узкий подъёмный мост на цепях; глубокий ров, соединённый с водами реки, с которой дул ледяной пронизывающий ветер.

Наташа ёжилась, рассматривая замок знатного древнего рода: без намёка на украшения и архитектурные изыски, грозный и мрачный, как эти суровые времена и нравы.

Тихий голос экономки временами переходил на шёпот, когда речь заходила о господине бароне и его супруге, и крепчал, когда поминался герр Корбл. Раскрасневшееся лицо и глаза, лихорадочно блестевшие в сгущавшихся сумерках, выдавали Ребекку с головой. Ей нравился герр Корбл Уц. Да, этот сутулый нескладный Гоблин, с крючковатым носом и гнусавым голосом. И надо быть слепой, чтобы этого не заметить. Лишнее подтверждение тому, что мужчин любят далеко не за внешнюю красоту.

Пфальцграфиня присматривалась к женщине, ставшей разговорчивой после обеденной трапезы, где в связи с рождением близнецов, всем было дозволено выпить крепкого старого вина за их здоровье и благополучие господ.

Вызвавшись проводить, пожелавшую прогуляться гостью, проспавшую почти до обеденной трапезы и принявшую участие в застолье, Ребекка продолжала рассказывать:

— Когда хозяин схоронил первую жену — двенадцать лет назад, — здесь появилась госпожа Тэрэсия, тогда ещё совсем молоденькая. Следом за ней приехал герр Корбл, что поначалу вызвало много толков. Никто даже не догадался, кем он приходился нашей хозяйке. Вот, как думаете, Лэвари, кем?

Она в ожидании уставилась на Наташу.

— Кем? — пожала она плечами, вспомнив приезд графини ди Терзи в замок Бригах. — Ну, не духовник же. — Рассмеялась промелькнувшему перед глазами образу Гоблина в рясе.

— Господь с вами, — перекрестилась экономка, расширив бледно-голубые глаза. — Не старайтесь, не угадаете. Он незаконнорожденный старший сын отца хозяйки. Вот. — Смотрела на гостью, довольная произведённым эффектом.

— Бастард? — Брови девушки поползли вверх. — Госпожа баронесса такая симпатичная, а он… — кашлянула, задерживая вырывающееся нелестное определение, — нестандартный. Особенный.

— Как вы сказали? — наклонила голову женщина.

Догадавшись, что та имела в виду, вздёрнула подбородок:

— Что с того, что он не красавец? — Смущённо опустила глаза, придержав взметнувшуюся от порыва ветра полу накидки. — Здесь поначалу все к нему отнеслись с опаской. Но его миролюбивый нрав, доброта и справедливое отношение ко всем без исключения быстро перевесили все его изъяны. Теперь мы их вовсе не замечаем.

— Понимаю. — Наташа вспомнила, как он усмирил жадность виночерпия в таверне. — Глаз замылился.

— Его появление стало для всех спасением. К тому времени хозяйство господина барона начало приходить в упадок. Благодаря стараниям герра Уца благосостояние вновь поднялось и теперь хозяйство процветает. А как он любит хозяйку! Души не чаял в её мальчиках.

— Мальчиках? У них есть ещё дети?

— Ах, — Ребекка прикрыла рот рукой, — как я болтлива.

Вздохнула виновато:

— Это всё вино. Здесь не принято упоминать об этом. — Горестно поджала губы. — Но раз вы будете работать в поместье, вам нужно знать, чтобы ненароком не заговорить об этом с хозяевами.

Заговорила смиренно:

— Два года прошло с тех пор, как мальчики погибли страшной смертью. То лето было жаркое… Надо сказать, что они были примерными…

Стало заметно, что воспоминания ей неприятны и даются с трудом.

— Но вот же случилось так, что пошли на реку.

— Утонули? — не выдержала девушка, внутренне сжавшись.

— Нет, так бы удалось спасти хоть одного. Осыпался берег, где они играли. Пока нянька сама выкопалась, да позвала на помощь. Пока откопали… — Она махнула рукой.

— А сколько им было?

— Старшему — десять годков, младшенькому — семь. А какие ласковые были… — Экономка смахнула выступившие слёзы. — Старший обучался военному ремеслу. Вот всё горело в его руках. За что не возьмётся, всё давалось. А уж как его все любили…

— Жалко, — вздохнула Наташа. — Это счастье, что госпожа баронесса родила снова. Рождение сыновей отвлечёт её от боли утраты. И господин барон вдохновится.

— Горе сблизило наших господ. Они и так жили в уважении и любви, а после и вовсе не могли друг без друга. Господин барон, он ведь слабый хозяин и после трагедии вовсе опустил руки. Благодаря стараниям Корбла, дела пошли в гору. Он взвалил на себя всё. У него будто нюх на выгодные сделки. Хозяйственный, — гордо произнесла, подняв вверх указательный палец. — И всюду норовит всё сам да сам. Если б не нога…

— А что у него с ногой? — осторожно поинтересовалась пфальцграфиня.

— Да кто ж его знает? То нормально, а то ступить на неё не может. Будто шип в подошве. Вы же лекарка, Лэвари. Может, поможете ему? У нас есть лекарь в Хаденхайме. Господин Берингар. Так после его пиявок только ненадолго легчает.

— Я не лекарь, Ребекка. Уже говорила об этом. Даже не знаю, чем смогу помочь.

— Вы же говорили, что хозяйке разродиться помогли. Несведущий человек разве сможет такое? Это же боли какие, а вы справились. А тут — всего-то нога. Вон, ваше лицо супротив вчерашнего вида, каким стало. Знаете, что да как надо делать.

Девушка, как проснулась, ощутила под пальцами спавшую за ночь отёчность и заметное разглаживание кожи. Зуд исчез. Действие целебной мази и здесь не подвело.

— Приедет герр Корбл, посмотрим его ногу, что за шип он в подошву вогнал. Может, отложение солей? У нашей соседки такое было. Или перелом старый болит.

— Вот-вот, нужно помочь. Герр Уц умеет благодарить. А соль… — Она задумалась. — Нет, не спрашивал у меня. Я бы дала.

— Вы говорите о нём с такой нежностью, — улыбнулась Наташа, — что…

— Да что вы, в самом деле, — перебила женщина, зардевшись. — О нём все… Здесь все так говорят.

Смущённо опустив глаза, отвернулась, словно не понимая, что имеет в виду приезжая. Зевнула, перекрестив открытый рот, кутаясь в накидку:

— Идёмте, а то загулялись с вами. Мне пора глянуть, кого привели в кормилицы.

Поспешила сменить тему:

— Наших маленьких надо беречь. Это ж надо, сразу двойников хозяйка принесла. Одноликих!

— Какая разница — одного лика близнецы или нет, лишь бы здоровенькие были. — Пфальцграфиня с готовностью последовала за ней.

— Не скажите. Если на лик разные — не к добру. Наказание господне. Два лика, значит, от двух разных мужчин зачатие. Одноликие — носители божественной силы. Дар небес. Род будет процветать и множиться.

Наташа приоткрыла рот, желая возразить. Но вовремя спохватилась. Какие могут быть споры с уверенными в своей правоте невежественными людьми? Надо радоваться, что баронессе крупно повезло родить одноликих близнецов. Роди она двуликих… Девушку передёрнуло. О последствиях, свидетелем которых она могла стать, думать не хотелось.

* * *

Всё произошло именно так, как она и предполагала. С лёгкой руки экономки, оброненное слово «лекарка», подхваченное конопатой служанкой, стелившей постель, возымело своё магическое действие.

Уже вечером, ужиная в кухне, Наташа ловила на себе вопросительные взоры. Стоило отвернуться, слышала лёгкий шёпот за спиной. Кто-то рассматривал её в упор, не стесняясь, кто-то робко опускал глаза, избегая прямого взгляда. Дети работниц: три девочки, от пяти до восьми лет, и шестилетний мальчик, с любопытством присматриваясь к ней, обходили стороной.

Но не это тревожило пфальцграфиню. Она опасалась, что клеймо «Лекарка» прикипит намертво. Так же знала, что при своих скудных знаниях медицины, всё равно попытается оказать помощь нуждающемуся, и когда к ней после трапезы подсела женщина и тихо заговорила, просительно заглядывая в глаза, она знала, что сделает всё возможное, чтобы ей помочь.

— Фрейлейн Лэвари, посмотрите. — Положила перед собой бледные, с опухшими покрасневшими костяшками пальцев, руки. — Бывает так, что кажется, их вовсе нет. По утрам не могу сжать. Всё вываливается. Кому нужна безрукая работница?

— Покалывает в пальцах? — Наташа ощупывала узловатые суставы. На кивок подсобницы, вздохнула. Остеохондроз. — Наклоните голову в сторону… Теперь в другую. Слышите хруст в шее?.. Больно?

Женщина расширила глаза, хватаясь за голову:

— Да.

Их обступили со всех сторон. Расходиться никто не спешил. Послышалось:

— Я тоже рук по утрам не чую.

— Ведунья… — шептались за спиной. — Глянь на её очи. Ты видела у кого-нибудь такие?

— А волосы. Ребекка сказала, что она…

Наташа повернулась в сторону говоривших. Поднялась:

— Прошу внимания. — Похлопала ладонью по столу, призывая всех замолчать. — Хочу внести ясность. Я не лекарка. Не отрицаю, что могу обработать рану, как и любая из вас. Именно обработать. Не закрутить грязной тряпкой, а обеззаразить порез и наложить повязку.

Притихшие работницы недоверчиво уставились на неё. Косились, шептались, прикрывая рты:

— Вот так… Скрытная какая…

— Ну-у… Ребекка врать не станет…

Девушка покачала головой:

— Хорошо, всем желающим покажу, как это делается. Вам же, — обратилась к подсобнице со скрюченными пальцами, — покажу, как растирать руки и шею.

— Шею? — растерянно переспросила она.

— И шею тоже. Так же плечи. Руки откуда растут? Эта болезнь не лечится, но облегчить боль можно. Все желающие могут посмотреть и повторить. Кто хочет выступить в роли подопытного кролика?

Пфальцграфиня обвела замерших женщин выразительным взглядом, ставя табурет у очага.

Завороженные стремительными движениями гостьи, забыв о предстоящих делах, они обступили её:

— Кролики у нас за конюшней, у стогов с сеном.

Зашептались между собой:

— Вон как…

— На кролях показывать будет…

На звук хлопнувшей боковой двери, примолкнув, дружно обернулись.

Каспар, скинув капюшон, отряхивал промокшую накидку:

— Продрог совсем. Эля нальёте?

Провёл широкой ладонью по отсыревшим длинным седым волосам, отбрасывая их назад. Натолкнувшись на пристальное внимание пары десятков глаз, прищурился:

— Чё притихли? Не нальёте?

— Он будет кроликом! — указала на него Наташа. — Желаете поучаствовать в нашем шоу?

— Каспар кроликом? — всплеснула руками Ребекка.

— Он будет кроликом, — ткнула в него пальцем стряпуха — пухленькая подвижная Ханна.

Поведя носом, мужчина насторожился:

— Как?

— Поди сюда, Каспар, — склонив голову набок и указывая на табурет, ласково подзывала его курносая кареглазая кухарка.

Мужчина, ничего не сказав, поспешно крутнулся на пятке, резво захлопнув за собой дверь, предпочтя вернуться в непогоду.

Махнув рукой и не откладывая в долгий ящик, пфальцграфиня начала:

— Хорошо, покажу на себе. Так даже лучше. Повторяйте за мной…

Массировала пальчики, поглаживала, разминала, сжимала-разжимала ладони, потряхивала ими… Импровизировала, вспоминая чувство умиротворения и покоя от умелых действий рук темнокожего Бонда. Растирала шею. Перешла на плечи, закончив осторожным медленным вращением головы. После неожиданного прилива сил решила, что ей самой такая терапия не повредит:

— Делайте по утрам и в течение дня, когда есть свободное время. Можете помогать друг другу. И ещё…

Испросив у Ребекки оливковое масло и пчелиный воск, на её вопрос:

— Сколько нужно?

Ответила:

— Сколько не жалко.

У всех на глазах приготовила мазь, ощущая себя факиром.

Водрузив котелок на стол на деревянную подставку, громко произнесла:

— Посмотрите, здесь лечебная мазь. Когда остынет, каждая из вас может взять для собственных нужд. Смазывайте порезы, ранки, потёртости. Но только после того, как очистите и промоете рану от грязи. Желательно крепким вином.

— А заговаривать когда будете? Когда остынет?

— Уже заговорила, — раздался шёпот. — Взора хватило. Такими-то глазищами.

Пфальцграфиня одарила высказавшуюся улыбкой:

— Ещё раз повторяю, я — не лекарка. И не ведунья. Такая, как все вы. Каждая из вас может повторить подобное и проверить на себе.

— Да уж, не ведунья, — прошёлся приглушенный недоверчивый ропот, — зря что ли Каспар убёг?

— Чует, чёрт старый…

— А свой лик как очистили? — подала голос бойкая Ханна.

— Этой же мазью. Меня на постоялом дворе покусали клопы. Моей коже это не понравилось. Вы видели. Через пару дней всё пройдёт окончательно.

Выдохнула, замечая, что женщин больше бы устроила — видимо, так необходимая им — надуманная версия, что она лекарка. Или, на худой конец, баба Яга.

Мазь, так и не остывшая окончательно, была разобрана в кубки и плошки. По массажу вопросов никто не задавал. Её словам верить не спешили. Принять то, что приехавшая к ним женщина, обезображенная уродливыми ярко-розовыми пятнами, может очиститься без помощи потусторонней силы практически за одну ночь, стало выше их понимания.

Последующие два дня Наташа наблюдала, как за ней подглядывали и следили за каждым шагом. Проходя мимо, торопливо крестились, ускоряя шаг. Смотрели на неё недоверчиво и в то же время просяще: нам нужна помощь, но мы боимся.

Она не пряталась. Постоянно находилась на виду и ни во что не вмешивалась. Чтобы не бездельничать, носила с собой маленькую корзинку — позаимствованную у Конопатой — с клубками выбеленной шерсти. Закончив вязать пелерину, попросила у Ребекки шерсти и приступила к вязке пинеток и костюмчиков для близнецов, чем покорила всех без исключения, окончательно растопив недоверие. Хозяев здесь любили и молились об их благополучии. Безбедное существование работников и крестьян напрямую зависело от благосостояния господ.

* * *

Пошёл четвёртый день пребывания девушки в поместье фон Фестеров.

Было заметно, как все прислушиваются к каждому стуку и звуку, проникающему сквозь закрытую дверь.

Две кормилицы со своими малышами были поселены в отведённые для них покои.

Широкая детская кроватка, разделённая тонкой ажурной деревянной перегородкой, прикрытая воздушным пологом ждала в объятия близнецов. Рядом на столике аккуратной стопкой высились пелёнки из самой мягкой ткани. Комнаты регулярно протапливались. В каминах поддерживался слабый, готовый в любой момент вспыхнуть, огонь. Всё дышало любовью и радостным ожиданием.

Погода испортилась. По всей вероятности надолго. Серость. Сырость. Унылость. Зарядивший дождь навевал тоску. Клонило в сон.

Как-то стоя у окна, Наташа лениво провожала взглядом сползающие по мутному оконному стеклу крупные капли дождя, как вдруг её сердце сжалось от неожиданно нахлынувшей горькой тоски. Ей нестерпимо стало себя жаль. Ощущение беспомощности стальным кольцом сдавило горло, не позволяя вздохнуть. Слёзы, словно холодные дождевые струи, полились из глаз. В вечернем ноябрьском сумраке она отчётливо увидела образ Герарда фон Бригахбурга.

Как тогда, в первую их встречу взгляд его бледно-голубых глаз пронзил насквозь, вызвав озноб. Волевой подбородок с едва заметной ямочкой, плотно сжатые губы, влажные от пота волосы. Блики восходящего солнца на кольчуге, полы холщовой туники в утренней росе. Рядом его верный Бруно, а она лежит на смятой траве, прижатая мёртвым телом насильника.

Видение длилось всего мгновение, но она едва не упала. Цепляясь за обрывки сознания, успела опереться на подоконник. Как выброшенная на берег рыба, хватала открытым ртом воздух, медленно приходя в себя. Полузадушено напевала:

— Сто шагов назад тихо на пальцах,

Лети, моя душа, не оставайся,

Сто шагов назад, притяженья больше нет…

Пфальцграфиня больше не выходила на прогулку, довольствуясь тем, что прохаживалась по гулким коридорам замка, представляя, как здесь совсем недавно бегали сыновья фон Фестеров и звучал детский смех. Думала о том, что скоро всё повторится. Рисовала в воображении картины, в которых два темноволосых одноликих ангелочка, заливаясь заразительным счастливым смехом, наперегонки будут носиться по всем уголкам поместья. А за ними, едва поспевая, поддёргивая путающиеся между ног юбки, с улыбками на лицах будут следовать няньки.

Много времени Наташа — с вязанием в руках — проводила в кухне, наблюдая, как готовится трапеза и неутомимая Ребекка, всё чаще приостанавливающаяся и прислушивающаяся к звукам, изредка доносящимся с улицы, тяжело вздыхая, продолжала раздавать указания.

В очередной раз, перехватив на себе понимающий взор Лэвари, скупо улыбнувшись, довольно выдала:

— Сегодня приедут. — Развернувшись и отыскав глазами подсобницу, кивнула той: — Давай-ка, найди Каспара и подкиньте дров в очаги в господских покоях.

Два котла с горячей водой, прикрытых медными крышками, висели на цепях над тлеющими углями. Приготовленные мясные блюда, убранные за задвижку в тёплую печь, ждали своего часа.

Накануне испросив разрешения у экономки согреть воды для мытья, Наташа с помощью конопатой девчушки с забавным именем Уши́, притащила глубокую бадью в свою комнату и долго нежилась в ней, отмокая. Золотая цепочка с крестиком, единственное украшение, оставшееся у неё после прихватизации Шамси, скользила между мокрыми пальцами. Мелькнула мысль, что её тоже следует скрыть от взглядов посторонних.

Уши вызвалась постирать и привести в порядок одежду Лекарки, как настойчиво все без исключения продолжали называть пфальцграфиню.

— Красивое одеяние, — разглаживала Конопатая высушенные платья и сорочки, складывая в сундук, ощупывая мягкий свёрток на его дне, гадая, что в нём может быть. — У хозяйки тоже такое же добротное.

Девушка украдкой вздохнула. Разве от всевидящего ока прислуги можно что-либо скрыть?

Ребекка не ошиблась. Ближе к полуночи Наташа услышала собачий лай и звуки сигнального рожка. Что случилось, догадаться не составило труда. Приведя себя в порядок, вышла в кухню. Горящие свечи трепетали от ветра, задувавшего с улицы в распахнутую настежь дверь, глухо бьющуюся о стену. Сквозь шум дождя слышался гул голосов. Девушка, прикрыв створку, вышла в ярко освещённый холл.

Вся прислуга, как на параде, выстроилась вдоль стены, приготовившись к встрече господ. Пфальцграфиня присоединилась к ним. Всеобщее радостное возбуждение, наполнившее замок, передалось и ей.

— Сколько хозяев не было дома? — поинтересовалась она у женщины, стоящей рядом.

— Хозяйки не было четыре месяца, а хозяин с герром Уцем неделю отсутствовали. У госпожи в Аугусте мать и младшая сестра, госпожа Элли.

Наташа вспомнила, как барон, когда его супруга собралась рожать в таверне, поминал её сестру, якобы виновную в их задержке.

Экономка, стоя во главе, не спускала глаз с распахнутой входной двери. Первым вошёл Корбл. Окинув строй ястребиным взором и, задержав его на помощнице по хозяйству, приветливо кивнул. Та, скромно потупившись, расцвела маковым цветом.

Следом вошла баронесса под руку с супругом, с беспокойством оглядываясь назад. Не отставая от неё, Вилда несла короб с младенцами.

По ряду прошёл приветственный ропот и женщины опустились в реверансе. Девушка, замешкавшись, что не осталось незамеченным, последовала их примеру.

Гоблин вырос перед ней:

— Кто такая? — бросил через плечо стоящей позади него Ребекке, бегло изучая женщину с опущенным ликом.

— Разве не вы её прислали? — недоумевала экономка.

Уц скользнул взором по скрещенным под животом ухоженным белым ручкам… Ниже… Тапки с меховой опушкой.

Наташа подняла на него глаза. Она видела перед собой совсем другого мужчину. Все разговоры, слышанные о нём в замке, возымели действие. Теперь в её понимании герр Корбл выступал в роли рачительного управляющего и бесспорного спасителя не только её, но и всего поместья. Не может человек, сделавший столько добра, быть плохим. Робкая улыбка тронула губы.

Гоблин замер, присматриваясь:

— Умертвие? — удивлённо прошептал он, уставившись в её прелестное личико, обрамлённое гладкими блестящими волосами цвета меди.