Глава 23

В кухне за столом напротив Наташи сидели Казимир и Лея — опрятные, в свежей одежде, отдохнувшие, посветлевшие ликом.

Ни один из них не смог сказать точно, откуда родом. Попав в рабство в малолетнем возрасте, быстро забыли, кто они. Если мужчина был славянской внешности, то женщина — на вид лет сорока — имела в облике азиатские черты и, отмывшись, приведя в порядок роскошные иссиня-чёрные длинные косы, выглядела привлекательно.

Рассудив, что для владения рабами не так важна их биография, пфальцграфиня, выяснив, что Казимир действительно умеет печь хлебобулочные изделия, а Лея сколько себя помнит, ухаживала за птицей, решила, что эта пара вполне подойдёт для возложенной на них миссии.

— Будете готовить еду, — буднично напомнила девушка. — Сначала под моим руководством, затем самостоятельно. Поэтому прошу все рецепты выучить и точно им следовать. Главное — никто кроме вас их не должен знать. Если кто-то будет у вас интересоваться ими, я должна узнать об этом первой. Хоть вы и рабы, охранять вас никто не будет, но территорию таверны покидать вы не должны. Захотите сбежать — бегите.

Окинула смешливым взором насторожившихся подопечных:

— Только сначала советую не спешить, пожить среди нас и определиться, насколько здесь вам будет лучше, чем где-нибудь в шалаше в качестве беглых рабов. Искать вас будут и что сделают после поимки, думаю, вам известно. Вопросы есть?

Показалось, что её не очень хорошо поняли:

— Если есть вопросы — спрашивайте. Без причины вас никто наказывать не будет. — Посматривала на травмированный глаз Казимира, догадываясь, что веко могли рассечь ударом хлыста. — А сейчас посмотрим, на что вы способны. Будем готовить вечерю.

Закончив приготовление и отдав последние указания, дуэтом Казимир-Лея, осталась довольна. Похоже, она не ошиблась, послушавшись своей интуиции. Немногословный пекарь выполнял всё чётко и без промедления, повторяя за хозяйкой несложную последовательность приготовления судака, запечённого под сметанным соусом и зажаренного в сырном кляре лосося. Отборная сельдь, засоленная по маминому рецепту, задуманная так же для рольмопсов, будоражила воображение витающими запахами ароматных душистых трав и специй, придающими ей изысканный оригинальный вкус.

Молчаливая птичница, оказавшаяся быстрой на руку, не спускавшая глаз с пфальцграфини, на лету ловила каждое слово. В нужный момент кивала мужчине, иногда поглядывающего на неё в поисках поддержки.

Госпожа подбодрила смущающуюся парочку сдержанной улыбкой:

— Ну, что сказать… Очень хорошо. Если и дальше так пойдёт, ежемесячно будете получать вознаграждение, чтобы к праздникам покупать себе что-нибудь… эмм… для души.

Расширившиеся от удивления узкие глаза Леи и тихие слова Казимира: «Спасибо, хозяйка», стали своеобразным приятным бонусом к трудному вечеру.

Фиона была права. Яробор спал.

Наташа, усевшись на стул у кровати, смотрела на мужчину. Яркий румянец на щеках, тяжёлое дыхание, сбившиеся нечёсаные волосы. Ему бы в баню. Да в парилку. Да с берёзовым веником… Наклонившись к нему снова всматривалась в ухо, не веря, что не так давно мочки не было. Что за шаманка сумела такое сотворить? Шаманское камлание с бубном — погружение в транс? Если верить в такое, то возможно лишь изгнание болезни из организма, но не очищение тела от шрамов и восстановление его недостающих частей.

Шептала:

— Расскажешь… Всё расскажешь…

Мысленно уносясь на соседнюю улицу к недавнему разговору с пфальцграфом, думала, что за старое общее дело их семей он имел в виду? Что за точку нужно поставить, учитывая интересы обеих сторон? О чём может идти речь? Общий бизнес её отца и деда Витолда? Совместные вложения, которые дали прибыль и нужно вернуть долг? Почему он не возвращён напрямую Манфреду. Отец вёл замкнутый образ жизни, и болезнь подкосила его, но он ни от кого не прятался. Если отец был вхож в семью Витолда фон Шоленбурга и у него были общие дела с его дедом, то почему он ничего не сказал Наташе? Дед пфальцграфа не вернул долг, и теперь его внук хочет восстановить справедливость? А что? Мысль понравилась. Ей бы сейчас дополнительные средства не помешали.

А если всё как раз наоборот, и это отец остался должен? Потому и скрыл от неё истину. От этой мысли похолодели кончики пальцев.

В любом случае она — Вэлэри Оливер из Фландрии. До тех пор, пока не выяснит всё досконально. А выяснить надо непременно.

Пфальцграфиня до позднего вечера обустраивала комнату для судьи. Разумеется, покой получился шикарным. Большущая кровать со стойками и изголовьем, обтянутым гобеленовой тканью, удобное кресло с подлокотниками и мягкие стулья с высокими резными спинками. У окна, покрытый белой скатертью, стол для трапезы. На полу длинноворсовый ковёр бурого цвета. Продавец уверял, что из медвежьих шкур.

Эрих, увидев результат, присвистнул:

— В таком покое и королю не стыдно остановиться.

— У него палатинат есть. Пусть едет мимо, — усмехнулась Наташа.

Похвала приятно легла на сердце.

— А что будет здесь? — заглянул в короб на ложе.

— Не знаю… Возможно, подарок для той, кого он будет поджидать. Можно убрать.

Довольно потирал руки, ощупывая ткань покрывала, принюхиваясь к ненавязчивому запаху перемолотых сыпучих пахучих трав, исходящему из керамической курильницы:

— Пусть останется. Сегодня я ночую здесь.

Наташа пожала плечами: «Хозяин барин». «Скромная» комната нотара, как и другие на втором этаже, которые предстояло обставить завтра, обещала быть не хуже.

Она снова сидела у кровати Яробора, терпеливо ожидая его пробуждения. Свеча отбрасывала бесформенную длинную тень на стену. На сундуке на подносе стоял остывший чай, вино, мясо с тушёной капустой и фасолью, пирожки, печенье, хлеб. Укутавшись в одеяло и уткнув в него нос, девушка всё же задремала. Проснулась от бряканья посуды.

Мужчина, заметив, что его сиделка пробудилась, виновато повёл плечом:

— Прости, не хотел нарушить твой сон.

С аппетитом поедал мясо, заглядывая в пустой кубок из-под вина. Пламя оплывшей толстой свечи колебалось от каждого его движения, отражаясь в угольных расширенных зрачках.

Пфальцграфиня расправила плечи, спуская затёкшие ноги, шаря ими под стулом в поисках меховых тапочек:

— Вижу, тебе значительно лучше.

Растирала ладонями лицо, прогоняя остатки сна. На его утвердительный кивок продолжила:

— Я жду.

— Чего, — сквозь зубы проговорил Яробор, дожёвывая и глотая пищу.

— Твой рассказ, — кивнула на его ухо, — про шаманку.

— Шаманку? — задумался он, глядя сквозь девушку. — Дай доесть.

— Ладно, — сказала она, почувствовав его нежелание говорить. — Потом?

— Угу.

Мычание можно было понять двояко.

Наташа не мешала, давая ему время собраться с мыслями, пока не поняла, что он не спешит делиться с ней воспоминаниями и как ни в чём не бывало, продолжает поглощать поздний ужин.

— Ну? Что молчишь? — не выдержала она, иронично выгнув бровь. — Мне интересно, где живёт такая шаманка, которая может наращивать недостающие части тела? Она и отрезанную ногу или руку тоже может отрастить?

Он изобразил глупую улыбку:

— Откуда мне знать? Наверное…

От его безразличного тона девушке стало не по себе:

— Издеваешься? Как откуда знать? Откуда новое ухо? И где старый шрам? — красноречиво заглянула в распахнутый ворот рубахи. — И что ж остальные не убрала?

— Кто её знает? Может, не было необходимости.

— А ухо отращивать, значит, необходимость была? — Его уклончивые ответы бесили. — Яробор, что ты юлишь? Ты где был?

Отвернувшись, он почесал шею:

— Если скажу, что не помню ничего, не будешь больше пытать?

— Как же, — вздохнула она, — на потерявшего память ты не похож. Не хочешь говорить?

— Не хочу.

— Почему? — подалась к нему Наташа. — Шаманы такое не лечат. Или твоё ухо испугалось громкого стука в бубен и от страха само отросло? А шрам скукужился и отвалился? В пластику я бы быстрее поверила, чем в шаманов.

— Ото… — уточнил Яробор.

— Точно, отопластика. Коррекция ушных раковин. — Радовалась неожиданно вспомнившемуся нужному слову. — А ринопластика — это когда исправляют форму носа.

Захлебнулась воздухом:

— Погоди, а откуда ты это знаешь? — Голос осип и дрогнул.

Мысли, одна абсурднее другой, налетели вихрем, спеша свести хозяйку с ума:

— Ну-ка, выкладывай всё, как на духу!.. — Последние слова уже шептала: — Ты где это был?

— А ты откуда такое знаешь? — спохватился мужчина, не мигая уставившись на собеседницу. — И ведь твоё имя Наташка, а не Вэлэри. Я помню, что ты самозванка… И ты не из Руси.

— Ты где был, — едва слышно прошептала, бледнея. — Яробор, мне ты можешь рассказать всё.

— Незачем оно тебе, — твёрдо сказал мужчина.

— Надо, — не уступала она.

— Чёрт! — вскочил он.

Побледневший и сосредоточенный, с глубокой складкой между сведённых бровей и плотно сжатыми губами, мерил маленькую комнату широкими шагами. Видно, воспоминания были не из приятных.

Наташа следила за ним, не отрывая глаз от высокой фигуры, предчувствуя, что сейчас может узнать то, о чём совсем не готова услышать, после чего её обретённому покою придёт конец.

— Нет! — Резко остановился посреди каморы Яробор и, рубанув ладонью воздух, смерил деву долгим взором. — Никогда ни одна душа не узнает, что мне пришлось пережить. Не знаю, как удалось выжить и… я снова здесь. — Затряс головой, хватаясь за неё. — Я думал, что потерял разум и всё время нахожусь не в себе. Может, спал?.. Так бывает.

Едкий смешок сорвался с губ девушки:

— Спал девять месяцев и во сне отращивал ухо… Не скажешь… — приуныла она.

— Нет… — тихо и миролюбиво повторил он. — Незачем. Да и помню смутно… Не мучай меня.

Смотрела на него и недоумевала. Вздохнула удручённо:

— Ладно, утром скажу Эриху, чтобы оформил тебе вольную. Дам денег на покупку коня, одежды, на дорогу. В этот раз доберись до дома без приключений.

Не спеша встала, направляясь к двери, надеясь, что он остановит её. Не остановил. Он ведь понял, что она знает о пластической хирургии! Чего испугался? Тугодум!

— Чёрт с тобой, — бубнила, спускаясь по крутой чёрной лестнице со свечой в руке.

Свернув к своей комнате, вздохнула:

— Дойдёт! Как до утки — на третьи сутки… Не сегодня так завтра скажешь. Я подожду.

Темень не пугала. Глухая предрассветная тишь навевала сон. Щёлкнув массивным замком на двери, заперлась в своей комнате. Умывшись, опустилась в постель, не замечая холода. Вспомнила, как сидела у кромки воды, затопившей подвал замка Бригах в ожидании нырнувшего мужчины. Неужели она права и временно́й портал находится в водах реки, протекающей у замка Герарда и соединённой с Северным морем? Если так, то в какое время попал Яробор? В конец XX века, когда получила распространение реконструктивная пластика или куда подальше? Что это ей даёт? Ничего! Кто гарантирует, что нырнув в речные воды, она попадёт в XXI век, а не куда-нибудь ещё? Рулетка! Игра жизни со смертью. Она не готова играть в такие игры. Уж лучше строить жизнь здесь в качестве пусть и небогатой, но наследной пфальцграфини, а не начинать всё заново неизвестно где и в каком качестве. От роящихся клубком беспокойных жалящих мыслей поёжилась… Знать, где пропадал Яробор, хотелось неимоверно. А он промолчал, и как вызвать его на откровенный разговор она понятия не имеет…

— Где же ты был, Одиссей?

* * *

— Ну что? — Герр Корбл с ожиданием посматривал на Эриха, сосредоточенно принюхивающегося к содержимому кубка.

— И это хорошо пахнет… — смаковал тот очередную порцию горячительного.

Наташа поднесла к лицу «бокал» с красным вином:

— Почему-то пахнет сливой… И вишней. — Вдыхала фруктовые ароматы, улавливая нотки табака, помалкивая на этот счёт. — Мне нравится.

Пригубила, желая узнать, так ли оно хорошо на вкус… Не удержавшись, допила, заедая кусочком сыра:

— Крепкое… Вкусное.

— Мне тоже нравится, — заключил нотар, наслаждаясь напитком. — Значит, герр Уц, будем иметь дело с вашим поставщиком. Скажите, где я могу его найти?

— Для этого и прибыл, — покачал головой Гоблин, довольно щурясь, потягивая вино. — Плохого не посоветовал бы.

Девушка подвинула мужчинам тарелку с брусочками сыра, кусочками холодной курицы и домашней колбасы:

— Закусывайте…

С ожиданием посматривала на Эриха:

— Эль пробовать сейчас будешь?.. Давайте позже… Ты не забыл, что обещал мне два дня назад?

Мужчина, потирая подбородок, задумчиво уставился на собеседницу:

— Ты о чём?

— О фибуле, — напомнила она, угрожающе наклонив голову. — Только не говори, что забыл.

— А-а-а, ты об этом? А я подумал, что о вольной для этого буйвола. Её сделаю через дня два-три, — уходил от ответа, — после открытия таверны. Ты ведь не спешишь? — Уставился соловым взором на пфальцграфиню.

— Буйвола? — вмешался Корбл.

Эрих кивнул, ухмыльнувшись и дёрнув щекой:

— Вэлэри жалует купленному рабу волю.

— Это правда? — удивился Уц. — Русичу?

— Вот-вот, русу. Видели бы вы его сейчас. Быстро отошёл от… кхм… — поперхнулся кусочком сыра, — от… кхм… плётки прежнего хозяина. Ходит вразвалку, как у себя дома. Слова не сказать! Того и гляди пришибёт ненароком.

— Непорядок, — укоризненно качнул большой головой Корбл. — Вольную, говоришь?

— Мой раб, что хочу, то с ним и делаю, — с вызовом ответила девушка, вздёрнув бровь, чувствуя, как выпитое вино даёт о себе знать. Разумнее было бы уйти немедленно. Мало ли…

— Не справилась, значит, — вздохнул Гоблин.

— Справилась, герр Уц, справилась… — успокоила мужчину. — Я вам уже говорила, что к чему. Долг платежом красен. Пусть его мать дождётся сына.

Нотар, поднявшись, положил на стол небольшой свиток:

— Держи… И не думай, что я не держу данного слова… Это не дарственная, но тоже пойдёт.

Наташа раскатала пергамент, медленно вчитываясь в ровные красивые строки расписки в получении фибулы в качестве оплаты за оказанные услуги, подписанной герцогиней фон Мидем и заверенной Фрейтом.

Обучение грамоте у старичка-писаря продвигалось на удивление споро. Желание как можно быстрее постичь грамоту средневековья, принесло свои плоды. Хоть писала и читала ещё медленно, но от акцента избавиться удалось практически полностью. Чем и гордилась.

— Ну что ж, — на её лице не дрогнул ни один мускул, — очень приятно сознавать, что человек, которому доверился, оправдывает твои ожидания.

Свернула пергамент, кладя рядом с собой, улыбаясь Эриху. А мысли о возможной подделке расписки — как и её подорожной грамоты — уже тут как тут.

Он, ничуть не смущаясь, обратился к гостю:

— Герр Корбл, вы позволите Элли прогуляться со мной? Погода солнечная… Покажу ей наш сад.

Тот, пожевав губами, смерив нотара строгим взором. Кивнул:

— А и прогуляйтесь… Почему же не прогуляться…

— Герр Уц, — пфальцграфиня наклонилась к нему, когда за Эрихом закрылась дверь, — Расскажите мне, пожалуйста… — Не знала, как начать непростой разговор. — У меня есть сомнения… Вы ведь знаете, что эту таверну мы — Эрих, я и Хельга — приобрели на равных условиях. Только документ о владении домом оформлен на Фрейта. Эмм… Если, не дай Бог, возникнет размолвка, как мы с графиней докажем своё участие в общем деле? Меня… в монастыре… на эту тему не просвещали.

— Свиток на дом? — удивился мужчина. — Ты хочешь сказать, что боишься обмана со стороны нотара? Я сегодня только и слышал со всех сторон: «Хозяйка велела… Наша хозяйка…» Лэвари, вся прислуга признала тебя за хозяйку. Не Эриха, не Хельгу… Тебя. И это справедливо. Вот взять меня…

Он, плеснув в кубок вина и залпом осушив его, прокашлялся в морщинистый кулак:

— Я не понаслышке знаю, что значит приумножать доход семьи владельца поместья, и ни разу не усомнился в том, что делаю правое дело. Но и у меня, как и у тебя нет никаких документов на владение. И что это значит? Ничего. Меня все в округе знают не только как управляющего, а и считают истинным владельцем. Право владением доказывается перед Богом и людьми. В этом славном городе многим уже известно имя Лэвари Оливер и таверна «Пять звёзд» связывается с этим именем. Не с именем Эриха Фрейта или графини Хильдегард фон Борх, а твоим именем. Сам слышал.

— Правда? Всё так просто? Если — не дай Бог — будет суд…

— Какой суд? Господь с тобой, — перекрестился Корбл Уц. — Горожане свято блюдут традиции и устои этого города. Если Эрих поступит не по чести, то никто из знати и ногой не ступит на порог заведения такого скандального владельца. Чьими руками всё здесь делается? Каждый мастеровой скажет и укажет на хозяйку: «Вот она, Лэвари Оливер, мы знаем только её, только она давала нам указания и только её мы слушали».

В этом времени был иной взгляд на право и преступление. Уголовный процесс не разделялся на следствие и суд. Он был состязательным, основанным на гласности, публичности и устности судопроизводства. Спорные вопросы решались, основываясь на принесении клятв и показаниях очевидцев. Суд выступал в качестве наблюдателя и выносил приговор, заслушав истца, ответчика и их свидетелей.

— Ну ладно, раз такое дело… — У Наташи отлегло от сердца. — К тому же Эрих, похоже, скоро станет членом вашей семьи… Не в его интересах портить свою репутацию и лишиться бизнеса. Семью нужно кормить.

Гоблин многозначительно кивнул, подняв указательный палец:

— Вот… Верно мыслишь, Умертвие… Тьфу, привязалось… — шутливо хлопнул ладонью по губам. — Тэрэсия и Ребекка велели тебе кланяться.

— Спасибо, — тепло улыбнулась Наташа. — Как мальчишки? Надо будет навестить их. Вот немного разгребусь с делами…

— Растут… Ручонки цепкие. Как ухватятся за пальцы — не оторвать, — ответно улыбнулся, демонстрируя мозолистые ладони с узловатыми искривлёнными пальцами.

— Господи, как же я вас люблю, — обняла мужчину, целуя в щёку.

— Всё, ступай, — смущённо опустил глаза. — А мне тут надо всё хорошенько посмотреть. Что-то ты много непонятного наворотила. Разобраться бы…

— Ай, да всё понятно, — махнула она рукой, направляясь к выходу, раздумывая, что он имеет в виду. — Это вы о мангале и решётке-гриль? Ничего сложного…

Дверь распахнулась ей навстречу, ударив по протянутой руке и запыхавшийся взволнованный Гензель позвал:

— Хозяйка, там, в кухне… — беспорядочно махал руками. — Быстрее… — Крутнулся и, оглядываясь на неё, побежал по коридору.

— Господи, что ещё… — приподняв подол платья, поспешила за ним.

Тревожно билось сердце. Таким испуганным пастушка она никогда не видела.

Сзади раздавались торопливые шаги Корбла.

С площадки второго этажа отчётливо слышался гул голосов, выкрики и грохот ломающейся мебели.

Наташа, путаясь в полах длинного платья, проклиная наряды средневековых модниц, неслась с лестницы, не чуя под собой ног.

У распахнутой двери в кухню толпилась прислуга. Женщины, настороженно оглядываясь, крестились, шепча молитвы. Глухие тяжёлые удары, сопровождаемые короткими бранными вскриками и сухим треском ломающегося дерева, сотрясали воздух.

Растолкав любопытных, девушка пробилась в «цех» холодных блюд и закусок, замирая.

Обломки длинной скамьи, перевёрнутый стол со сломанной ножкой, гремящая катающаяся кухонная утварь…

Кочаны капусты, свёкла, морковь вперемешку с рыбой и битой глиняной посудой в луже компота из сухофруктов с молочными берегами…

За спиной слышались возгласы:

— Покрошат всё…

— Разнять бы…

— Где стражники?

— А ты попробуй! Подомнут и не заметят.

— Увечной останешься.

По полу, рыча и бранясь сквозь стиснутые зубы, катались два крупных тела. Кому принадлежали обрывки слов, Наташа догадалась сразу. Разглядела как один из драчунов, навалившись и придавив к полу второго, занёс для удара могучий кулак.

— Лободырный… — зло прошипел тот, что был снизу. — Чужеяд…

— Ах, ты, лузер многоцветный… — сквозь разбитую губу процедил раб, целясь противнику в глаз.

Но ударить не успел. Ответный удар кузнеца, от которого не устоял бы и годовалый бычок, пришёлся сквернослову прямо в лоб.

— Руди, наподдай ему! — вскрикнула раскрасневшаяся Фиона так вдохновенно, словно сама участвовала в драке.

Пфальцграфиня с удивлением посмотрела на неё. Та без тени сочувствия выдала:

— А пускай разомнутся. Только бы их в поле…

— Ага, да по лопате в руки. Пусть бассейн копают, — согласилась Наташа, сложив руки на груди.

Русая голова мотнулась в сторону. Яробор громогласно взвыл:

— Вымесок! Урою!

Вздёрнув Рыжего на ноги, коротко замахнувшись, изо всех сил впечатал увесистый кулак в его челюсть, и Руди, крякнув от неожиданности, пушинкой отлетел к противоположной стене, чуть не завалив посудные полки. На голову градом полетели деревянные дощечки, оловянные кубки, кастрюли с мисками.

— Что ж ты делаешь, окаём?! — в сердцах вскрикнула Фиона, кидаясь на раба с кулаками.

Но он, легко взвившись в длинном стремительном прыжке, уже сидел верхом на кузнеце, и теперь его кулак оставлял на лбу с прилипшими рыжими волосами широкие кровавые ссадины.

Рубаха на спине русича лопнула и сквозь прореху проступили окаменевшие бугрящиеся мышцы:

— Сучий хвост…

Крепкие пальцы Рыжего, сжав горло Яробора, безжалостно сжимались:

— Выпороток…

— Мордофиля… — прорывалось сквозь хрип. Кровь с разбитой губы раба капала на широкую грудь кузнеца.

Мужчины, схлестнувшись намертво, продолжали потасовку.

Гензель, пунцовый, с нездоровым блеском в глазах, уцепившись одной рукой в передник ведуньи, отскочившей от разъярённых мужчин, второй делал короткие выпады, беззвучно повторяя бранные слова.

Рыбка рванулась к бочке с водой, попутно подхватывая ведро:

— Да что ж вы стоите?

Окатив драчунов и решив — по отсутствию реакции с их стороны, — что мало, быстро повторила.

Повелительный гневный окрик Корбла и свист кнута заставил всех примолкнуть.

Сцепившийся огромный клубок, остановившись, распался.

Руди, сбросив с себя ноги противника и оттолкнув его, сел, тяжело дыша, потирая ушибленный бок, озлобленным ничего не понимающим взором, обводил присутствующих.

Яробор, перекатившись на спину, уселся напротив кузнеца и, задрав голову, сверкая глазами на Уца, поглаживал покрасневшую шею. Глянув на Рыжего, процедил сквозь опухшие губы:

— Закопаю суку.

Тот усмехнулся, сплюнув:

— Как бы самому червей не накормить.

Фиона бросилась к Руди и, потянув его за рукав, предложила помощь.

Он, отстранив её руку, поднялся и, покачиваясь, вытирая с лица кровь, направился к выходу.

Ведунья посеменила за ним.

Обернувшись на донёсшийся стон в углу, Наташа заметила сидящего на полу Эриха с приложенным к лицу мокрым полотенцем в пятнах крови. Рядом с ним, присев на корточки, плакала Элли. «И этому перепало», — без злорадства подумала она, но — что показалось странным — с удовольствием.

Казимир и Лея осторожно выглядывали из боковой двери, ведущей в «цех» приготовления горячих блюд и кондитерских изделий.

Пфальцграфиня повернулась к заметно поредевшему составу работников у входа и строго сказала:

— Займитесь уборкой и продолжайте работу.

Махнула Яробору:

— А ты следуй за мной.

______________________________

Лободырный — недоумок.

Чужеяд — нахлебник.

Вымесок — выродок.

Окаём — отморозок.

Выпороток — недоносок.

Мордофиля — чванливый дурак.