Глава 20

Невольничий рынок находился в некотором отдалении от базарной площади в конце кривой, залитой нечистотами улочки. Здесь оказалось не менее оживлённо, чем на оптовой ярмарке. Чему удивляться? Рабы и есть товар, счастливые обладатели которого, расталкивая встречных и угрожающе размахивая плёткой, уверенно вели за собой на верёвках себе подобных. Со связанными руками, в изодранной одежде, с покорными, опущенными, ничего не выражающими лицами, они порой могучим телосложением превосходили новых щуплых хозяев.

Наташа, уцепившись в руку Гоблина, во все глаза рассматривала живой товар, выставленный на продажу на деревянных помостах, как на витрине универмага: женщины, мужчины, дети, карлики, невольники с физическими недостатками. Светлокожие, смуглые, темнокожие, с волосами всех оттенков и структуры, различными размерами и формой глаз, они не выражали ни протеста, ни отчаяния, безропотно ожидая своей участи. Продавцы, тыкая кнутом то в одного, то в другого, описывали интересующимся покупателям достоинства «товара»:

— Ест мало, послушный…

— Знает французский язык, служил важному господину…

— Кривой на один глаз, булочник, отдам дёшево…

— Домашняя прислуга, хороша в постели. С ребёнком…

Обеденное солнце, несмотря на прохладный ветерок, припекая тёмную ткань накидки, жгло шею и щёки. От тошнотворного запаха прелой кожи и едкого пота, источаемого немытыми телами, у пфальцграфини кружилась голова. Чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Уже жалела, что согласилась на предложение Эриха купить рабынь.

— Хочу уйти отсюда, — приостановившись, потирая шею, потянула Уца назад, заметив среди покупателей немногочисленных женщин.

— Тебе же нужна кухарка и помощница? — возразил он, бегло просматривая ряды рабов. — Каких хочешь — постарше или молодых?

— На ваш выбор, герр Корбл, — решила довериться ему. — Только чтобы мы понимали друг друга.

Следовала за ним от помоста к помосту, прислушиваясь, как он торгуется, разглядывая рабынь, оценивая их «качество», не доверяя работорговцу, готовому на всё ради наживы, смягчающему недостатки и скрывающему увечья подопечных.

Наташа отвернулась, ступив за спину Руди, когда увидела, как рядом продают молодую женщину. Перед похотливым взглядом грузного и потного покупателя ей открыли рот, демонстрируя зубы, ощупали обнажённые груди, огладили живот и ягодицы.

— Погоди-ка, — отвлёкся Уц от разговора с очередным торгашом, переключив внимание на спешащих людей.

— Рус, рус! — неслось со всех сторон.

Громкий гул голосов и толчея у ближайшего настила привлекли не только покупателей, но и зевак. Желание поглазеть на редкий товар собрало большую взволнованную толпу.

Девушка вздрогнула. Тело покрылось холодной испариной.

— Рус? — переспросила она, беспомощно уставившись на Гоблина. — Русич? — Рванулась в сторону сборища.

Руди успел ухватить её за руку:

— Хозяйка, вам туда не нужно.

— Я только взгляну.

Брошенного на кузнеца тяжёлого взора хватило, чтобы он отпустил её.

Корбл, едва поспевая за женщиной, проталкивающейся сквозь плотный заслон человеческих тел, натолкнулся на неё, когда она, вдруг остановившись, вынырнула прямиком напротив места торга. Надвинув ей на глаза капюшон, оторопел:

— О…

На помосте на коленях, со связанными руками и кожаным ошейником, склонив голову, стоял мужчина. Влажные волнистые волосы падали на его лицо. Под мокрой рубахой, прилипшей к телу, бугрились мышцы. Белокожий, могучего сложения, раб не выглядел измождённым.

Торговля шла бойко. Горящие взоры торгующихся, перекрикивающих друг друга и выбрасывающие перед собой кулаки с растопыренными пальцами, показывали повышенный интерес к товару. В многоголосом шуме слышался довольный дребезжащий от волнения голос продавца, успевающего отвечать на вопросы:

— Рус, рус… — кивал, как китайский болванчик. — Силён, как вол… Сами видите. Хоть в каменоломню, хоть в поле, хоть в рудник… Зубы? Рост?

Не церемонясь, дёрнул за конец верёвки, привязанной к ошейнику и, ухватившись за волосы невольника, вывернул его голову.

Наташа обмерла, чувствуя подступающую тошноту. Яробор? Снова плен? Она-то считала, что он уже давно дома, в кругу семьи, женился. Отступила чуть в сторону, упершись в чью-то спину, пытаясь рассмотреть его тщательнее.

Пока торгаш, перехватив раба за шею, раздвигая грязными пальцами губы, демонстрировал его сцепленные крепкие белые зубы, она увидела, что хотела. Мочка левого уха была на месте, уродливый шрам на шее отсутствовал. С облегчением выдохнула: не Яробор. Но она готова была поклясться, что это он! Пусть со щетиной на лице и разбитой опухшей губой, но этот мужчина, как две капли, походил на него. Брат? Родственник? Просто похож?

Торговец потянул раба вверх, поднимая. Тот повёл покатыми плечами, отказываясь. На помост вскочил крепкий охранник, мало уступающий пленному в росте. Рванув того на себя, вздёрнул на ноги, удерживая. Шатающийся раб выглядел странно. Соловый рассеянный взор светлых глаз, вялые замедленные движения. Продавец, разорвав на нём ветхую рубаху, демонстрировал его мышцы, хлопая ладонью по плечам и груди, поглаживая икры и бёдра.

— Опоили, — хмыкнул Корбл. — Перестарались. Боятся его. Непростой раб. Воин. Идём, Лэвари. Нам здесь делать нечего.

— Я хочу его купить, — неожиданно для себя выпалила она, рассматривая грудь пленника со следами старых шрамов.

— Зачем он тебе? Такой работать не будет, — отмахнулся Уц, поворачиваясь спиной, намереваясь уйти.

— Мне грех замолить нужно! — крикнула Наташа ему в спину.

Корбл остановился, внимательно глядя на неё.

— Не понимаю тебя.

— Возможно, по моей вине погиб похожий на него раб, русич, который спас мне жизнь. Я должна спасти этого.

— Как это? — удивлённо вскинул брови. — Это он что ли, погибший?

— Нет же, — не знала, как объяснить свой внезапный порыв. — Похож на того.

— Похож? — герр Уц пребывал в замешательстве. — И что с того, что похож?

— Ну…

— Погоди, — подошёл к ней вплотную. — Зачем ты поехала со мной? Тебе нужны работницы или нет?

— Нужны, но здесь другое…

— Лэвари, — тон мужчины стал назидательным и твёрдым, — я думал, ты хозяйственная. Думал, что знаешь счёт деньгам. Думал, что не такая как моя младшая сестра Элли.

— Я же сказала, грех…

— Погоди, — он огляделся по сторонам, — мы вроде не в церкви. Или ты видишь здесь алтарь, образа… — Всматривался в Наташу: — Ты убила кого?

— Нет! — встрепенулась та.

— Ну, на нет и суда нет, — резко развернулся и бросил властно: — Пошли.

— Я его куплю! — крикнула пфальцграфиня.

Слышала прерывистое дыхание Руди за своей спиной, чувствовала, что он тоже на стороне управляющего. Покосившись на него, отметила прищуренный взор и подрагивающие крылья носа. Кузнец принюхивался к накалённому страстями воздуху.

В который раз остановившийся Корбл повернулся к ней, глубоко вздохнул и спокойно ровно произнёс:

— Послушай, Лэвари, я никоим образом не могу тебе запретить что-либо. Ты это прекрасно знаешь. Но я не стану помогать тебе совершить явную глупость.

— Мне… — девушка запнулась, — мне это очень нужно, — прошептала тихо, просительно, вдруг поняв, что, конечно же, Гоблин прав.

Рассказать ему, что связывало её с пропавшим Яробором она не могла. — Пожалуйста, помогите мне. И не спрашивайте, почему.

Между ними повисло долгое неуютное молчание.

А толпа галдела, раздавались крики торговцев, возгласы покупателей, смех зевак и лай обезумевших от окружающей суеты дворняг.

Герр Уц смотрел на свою собеседницу, хмурил кустистые брови, жевал губами тяжёлый воздух и думал. Неожиданно резко и нервно махнул наотмашь:

— Ладно, если не сладишь с ним, заберу себе.

Шагнув в сторону работорговца, пытаясь перекрыть шум сборища, зычно прокричал, как припечатал:

— Такой горло перережет и не посмотрит, кто перед ним, женщина или ребёнок! Варвар!

Толпа вмиг стихла.

— Не видите, он смирный, — возразил опешивший продавец.

— Видим ошейник и связанные руки. А ты развяжи, — поддержали из толчеи желающие побузить. — Да брэ спусти. Может, он для чего другого сгодится?

— А ты купи, тогда узнаешь, — гоготала толпа, беснуясь.

— Да он больной, шатает его. Купишь и до места не довезёшь, — не унимался Гоблин.

— Не больной, а успокоенный. Немного. Не сомневайтесь. Меня здесь все знают, я плохой товар не вожу.

— Нет, — протянул Корбл, — хороший-то он хороший. Только такого купишь, а потом жалеть будешь. Непокорный. Вон, ручищи какие. Доберётся до горла и всё, отлетит душа к праотцам. Такой работать не будет. Выброшенные деньги. — Увлекая за собой Наташу, подался в редеющую толпу. — Отойдём чуток. Сейчас увидим, что будет.

Верно, озабоченный работорговец, видя, что желающих купить подозрительного раба поубавилось, немного скинул цену, принявшись пуще прежнего нахваливать свой товар. Но уже начатую «игру» подхватили другие, желая продолжения развлечения:

— Такой себе кишки выпустит, а работать не станет. Вот был похожий случай…

— Верно. И женщины их такие же. Сказывали, что…

— Пошли отсюда. Лучше темнокожих рабов нет. Выносливые, тихие, покорные…

Толпа снова забурлила, негодуя, что работорговец продаёт некачественный товар.

Торгаш, плюнув, отвернулся от несостоявшихся покупателей. Он хорошо знал, что это означает. Со злостью толкнув пленника снова на колени, обрушил плеть на его спину. Бесчувственное тело мужчины не отреагировало на хлёсткий удар.

* * *

Пфальцграфиня вытирала пот с лица и шеи раба, который изредка открывал глаза, вздрагивал и порывался бежать:

— Герр Корбл, он долго будет такой? — склонялась к нему, придерживая его руки, шептала: — Тсс, успокойся, ты в безопасности.

— Да кто ж его знает, — вздыхал Гоблин.

— Он не умрёт?

— На всё воля Всевышнего.

Посматривал в угол повозки, где дремала женщина, выторгованная в довесок к приобретённому кухарю.

Вручив Руди верёвку с русичем, купленным не дороже, чем другие рабы, довольный Уц остановил Наташу у помоста с «товаром», кивнув на мужчину средних лет:

— Лэвари, вот посмотри на этого булочника. Ну, кривой на один глаз, не беда. Продадут за бесценок. — Отвернулся от хозяина товара, потерявшего надежду продать увечного. — Я вот что думаю. Бабы есть бабы. Как бы ты ни старалась, а языки у них — дурное мясо. Вечные свары, склоки. К тому же падки на золото. Ты ведь хочешь сохранить секреты блюд?

— Думаете, мужчина…

Присмотрелась к рабу. Внешность заурядная. Невысокий, темноволосый. Как выяснилось, славянин. Некогда травмированное и нависшее на один глаз веко, прятало здоровый глаз. Вот тебе и кривой.

— Кроме выпечки хлеба и сдобы с другой готовкой справитесь? — С интересом глянула в карие глаза булочника, понимает ли её?

Ответил утвердительным кивком.

Девушка улыбнулась. Молчун? А ведь Корбл прав. Сколько поваров-мужчин было на службе у герцогов и королей? Не счесть. Сколько женщин было сражено их темпераментом, чувством вкуса, сноровкой, умением удивлять качеством приготовляемой пищи, затмив их кулинарное искусство?

Единственное, чего она никак не ожидала, что вслед за уводимым мужчиной, из нескольких сидящих на настиле грязных рабынь, за ним рванётся одна из них. Удерживаемая верёвкой на шее, от рывка она распласталась на досках. Её протяжный хриплый стон: «Казимир…», как предсмертный вскрик раненой птицы, поразил Наташу в самое сердце. По тому, как сгорбился невольник, сдавленно вздохнув, опустив голову, пряча глаза и спеша за ними, девушка поняла — пара. Не колеблясь, потянула Гоблина за руку, останавливая и глядя на раба, спросила:

— Казимир… Ваше имя? — Когда он кивнул, встрепенулась, расширив глаза. Немой? — Почему молчите?

— Моё, — почтительно склонившись, покосился на Корбла. Поклонился и ему, решив, что не будет лишним.

— Вы заинтересованы в том, чтобы эта женщина была рядом с вами? — Указала на рабыню.

Под угрожающее шипение хозяина она отползала на своё место. Мало ли… Может, он будет рад избавиться от неё.

Тот, не поднимая головы, коротко кивнул.

Наташа усомнилась. Не всегда молчание есть золото.

— Не слышу.

— Да, хозяйка.

Мужчина упал на колени перед опешившей пфальцграфиней. Целуя руку, горячо шептал:

— Да, да… Вы не пожалеете. Лея очень послушная.

— Герр Уц, поторгуйтесь, пожалуйста, как вы умеете. Будет помощницей, — освободившись от растерявшегося булочника, улыбнувшись, качнула головой. — Ничто так не вдохновляет, как любовь и не окрыляет, как надежда на лучшее.

Управляющий с напускным гневом сдвинул брови:

— Но знай, — буркнул, грозя указательным пальцем, окидывая торговца оценивающим взором, — это в последний раз. Никогда, слышишь, я больше никогда не стану потакать твоим надуманным желаниям. Разоришься — мне не жалуйся, слушать не стану. — И уже отвернувшись, направляясь к торгашу: — Послушай, любезнейший…

Наташа ничего не ответила, лишь улыбнулась в его сгорбленную спину. Чувствовала себя безмерно счастливой.

* * *

Графство Бригахбург

— Устал… Жарко сегодня.

Бригахбург-старший, сняв поясной ремень с оружием и бросив его на ложе, скинул на пол пропыленный кафтан. Усевшись в кресло, потянул сапог с ноги:

— Как ты сказал? Графиня фон Борх?

— Хильдегард фон Борх. — Дитрих поглядывал на раскрасневшегося брата в ожидании вестей. — Из Аугуста.

Две недели его не было дома. Срочный вызов к монарху нарушил спокойное течение жизни в замке. Хоть и понятно было, по какому поводу его величество требует прибытия вассала ко двору, но последние события настолько вымотали графа, что в хорошее просто не верилось.

— Не знаю такую. Откуда она узнала об Эрне и ребёнке?

Второй сапог полетел к входной двери. Мягко шлёпнув по створке, упал рядом с первым.

— Я не спрашивал гонца. Было велено передать, что она единственная родственница из этой графской семьи. — Проследив за приземлением обуви, барон вскинул бровь: — Она намерена забрать Брунса на воспитание.

Осунувшийся Герард с залёгшими синяками под глазами и яркой проседью на висках, вызвал у брата нежное щемящее чувство жалости. Один Всевышний знает, сколько ему пришлось пережить за последние полгода. Если бы не участие Дитриха, его поддержка и порой наигранная весёлость, удалось бы вытащить его из навалившегося мрака уныния и хандры?

— Не может такого быть. Бруно говорил, что никого не осталось. Он выжил один. — Жадно пил прохладный чёрносмородиновый морс.

— Как бы там ни было, нам не нужна огласка. Не хватало из-за глупой женщины навлечь беду на нашу семью. Она, что, не понимает, что и себя ставит под удар?

— Её нужно найти и узнать, что она хочет. Возможно, мальчик ей не нужен и она самозванка. Кто-то надоумил. Денег хочет? Надо разобраться. Ей нужно будет доказать своё родство. Передала, где её искать?

— Да… Как наши дела?

— Его величество доволен. Первые партии золотого песка отправились в королевскую казну. Привёз монарший Указ о пожаловании в знак благодарности усадьбы в Аугусте. — Кивнул на столик, где лежала узкая длинная шкатулка. — Заехал туда. Теперь не знаю, как быть.

— Так плохо? — Дитрих раскатывал свиток со свисающей сломанной восковой печатью.

— Сам суди. Большой участок со старинным домом. Из окон видны башни палатината. Отошёл казне после смерти последнего наследника. Потребует значительных вложений на ремонт и можно переезжать. Не понравилось мне, что соседи больно шумные. Какой-то нотар купил дом и надумал сделать в нём таверну.

— Что? Таверну? В этой части Аугуста? Представляешь, что там будет через пару месяцев? Окна летом не откроешь, детей не выпустишь в сад.

— Вот и я о том же. Заглядывал к ним. Хозяина, правда, не было. С управляющим переговорил, так он заверил, что беспокоиться не о чем. Таверна не для простого люда. Сам городской судья Христофер фон Шмидт одобрил эту идею… Где-то я это имя слышал… — Упёрся взором в балки потолка. — Не так давно…. Потом вспомню. В какой-то степени неплохо иметь в соседях нотара да ещё хорошо знакомого с судьёй.

— Раз так, то неплохо. И что тебя гложет?

— Ты знаешь, я не люблю быть на виду. Тебе отпишу. Или Ирмгарду. Как он?

— Мне и здесь хорошо. Детям тоже. Ирмгард? — Вздохнул барон. — Неделю не пьёт. Зато с утра до вечера стал пропадать в лесу. Два дня назад вернулся в изодранном одеянии, мокрый, грязный, с шишкой на лбу. Съехал от стражников. Его жену дня три не видел. Ей-богу, побаиваюсь её. Ходит неслышно, словно тень. Того и гляди, налетишь в тёмном коридоре и дух от испуга испустишь. Вмешайся, наконец, найди сыну занятие! Меня слушать не хочет.

— Не знаю, что с ним делать. Хотел в Бретань отправить… Здесь он хоть на глазах, а там пропадёт. Кто ж знал, что он…

— А ты себя забыл? Как вытаскивали тебя из пьяного угара после возвращения из-под стражи? Агна тогда правду сказала, что погубит она всю нашу семью. Как в воду глядела.

— Замолчи! — Герард ослабил ворот рубахи, чувствуя, как при упоминании пфальцграфини лицо заливает жар. — Агна? Забыл, кто кого хотел погубить? Если бы не Та… не она, где бы был мой сын? Где бы был я?…

— Я не о том, что случилось тогда. Я о недавнем. Что лучше — умереть с оружием в руках, защищая свою честь или стать жертвой глупой случайности? Тебя обвинили в том, чего ты не совершал, а всё потому, что не умеешь держать себя в руках. Не из-за неё ли ты едва не лишился жизни? Зачем ты тогда вернулся в таверну? Что хотел доказать? Кому?

— Её хотел вернуть, дьявол тебя дери! — Тонкая ткань рубахи трещала под пальцами его сиятельства. — Да долг кое-кому отдать! Кулаки чешутся до сих пор.

— Что за блажь, Герард! — Дитрих всплеснул руками. — От тебя беду Бо́г отвёл, а не она!

— Всё! Хватит! — Дышал тяжело, утробно. — Говорил тебе, чтобы не поминал её боле!

— Вот и я о том же. Забудь! Славно, что ушла. Куда ты сказал? На луну? — рассмеялся. — Лежит теперь в объятиях какого-нибудь герцога в Алеме да…

— Дитрих, замолчи…

Угрожающий тон брата подействовал, будто удар. Барон вскочил:

— Ты и со мной драться будешь, как тогда с Шамси? Месяц! Месяц ты отсидел под запором! Чудом тебя отпустили! Го́спода благодари за дарованную милость, а не её! Забыл, каким тебя привезли? В чём жизнь держалась?! — Сдерживал себя от порыва тряхнуть Герарда за плечи. — Лживые суки! Из-за них все беды!

Тяжёлый потемневший взор брата из-под сведённых к переносице бровей пригвоздил к полу. Замолчал, успокаиваясь, следя за отошедшим к окну молчаливым Герардом. Верить в историю, рассказанную им, отказывался. Иномирянка? Какого чёрта? Ослом будет тот, кто поверит в это. Напустила морок, не иначе. Вывернула всё так, как ей нужно и сбежала от дознавателя. Кто знает, что там между ними произошло на самом деле? Слава Господу, что брат жив.

Перекрестился, облегчённо вздыхая, и примирительно, спокойно продолжил:

— Теперь всё наладится. В объятиях жены оживёшь. Можно ускорить свадебный пир.

— Её мать препятствует. — Сиятельный собирался с мыслями. — Год скорби и плача ещё не вышел. Как договорились с самого начала, так пусть и будет.

— Кстати, два дня назад был от них гонец. Беспокоятся. Что ж не завернул к ним? Не успокоил? — Грустная улыбка тронула пухлые губы.

Бригахбург-старший поморщился, покрутив на безымянном пальце тонкое золотое помолвочное кольцо:

— Успеется. Домой хотелось. Завтра поеду. Или послезавтра. Идёшь со мной в купальню?

— С утра воду спустили. Чистим.

Герард распахнул дверь. Звать Франца не пришлось. Привалившись к стене, он сидел на корточках напротив покоя, поигрывая небольшим ножом.

— Ты здесь, — рассеянно мазнул по мальчишке взором. — Спустись в кухню, передай Берте, пусть воды нагреют и скажи экономке, чтобы отправила ко мне… Как её…

— Знаю, — буркнул Франц, кривясь и сплёвывая в сторону.

Он ненавидел эту женщину для господских утех. По осени, застав её в конюшне с приехавшим с рудника управляющим, с этим старым мерином, от которого смердит горьким потом и помоями, и после, видя, как она виляет задом перед Кристофом, наказал по-своему, подсунув в её сундук с одеянием старую облезлую крысу, вывалянную в дерьме. Два дня довольная ухмылка не сходила с его лица, а в ушах стоял сладостный душераздирающий вопль замковой блудницы.

Не обходил вниманием и жену вице-графа, эту иноземную графиню Юфу, чёрной тенью скользившую по коридорам замка. С ней дело обстояло сложнее. Напугать её было невозможно. Казалось, явись перед ней дьявол собственным ликом, она и бровью не поведёт. Он до сих пор безуспешно вынашивает мысль, отметая одну за другой, как же довести её до обморочного состояния? В ушах свербело от желания услышать не только низкий подобно набату вой, но и насладиться сухим грохотом её мощей о дубовый пол. А ещё лучше с лестницы, чтобы освободить искренне любимого брата от удавки на шее в её образе.

— Вспомнил! — встрепенулся его сиятельство. — Экономка… До того, как приехать сюда, прослужила у судьи Христофера фон Шмидта из Аугуста восемь лет. А вот почему расчёт взяла, толком не поведала. — Герард обулся в низкие кожаные сапоги. — Пойду к Ирмгарду. Он здесь?

— Перед твоим приездом вернулся. Аланов загонял. Сука неделю как ощенилась. Хорошо, что в лес не пустили.

— Сколько?

— Шесть. Все здоровы. Три кобеля, три суки… Через два месяца можно будет выполнить заказы. Снова Дирк просит кобеля.

— Нет, не в этот раз. Со следующего помёта. Если не передумаю.

Зная жестокий нрав младшего брата почившего Карла фон Фальгахена, отдавать щенка в его руки не спешил.

— Хозяин вернулся, — радостная улыбка осветила лицо Кивы, сворачивающей грязное одеяние своего любимчика и тревожно косясь в его сторону. Обернулась от двери: — Вам что-нибудь принести?

— Выпить. И побольше.

Ирмгард с отросшими спутанными мокрыми волосами, спадающими на лицо, закрывающими лиловую шишку, и с полотенцем на плечах, скакал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Глянув на вошедшего отца, нахмурился.

— Рад тебя видеть, сын, — улыбнулся Герард, обнимая его, похлопывая по спине.

Тот отвернулся, пряча потухший взгляд.

За последние полгода он возмужал, покрупнел. Скорбные складки у губ стали чётче. Юношеский румянец сменился бледностью, а в глубине глаз поселилась боль. С тех пор, как уехала пфальцграфиня, граф не слышал смеха сына. Догадался, что весть о том, что она выжила, вдохнула в Ирмгарда веру на новую встречу. Но его рассказ о пленении и о том, что этому предшествовало, возымело обратный эффект. Хотя прошло больше полугода, Герард слово в слово помнит тот их разговор.

— Не верю! — горячился парень, молотя рукой по столу.

— Мне не веришь? — повысил голос его сиятельство, захлебываясь кашлем.

Месяц, проведённый в сырой подвальной каморе, давал о себе знать.

— Она не лживая тварь. Она не могла так поступить. Ты чего-то недоговариваешь, отец. Не ты, так я найду её.

— Ты… Найдёшь? — Герард, вне себя от бешенства, мерил покой торопливыми шагами. — Что тебе ещё рассказать? Повторить, как её этот… со своим головорезом связывали твоего отца? Как затыкали ему рот? Как чуть не вспороли его брюхо? Или ещё раз поведать о том, как она даже пальцем не шевельнула, чтобы освободить меня? Твоего отца не привезли сюда с перерезанным горлом лишь благодаря провидению Божьему. Ты это понимаешь?

Остановился напротив сына.

— Я… я… — задохнулся тот.

— Думаешь, после всего этого я её не искал?

Бригахбург, ослеплённый безудержной яростью, давясь болезненным кашлем, опершись о столешницу продолжал:

— Я, как осёл, прошёл весь путь от той таверны до Алема и снова вернулся туда. Её никто не вспомнил! И следа не нашлось! Ты понимаешь это?!

— Она не такая… — шептал Ирмгард не столько в ответ, сколько себе.

В покое повисло тягостное молчаливое непонимание, нарушаемое хриплым дыханием графа.

— Запомни, сын, — успокаивался он, сжимая кулаки. Кровь отхлынула от лица. Мертвенная бледность заливала лоб и щёки. — Запомни, если женщина уходит, это навсегда. Бессмысленно пытаться вернуть её. Я не виню её. Будь мои глаза затуманены как её, сам поступил бы так же. Ушла, значит, ушла. Это её выбор, и его надо принять. И не важно, иномирянка она или нет…

— Иномирянка? — встрепенулся юноша, — Чушь! Такого быть не может, потому что…

— Почему же? Что же ты замолчал? На, смотри!

Достав из кошеля, толкнул в руки сына плоский прямоугольный предмет, гладкую чёрную сторону которого покрывала сеточка трещин, словно ударили острым в затянутую первым морозом неглубокую лужицу.

— Что это? — вице-граф опасливо гладил кончиками пальцев тонкую паутину разбежавшихся во все стороны дорожек.

— Не знаю. Вещь из её мира. Видишь, отверстия и глазок? Внутри что-то есть. — Устало сел на неприбранное ложе. — Ты не видел и не слышал того, что видел и слышал я. Для меня это тоже стало неожиданным. Потом я долго думал об этом. Времени хватило. Шаг за шагом, начиная с нашей первой встречи, восстанавливал события. Вспоминал, что она говорила, как говорила, её одеяние, украшения, её знания. Обладает ли кто здесь из женщин такими знаниями, какими обладает она? Она спасла тебе жизнь. Нам… И те семена в сотах, которые передавала для тебя… Всё! А Шамси Лемма? Или ты считаешь, что тайная служба его величества в игрушки играет? А тайный советник — выживший из ума дознаватель? Ты ничего не знаешь!

Отпрянув от отца, будто обжёгшись, Ирмгард сипло выдавил:

— Это ты виноват в том, что она ушла.

— Что?! — вскочил Герард, чувствуя, как накатывает клокочущий в лёгких кашель. В лицо ударила кровь. — Ты меня будешь в чём-то винить? Ты?!.. Щенок!.. Чёрт!..

Тогда они ни до чего не договорились, едва не подравшись. Сын запил, оказавшись изворотливым и изобретательным, доставая питьё там, где, казалось бы, его быть не должно.

Сейчас, обнимая его, Бригахбург-старший уже не был так категоричен. Он чувствовал боль сына, как свою собственную и понимал, откуда она появилась. Если бы он мог придушить её, как придушил свою…

— Что ты ищешь в лесу, загоняя коней и калеча собак? Её? Думаешь, Всевышний смилостивится и снова свергнет её с небес? Она ушла. Сама. Добровольно. — Гладил сына по подрагивающим плечам. — А ведь могла не уйти. Она как-то говорила мне про край над бездной, куда нужно шагнуть за ней. Только я не видел этого края.

Ирмгард напрягся, словно тетива арбалета. Едва слышно прошептал в ухо отца:

— А ты бы шагнул?.. За ней?.. Что молчишь?.. — По впалой щеке скатилась слеза. — Я бы шагнул, не думая.

А он бы шагнул? Герард задумался.