Глава 13

Эта комната больше напоминала камору писаря в поместье Россен. Широкие полки, церы на них, трубки папирусов со свисающими запыленными восковыми печатями. На столе в открытой узкой и длинной шкатулке несколько стилосов. Бумага и чернила здесь были не в ходу.

Наташа уже минут десять сидела на стуле с низкой спинкой и отполированными подлокотниками, рассматривая носки своих тапок. Заметив на одном из них глубокую царапину, машинально потёрла им о пятку. Посветив, поняла: не сработает. Поможет только воск.

В давно нетопленом покое пахло сыростью. В камине жалобно стонал ветер. Девушка, вздохнув, спрятала руки подмышки. Холод пробирался под плотное шерстяное платье. Знала бы, накинула бы вязаное пончо.

Герр Корбл не стал откладывать разговор на утро. Изумлённо уставившись на неё при встрече, скомандовал пройти в камору и ждать его там. «Что за необходимость беседовать ночью? — недоумевала она. — Нельзя отложить до утра?»

Свеча отбрасывала яркое пятно света на стол. Пфальцграфиня придвинула шкатулку, перебирала простенькие — без украшений и резьбы — стилосы с остро отточенными кончиками.

Гоблин вошёл неожиданно быстро. Пламя свечи качнулось в сторону, отбросив на стену уродливую тень. Захлебнулось, погаснув.

Наташа вскочила, шагнув назад. Запахло пряным ароматом тушеного мяса и виноградного вина с приятным оттенком дубовой древесины.

— Ты где? — услышала у стола тихий низкий голос мужчины.

Загремел стул. Послышалось лёгкое постукивание огнива.

— У камина.

Потирала зажигалку в кармане.

Герр Уц шумно дышал, выбивая искру и, когда затеплился огонёк, повернул голову к девушке, смерив её быстрым взором:

— Садись, — кивнул на стул, заходя за стол, опускаясь в широкое кресло.

Дождавшись, когда она села, опёрся на руки, сложенные на столе ладонями вниз и приблизил к ней лицо:

— Тебе понравилось у нас? — Оценивающе разглядывал её.

— Да, спокойно.

Показалось, что не её похорошевшее обличье стало причиной пристального внимания. Было в его взгляде что-то тревожное, непонятное, заставившее внутренне сжаться и выставить мысленный барьер.

— Хочешь остаться?

— Смотря кем.

— А что, есть выбор?

— Выбор есть всегда.

Он замолчал и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Напряжённо всматривался в её лицо, желая получить ответы на вопросы, которые роем гудели в голове. Ради этого она сидит здесь перед ним.

Наташе стало не по себе. Герр Уц умел держать паузу.

Он придвинулся ближе, поглаживая подбородок, раздумывая:

— Тебе положат хорошее жалованье.

— Что я должна буду делать?

— Хозяйка желает, чтобы ты находилась при ней, когда будешь нужна. Ей не хватает общения.

— Компаньонка.

— Да.

— Сколько?

— Пятьдесят шиллингов.

Пфальцграфиня качнулась на стуле:

— Я уже служила компаньонкой у графини. Там мне платили сто и рассчитывали еженедельно.

Она умолчала, что ей платили сто пятьдесят, и она помогала графу Бригахбургу с расчётами. Чтобы пресечь предполагаемые дальнейшие вопросы относительно личности графини, дополнила:

— Это было до отъезда из Фландрии.

— Рекомендация есть?

— Нет. — Возник интерес, насколько грамотен Гоблин?

— Плохо, — сказал он вставая. Заложив руки за спину, прошёл к тёмному окну. Не задерживаясь там, развернулся, возвращаясь: — Хозяйка хочет тебя… Вот ведь как? — полушёпотом повторял он, словно задавая себе риторический вопрос. Остановился перед Умертвием: — Сто — это слишком много. Семьдесят.

— Восемьдесят пять. — Наташа тоже встала. — Ваше питание, пара сезонной обуви — в данном случае зимней — и платье из хорошей ткани. — Удобный момент намекнуть, откуда у неё может быть дорогая одежда и обувь.

— Ладно, — наконец он кивнул, соглашаясь. — Мой тебе совет на будущее — всегда имей при себе рекомендации.

— Я не собиралась работать в качестве компаньонки, герр Корбл.

Когда она уже взялась за ручку двери, услышала в спину:

— Лэвари, ты знаешь, что на постоялом дворе произошло убийство?

— Убийство? — Она резко обернулась.

Спазм перехватил горло, в глазах потемнело. Сжала до боли в пальцах округлую ручку двери.

— Убили какого-то чиновника.

Чиновника… С волнением удалось справиться быстро. Девушка равнодушно пожала плечами. Она помнит: у конюшни толпились люди. Туда ушла повитуха и там, скорее всего, находился Шамси.

— Убийцу нашли?

— Его поймали тем же утром и казнили. — Неспешно подошёл к ней. — На конюшне.

Она уже ничему не удивлялась. Правосудие? Сталкивалась с подобным в замке Бригахбурга. Феодальный строй. Жестокие нравы. Тёмный век.

— Я могу идти?

Приоткрыла дверь, но Гоблин, придержав створку, не дал ей выйти:

— Мутная история… — Прищурившись, помолчал, словно выжидая, и досадливо повторил: — Но, хозяйка хочет тебя, а рекомендаций у тебя нет.

— И что? — не выдержала пфальцграфиня, вздёрнув подбородок.

Мужчина, сверля её взором, прикрыл дверь:

— Тем утром какие-то люди искали женщину… Весь постоялый двор перетрясли. Не тебя ли?

— Почему вы так решили? Если бы искали меня, то нашли бы. Я ни от кого не пряталась и ни в чём подобном замешана быть не могу.

— Наверное, — задумчиво ответил он. — Ступай.

Герр Корбл Уц был озадачен. Сидя за столом, потирал лоб, разглаживая морщины. Умертвие… Так он окрестил убогую незнакомку, волей случая появившуюся у снятой ими на постоялом дворе каморы. Надо заметить, появившуюся очень своевременно. То, как она себя повела, и какое действие её умения оказали на обессиленную баронессу, указывало, что женщина непроста и, как оказалось, обучена грамоте.

Сегодня он так и не получил ответ на свой вопрос: «Почему её нанял?» Из-за баронессы? Нет. Тэрэсии он смог бы объяснить свой отказ не вдаваясь в подробности, и та бы его как всегда послушалась. Тогда почему?

Он знал, почему пожалел её. Эту… Язык не поворачивается снова называть её Умертвием. Тогда она была им. Убогость и увечье других людей вызывали в нём сочувствие и жалость.

Он сам был таким: убогим и жалким. Был таким за пределами поместья в чужих глазах. Здесь же, в замке барона фон Фестера, он чувствовал себя иначе: нужным, уважаемым. И любимым. Он знал, как относится к нему Ребекка — милая застенчивая женщина, служившая здесь до его появления. Это вызывало в нём недоумение. Он привык к своему уродству, как привыкают к тому, от чего невозможно избавиться. Он принял его и всегда знал своё место, как и знал, что никогда не свяжет себя обязательствами по отношению к женщине. Что он может дать Ребекке? Ничего. Он бастард. Старый и уродливый. Он привык, что от него шарахаются и брезгливо отворачиваются, провожая презрительным взором. Он не такой, как все.

Будучи моложе, болезненно реагировал на проявление откровенного скотства и злых насмешек. С годами успокоился, стараясь реже покидать стены поместья. Да и необычайно сильные руки, сжимающиеся в тяжеловесные кулаки, придавали угрожающий вид его нескладной стати, охлаждая пыл задир. Нынче он оплошал. Желая помочь уродице, приобрёл в её лице проблему. Увидев Умертвие в ином обличье, насторожился. Женщина с такой внешностью доставит много хлопот. Хотя, она говорила, что её покусали клопы. Не понял. Не прислушался. Не присмотрелся.

Вот и сейчас, твёрдо намереваясь отказать ей в работе, всё же не смог указать на ворота. Почему? Она, как и он, не такая как все. Женская красота в данном случае опаснее уродства. Красота, вызывающая вожделение и часто приводящая к гибели её носительницы. Смерти Лэвари он не хотел. Может ли быть она замешана в той странной истории на постоялом дворе? Та ли она за кого себя выдаёт?

Герр Корбл Уц любил ясность во всём. Будучи управляющим поместьем, он всех работников помнил в лицо и знал, что ждать от каждого из них. Каспар, хоть и пьёт, но работник опытный и безотказный. Экономка вопросов никогда не вызывала. Ханна на кухне давно, с девичества. Остальные… Он знает всё обо всех. Все делают то, что должны делать.

И тут появляется Умертвие. Она понравилась хозяйке, завоевав её доверие своим желанием помочь и облегчить её боль. Он прислушался к Тэрэсии. Баронесса тот человек, ради которого он пойдёт на всё. Потому и помог этой незнакомке. Так вышло. Помог и всё. Да и как не помочь убогой, без крова над головой, без гроша в суме?

Помог, ну и ладно, но… Что-то насторожило. И не только перемена в её внешности. В утро, когда произошло убийство, искали женщину. Искали её? Сегодня он Лэвари узнал с трудом. Так может тогда её тоже не узнали? После укусов-то?

Мужчина, тяжело вздохнув и прихватив свечу, вышел из покоя, направляясь в свою камору.

* * *

Прошёл месяц с тех пор, как в замок привезли наследников барона фон Фестера.

Наташа улыбалась, глядя, как баронесса воркует над своими детьми, не позволяя оставлять их без присмотра ни на миг.

Вилда поглядывала на неё с пониманием, поддакивая и поддерживая во всём, что касалось малышей.

Отец семейства при каждом удобном случае заглядывал в покои супруги и, неизменно с осторожностью открывая дверь, с порога кивая в сторону кроватки, спрашивал:

— Ну, как вы? Всё в порядке?

И неизменно получал счастливую улыбку в дар.

Безразличным взором окидывал «замарашку» и спешил к жене облобызать ручки. Затем переходил к кроватке, где низко склонившись над сыновьями, созерцал их лица, и гордо выпячивая грудь, в который раз повторял:

— На меня походят. Верно, Тэрэсия? — Не ожидая ответа, резюмировал: — Наследники… Я снова не понимаю, кто из них Луц, а кто Леон, — поглаживал седой висок.

Пфальцграфиня в такие минуты грустила, вздыхая. Она бы тоже хотела такого внимания и заботы, защиты и стабильности.

А пока… Сидела в удобном мягком кресле у камина с очередным вязанием в руках. Её костюмчики и шапочки с узорами ромбами, косами и жгутами вызвали всеобщий восторг. Каждому хотелось их потрогать и рассмотреть, не говоря уже о том, чтобы научиться вывязывать подобную красоту.

— У меня так никогда не получится, — вздыхала баронесса, откладывая вязание.

— Получится, — подбадривала компаньонка. — Немного усидчивости и вам не будет равных во всём баронстве, а то и в Швабии.

Кстати, история вязания спицами давняя и её истоки отследить невозможно. Самые древние находки были обнаружены археологами в Египте. Вязание завоевало популярность — как способ создания красивых вещей — в Европе в XIII веке и стало самостоятельным, очень доходным ремеслом.

Тэрэсия, прикусив нижнюю губу, снова бралась за спицы. Она любила наблюдать за Лэвари, неожиданно преобразившуюся из убогой болезной в прекрасную женщину. Глядя на неё, чувствовала, как душа наполняется покоем и верой в лучшее. Ещё больше любила её слушать. О чём они говорили? Обо всём. Но чаще всего компаньонка делилась своими фантазиями, так она называла те истории, которым не было конца. Это были истории о любви и верности, о коварстве и лжи, о рождении и смерти, в конце повествования которых всегда побеждало добро.

— Откуда ты черпаешь свою фантазию? — спрашивала баронесса, растроганная счастливым концом очередной истории о любви.

— Вижу в своём воображении, — усмехалась пфальцграфиня, раздумывая, какой адаптированный под средневековье фильм будет пересказан следующим. «Собака на сене»? Там особо и менять ничего не придётся.

— Хорошее воображение, — выглянула из-за полога Вилда. — Будто сами всё своими глазами видели… — Высморкалась, умилённая счастливым окончанием истории Зиты и Гиты. — Хозяйка, пора мальчиков кормить.

Значит, у компаньонки есть время отвлечься и передохнуть.

Захаживал Корбл. Не часто, но всегда в одно и то же вечернее время. Молча проходил к госпоже, устроившейся на ложе, целовал ей руку и заглядывал под полог. Вскинув брови, смотрел на малышей, и тогда Наташа замечала, как теплел его взгляд, уголок губы приподнимался в улыбке. Одарив пфальцграфиню прежним изучающим многообещающим взором, вздыхал и выходил.

Сегодня он вошёл заметно прихрамывая.

Тэрэсия обеспокоенно склонила голову набок:

— Снова нога болит? — На его отмашку, закивала: — Знаю-знаю… Пошли за господином Берингаром.

В открывшуюся дверь просунулась детская голова, повязанная платком, и возбуждённо зашептала:

— Герр Уц, там вас стражники зовут.

— Кого черти принесли на ночь глядя, — буркнул он, морщась, направляясь к выходу.

С этой стороны замка сигнальный рожок был слышен только в ясную тихую погоду.

Близились Йольские празднества.

Наташа нетерпеливо гадала: «Рождество в средневековье? Какое оно?»

Снег за это время выпал несколько раз. Не дав порадоваться его белизне, растаял, превратившись в грязное месиво.

— Тэрэсия!

Услышала Наташа и в распахнувшуюся дверь вбежала молоденькая девушка, на ходу скидывая накидку с меховой лисьей опушкой.

— Моя дорогая! — протянула руки баронесса, приподнимаясь навстречу ей, усмехаясь: — Давно не виделись. Матушка тоже приехала?

— Где они? — восторженно оглядывалась гостья, наскоро прикасаясь к подставляемым для поцелуя щекам женщины. — Матушка?.. Её нет. Не отпустил этот тугодум и скряга. Вы же знаете его! Деспот!

— Да тише вы, Стрекоза, — выглянувшая из-за полога Вилда, зашикала на неё, махая руками, — разбудите. — На кряхтение в кроватке, недовольно отреагировала: — Ну вот, разбудили… Божечки-божечки, госпожа Элли, вы как всегда такая шумная и неугомонная.

Девушка в несколько шагов оказалась за плотным балдахином, и оттуда послышались её восторженные возгласы:

— Ах, какие маленькие!.. Какие же они ангелочки!.. А можно их потрогать?

— А вы здоровы, госпожа Элли?.. — Строго спросила служанка, заслоняя близнецов. — Не наклоняйтесь так низко над ними. Нам немочь не нужна…

Пфальцграфиня, догадавшись, кто пожаловал, вопросительно посмотрела на баронессу. Та виновато пожала плечами, улыбаясь:

— Моя младшая сестра Элли. — И уже в сторону полога: — Ты надолго?

— Пока не надоем. Там я никому не нужна… Ой, какие пальчики крохотные, — восторгалась она. — Этот граф фон Лемке невыносим. Представляете, он после вашего отъезда запер меня в моём покое и сказал, пока я не научусь манерам, достойным девицы из приличной семьи, не выпустит меня.

— Ты научилась? — качала головой Тэрэсия, посмеиваясь. — Господин граф строгих нравов.

— Нет-нет, не трогайте их, — Вилда заметно нервничала, расставив руки над малышами.

— Элли, поди сюда, — баронесса быстро села в постели с беспокойством поглядывая на опущенный занавес. — Вилда, не позволяй ей трогать мальчиков.

Наташа, оставив вязание, уставилась на тёмное пятно полога. Тревога хозяйки передалась ей.

В дверях показался барон и непривычно резво направился к ложу, на ходу раздражённо брюзжа:

— Госпожа Элли, пожалуйста, не приближайтесь к моим сыновьям.

— Эуген, — укоризненно качнула головой супруга, — пусть она посмотрит на них. Всего лишь посмотрит.

— Вилда, не позволяй ей никого и ничего брать в руки, — приподнял тяжёлую ткань, схватив родственницу за локоть, уставившись в её большие глаза: — Госпожа Элли, мне хватило пары дней вашего общества, чтобы не желать с вами встречи очень долгое время.

— Я же попросила у вас прощения, господин барон, — девушка не вырывалась, недоумевая, просительно глядя на него. — Уверяю вас, подобное никогда не повторится. Вы же не отправите меня назад только потому, что я…

— Замолчите! — цыкнул он на неё, багровея. — Иначе…

— Эуген… — поспешно вмешалась Тэрэсия. — Прошу тебя…

— Я пойду.

Пфальцграфиня встала, привлекая к себе внимание. Семейные секреты должны остаться семейными. Натолкнулась на изучающий взор девичьих пронзительных светло-карих глаз.

Вскинув тонкую бровь, её рассматривали с нескрываемым любопытством.

Элли была необычайно хороша. Подвижное выразительное лицо с ярким румянцем и живой мимикой. Высокая и тоненькая, как тростинка, она выглядела вполне женственно.

— Это моя компаньонка фрейлейн Лэвари Оливер из Фландрии.

— Фландрии? — переспросила Стрекоза, остановив взор на вязаном изделии в руках Наташи, присевшей в реверансе. — Вы мне поведаете о Балдуине. Правду говорят, что он страшен, как смертный грех?

— Элли… — остановила её старшая сестра.

— Вы видели Балдуина? Какой он? — не обратила она внимания на замечание.

«Что за Балдуин? — чертыхнулась пфальцграфиня. — Не хватало мне только какого-то Балдуина. Знать бы, кто это…». Не подав вида, скромно потупилась и на всякий случай открестилась:

— Видеть не пришлось, но слышать слышала.

— А нурманов живых видели?

Да, она видела. Слово, брошенное невзначай, вызвало страшное воспоминание: драконью голову с оскаленной пастью на носу драккара и викинга с бездушными злыми глазами. Услышала душераздирающий крик матери… Озноб, прокатившийся по телу, леденящим тугим кольцом свился вокруг неё, душа.

— Видели, да! — воскликнула настырная девчонка, захлопав в ладоши. — Как интересно!

— Нет, — выдавила из себя Наташа, поспешив к выходу, слыша, как за спиной разгораются страсти.

Барон не выдержал напористости неукротимой свояченицы:

— К госпоже Элли нужно приставить смотрителя, чтобы она за ночь не сожгла замок или не устроила его разрушение. И завтра же отправить её назад.

Элли надменно поджала губы, выпрямившись, не удостоив родственника вниманием. По всей вероятности в их отношениях зияла безразмерная брешь.

— В последний её приезд мы все долго отмывались от её… шалости! — повысил голос мужчина.

Судя по гневному виду Эугена, озорство Стрекозы обошлось ему дорого.

— Любимый, будь снисходителен. Она так молода, — увещевала баронесса, поглаживая руки супруга.

— Молода? Через год-два она станет женой и матерью. Не пора ли вплотную заняться изучением домоводства и больше чтить Господа.

Элли, часто заморгав, сморщила хорошенький носик, намереваясь возразить. Но смолчала. Отбыть назад под опеку отчима не входило в её планы. Провести Йольские празднества под замком, когда все вокруг будут предаваться веселью? Никогда!

— Я постараюсь вести себя смирно. Обещаю.

— Она постарается, — покачал головой барон. — Посмотрим на эти старания.

Рано утром, подходя к кухне, Наташа почуяла неладное. Звуки перебранки и возмущённых голосов пробивались через закрытую дверь. Открыв её, в лицо девушки пахнуло смрадом пригоревшего масла и сбежавшего молока. Под закопчённым потолком собралось белёсое облако, потихоньку дрейфующее в сторону открытой настежь двери на улицу. А в полутёмном помещении…

Пфальцграфиня опешила. Все работники в застывших позах с различными предметами утвари в руках возбуждённо перекликались, глядя в угол, откуда слышалось злобное угрожающее рычание. Казалось, что там засела, как минимум, рысь. Наташа, приблизившись, узнала коричневого с чёрными полосами кота Ребекки. Присмотрелась. К его хвосту были привязаны два деревянных половника. Можно только догадаться, какой шум поднимали они, волочась по каменному полу вслед за животным. Неудивительно, что кот так напуган.

Огромный и упитанный, он, вывалив язык и показывая острые клыки, выпученными глазами смотрел на людей. Так зверь смотрит на охотника, загнавшего его в западню.

— Гони на улицу! — командовал Каспар, растопырив пальцы.

— Нельзя! У него грохоталка. — Подсобница постукивала согнутым пальцем по дну кастрюли. — Сначала нужно снять.

— Прибью тварюгу! — Ханна поглаживала полотенцем руку со следами кровоточащих царапин. — И на воротник! А если поймаю, когда крольчат таскаешь… — замахнулась на дикаря.

Тот злобно зарычал.

— Он-то в чём виноват? — заступилась за зверя вторая подсобница. — Ему свежая кровь нужна, мясо.

— Эх, Ребекки нет. Ей в Хаденхайме икается, поди.

Насадив на конец ножа внушительный кусок сырого мяса и подавшись вперёд, Конопатая поманила:

— Томас, Томас, кыс-кыс…

— Неси накидку, — махнул Каспар. — Если вырвется на лестницу — не догоним.

— Щас скакнёт… — отпрянула Ханна, когда котяра, показав клыки, зашипел.

— Ишь ты, понимает всё.

— Кто ж такое посмел сделать с ним? — Удивилась Наташа, отходя подальше, хорошо помня, что может сотворить животное с человеческим лицом. Как тогда, в избе ведуньи.

Впервые увидев кота месяц назад, она изумилась. Дикие коты, которых в детстве видела в зоопарке, казались по сравнению с ним дохлыми копиями.

Тридцатифунтового котяку обижать никто не решался. Он здесь пользовался особенными привилегиями. Корбл подарил его Ребекке шесть лет назад.

Эту историю Наташе рассказал подвыпивший Каспар:

— Ну, как подарил? Возвращался как-то наш герр Уц с весенней ярмарки. Вдруг в лесу у дороги видит дикого полудохлого котёнка. Представляешь, сосал цыцку погибшей матери. То ли от голода издохла, то ли задрал кто. В общем, сжалился наш управляющий. Нам всем на голову… А поскольку до замка оставалось всего ничего, решил забрать с собой, полагая, что если тот захочет жить — выживет. Этот ли не выживет? Глянь, как зыркает. — Кивнул в сторону наблюдающего за ними кота. — Значится, принёс на кухню, к Ребекке на откорм. И видишь, что из него получилось? — Каспар кряхтел, опасливо косясь на Томаса, по праву считавшего себя хозяином не только на кухне. — У-у, дьявол.

Дальше девушка узнала, что экономка приняла бедолагу, как подарок от сердобольного Корбла, отогрела, выкормила, никому не позволяя обижать сироту. Кот вырос и превратился в наглое прожорливое чудовище. Надо отдать ему должное — грызуны и другие мелкие животные обходили поместье стороной. Он успевал всюду: навести порядок на всех подворьях, призвав к порядку не только местных котов, но и всех собак без исключения, укрепил местную популяцию кошачьих выносливым и крупным потомством, наведываясь во все дома и сараи, как к себе домой, вызывая уважительный трепет арендаторов. Острые зубы и длинные когти держали от него подальше обитателей замка. Признавал только одну хозяйку, с которой у него было полное взаимопонимание. Но и герр Уц пользовался у него особым доверием. Видимо, звериная память оставила отпечаток, кто спас его от смерти. Казалось странным, что в присутствии мужчины он становился ласковым и совершенно безобидным, а завидев его, нёсся со всех сил и тёрся о его ноги, заводя утробно рокочущий моторчик.

Сейчас же Томас выглядел, словно вконец обезумевший, но не сдавшийся врагам воитель, готовый защищаться до последней капли крови.

— Кто посмел? Известно, кто, — обернулась Конопатая Уши. — Когда она приезжает, у нас и не такое случается.

Пфальцграфиня догадалась. Она уже поняла, что сестра баронессы и управляющего ещё та проказница, но чтобы вот так издеваться над животным? И это средневековая девушка, которая должна думать и поступать согласно лозунгу, определяющему роль идеальной женщины в германской системе ценностей, представленной четырьмя «К»: Kinder, Küche, Kirche,Kleider —   дети, кухня, церковь, платье?

— Что здесь происходит? Что за галдёж?

Корбл, припадая на ногу, прошёл к столу, на котором в луже молока, вперемешку с черепками и бобами, намокали ломти хлеба. Щурясь, уставился в угол, куда осторожно ступая с расправленной в руках накидкой, направлялся Каспар.

Кот, быстро сориентировавшись, жалобно мяукнул и, как положено умирающему примерному домочадцу, пополз на полусогнутых лапах к спасителю.

Герр Уц во все глаза смотрел на крестника, за которым, гулко гремя и подпрыгивая, тащились половники.

Кашлянув и тяжело вздохнув, наклонился к обиженному, сгребая его в охапку, проронил:

— Ну и задам я этой девчонке.

Теребил хвост Томаса — засунувшего мурластую морду ему подмышку, — рассматривая тугие узлы.

— Я помогу, — отмерла Наташа, наблюдая, как по одному исчезали из кухни работники.

Первым вывалился в дверной проём Каспар.

Конопатая, схватив ведро с водой, зацепившись за ящик с яблоками, облившись и выругавшись, выскочила следом за ним.

Ещё две подсобницы ретировались в боковой проход.

Ханна, складывая дрова у камина, косилась на коричневого тварюгу:

— Забыл, глупая животина, что от госпожи Элли можно ждать всякого? Небось, не первый день с нею знаком, — недовольно бубнила под нос. — Чует моя душенька — покой в этом замке закончился.