Глава 24

Яробор дёрнул щекой от прикосновения к разбитой губе. Щипало. Угрюмо косился на руки хозяйки, мелькающие перед носом.

Наташа, прижавшись к плечу раба, приподняв его голову за подбородок, смоченным в вине уголком салфетки безжалостно стирала с его лица подсохшую кровь. В полутёмной каморе, где обитал мужчина, пахло пряными травами. На широкой скамье — низкий широкий жбан с мыльной массой. Под ней шайка с водой, небрежно брошенное на спинку кровати мокрое длинное полотенце.

С усилием надавила на налившуюся фиолетовую шишку на лбу.

Яробор, не шевельнувшись, поморщился, вдыхая запах, исходящий от салфетки.

— Горло саднит, — прошептал хрипло, потирая шею с отпечатками пальцев кузнеца, поглядывая на кувшин.

Девушка, молча, подвинула вино. Достав из кармана маленькую баночку с «волшебной» мазью, перекатывала её на ладони, глядя, как он жадно пьёт, словно только что умирал от жажды, как двигается его сильный гладкий кадык на небритой шее. Рассыпавшиеся длинные волнистые шелковистые волосы беспорядочно покрывают плечи, а глаза неотрывно следуют за стекляшкой на её ладони. Поставив её на крышку сундука, не спеша сняла со стены фонарь. Царящую тишину нарушил шелест платья и мягкий щелчок откидной крышки серебряной зажигалки. Фитиль свечи занялся ровным бездымным пламенем.

Раб не издал ни звука. Он не чувствовал вкуса крепкого вина, следя за действиями пфальцграфини. Его внимание снова приковала стеклянная ёмкость, появившаяся в её руках. Вернув кувшин на сундук, он смотрел, как она ловко крутанула крышку, бросив на ложе. Набрав на палец мази и устроившись между его разведёнными коленями, опершись локтями на грудь, приблизила своё лицо к его. Легко коснувшись заросшей щетиной щеки, повернула его голову в сторону светильника. Пальчик нежно заскользил по контуру распухших губ.

Он моргнул, сглотнув застрявший в горле ком, тихо выдохнул:

— Наташка…

Жёлто-зелёные глаза захмелевшего Яробора подёрнулись туманной поволокой. Рука легла на её талию, прижимая к себе, чувствуя, как острые локти девы впились в грудь, не позволяя приблизиться.

— Вэлэри, — поправила жёстко, надавив на рану на его губе, от чего она болезненно дёрнулась.

Выпитое на дегустации вино жаром разливалось по венам. Щёки пылали огнём. Стальной обруч захвата мужских рук не позволял отстраниться ни на сантиметр, медленно преодолевая её сопротивление. Неодобрительно щурясь, шепнула ему в лицо:

— Через несколько дней я избавлюсь от тебя.

Русич, отпустив её, вздохнул:

— Я не смогу вернуть тебе долг.

— Когда-то ты спас мне жизнь. — На его порыв что-то возразить, подняла руку, останавливая. — Иногда мне казалось, что лучше было бы умереть. Ты ведь до сих пор считаешь меня самозванкой.

Собиралась с мыслями. Возможно, момент для исповеди выбран не совсем удачно, но что-то толкало её на это откровение. Наташка… Он сказал: «Наташка». Забытое звучание имени, с которым она выросла, воскресило воспоминания, со скоростью света проскочившие перед мысленным взором: детство, отрочество, юность…

— Мне было четыре года, когда мой отец пфальцграф Манфред фон Россен отправил меня с матерью из Аугуста в Кёльн погостить к родне. Там мы попали в плен к нурманам. Во время шторма меня выбросило в море. Дальше помню себя в другом времени. Там я прожила двадцать один год и прошлым летом, наверное, погибла в аварии, очнувшись на берегу реки в этом столетии. Случайно вышла к обозу графини Юфрозины Атале Дригер, невесты сына графа фон Бригахбурга и с нею прибыла в его замок. Потом нашёлся мой отец. Ты знаешь… Яробор, ты тоже побывал в каком-то времени. И скорее всего, очутился там после погружения в воду в подвале графского замка…

Русич, внезапно отвернувшись от неё, опрокинулся на кровать, от чего та заскрипела, и, поджав ноги, отвернулся к окну. Тяжёлый шумный вздох всё сказал за него.

Наташа продолжила:

— Я ждала тебя. Ты не вернулся. Потом я надеялась, что ты найдёшь меня в поместье отца. Потом решила, что ты давно дома.

Мужчина лежал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку, не выказывая желания говорить.

— Яробор, — позвала, не решаясь подойти ближе, — только пластическая хирургия способна на такие изменения внешности. Скажи, права ли я, что проход в… иномирье находится в подвале замка Бригахбурга?.. В каком году ты оказался? Как ты вернулся обратно? Тебя… там… убили?

Он развернулся и уставился в её глаза, удивляясь неожиданному сравнению, пришедшему в голову. Дева, стоящая перед ним внешне напоминала мать Христа, которую он видел на старых потрескавшихся образа́х: хрупкая, с большими добрыми, всё понимающими грустными глазами. Он смотрел на неё, как перед казнью смотрят на чудотворную икону.

— Вэлэри… — его голос звучал уверенно, без тени волнения. — Наташка… — Упрямо поправился он. — Я навсегда вычеркнул из жизни эти месяцы. Ничего не было. Когда вернулся, поклялся себе, что ни одна живая душа не узнает о том, где я был и что видел. А клятвы я не нарушаю.

Слова лились спокойно, ровно. Перед ней уже не тот немногословный, играющий мышцами удалец, а совершенно другой человек. Глаза излучают ум и потустороннее тайное знание, которым делиться он ни с кем не собирается.

Наташа шла в свою комнату.

Наверное, ей не суждено узнать, есть ли выход из этого времени. Полное игнорирование её вопросов со стороны Яробора насторожило. Связал себя клятвой? Зачем? Что такое он мог увидеть, если даже нет желания поделиться впечатлениями? Не к инопланетянам же он попал?.. Приостановилась, поражённая догадкой. А почему нет? Он мог попасть и в трёхтысячные годы, где нарастить ухо — минутное дело, а по улицам, держась за руки, расхаживают люди и не́люди. Вот и она… Рванёт в замок Герарда, нырнёт в водичку и… опа!.. Здравствуй, новый мир! От незваных мыслей чертыхнулась:

— Этого ещё не хватало.

Машинально крестилась, прощупывая под тканью платья нательный крест:

— Совсем нервы расшатались.

За последнюю неделю она окончательно переехала в таверну. Каждый вечер возвращаться в дом Хельги не имело смысла. Рано утром она снова была здесь. Да и чувствовала себя на островке своей законной жилплощади гораздо уютнее и спокойнее, нежели оставаясь гостьей — пусть и желанной — в доме подруги.

Фиона с Гензелем, как и Руди, последовали за хозяйкой. Как ни уговаривала девушка, ведунья отказалась от комфортабельной комнаты, заняв на чердаке одну из предназначенных для прислуги.

— Мне так привычнее, госпожа Вэлэри, — теребила она бахрому тяжёлой изумрудной шёлковой шали, подаренной Наташей и так идущей к её отливающим золотом волосам.

Понимала, чем это было продиктовано. Руди… Он делил соседнюю камору с Казимиром.

Гензель упорствовал долго.

— А Куно? — Его широко открытые глазёнки излучали недоумение. — Он вернётся, а меня нет.

— Его сразу же принесут сюда, — уверяла пфальцграфиня, беспомощно поглядывая на Фиону.

Недавно они обсуждали, куда мог пропасть кот.

— Да куда угодно, — пожимала плечами Рыбка. — Могли собаки порвать или попал под копыта лошади, под колесо телеги.

— Был бы жив, давно бы вернулся, — горестно вздыхала в ответ Наташа. — Что делать будем? Принести ему нового котёнка? Или щенка?

Так и остался вопрос открытым, а Гензель продолжал ждать друга.

* * *

Пристроившись у приоткрытого окна одного из номеров второго этажа, Наташа, оставаясь в тени, изучала аристократов, возбуждённо переговаривающихся перед высоким широким крыльцом таверны. Она никого не знала, не считая Корбла, Элли и семью Хильдегард, прибывшую в полном составе. Показалось удивительным, что её муж Лотэйр принял приглашение и сейчас, прохаживаясь среди приглашённых, присоединялся с разговорами то к одной группе беседующих, то к другой. Его не чурались. Одилия, розовощёкая и взволнованная, от этого ставшая очень привлекательной, в новом модном платье с одолженной у мачехи большой золотой брошью на груди, под неусыпным вниманием тётушки Махтилдис, исподтишка засматривалась на молодых мужчин.

Наташа погладила ткань своего скромного тёмно-зелёного глухого платья, впрочем, из недешёвой ткани, коснулась узкого ворота. Мамина брошь с жемчугом подошла бы сюда идеально. Вздохнула: «К чему всё это? Не положено простой бедной девушке выряжаться в золото и жемчуга. Да и не для кого».

Одилия тем временем оживилась, выпрямилась, расправила плечи и приподняла подбородок. Проследив за её застывшим взором, пфальцграфиня заметила входящих в открытую калитку Витолда с бабушкой, бережно поддерживаемой им под руку. Стоящие охранники, вытянувшись в струнку, приветствовали высокопоставленных гостей, задерживая, желающего проскочить за сопровождающими семью пфальцграфа людьми, неказистого человечка в одежде бюргера, требуя от него предъявить приглашение.

Наблюдая за этим, девушка ещё раз похвалила себя за идею с пригласительными.

Пфальцграфиня Ретинда фон Ашберг — высокая, величественная, как и её внук, благосклонно улыбаясь, принимала приветствия городской знати, спешащей засвидетельствовать своё почтение.

Что Одилия? Наташа вернулась к ней. Блондинка вытянула шею и, не спуская глаз с мужественной персоны вельможного пана, потянула тётю Мах… Матильду в его направлении.

— Вау! — не удержалась от возгласа хозяйка таверны.

Одилия не теряет надежды вновь завоевать сердце красавца? А что же он? Подалась вперёд, высматривая, на кого тот обратит внимание.

Усмехаясь, осторожно продолжала смотреть «бразильский» сериал с разгорающимися страстями. Оставаясь незамеченной, можно узнать многое из жизни вельмож — кто кому симпатизирует, кто кого ненавидит.

Витолд, проводив бабушку и усадив её на один из стульев, образующих ряд перед крыльцом и предназначенных для важных особ, поспешил вернуться к калитке. Уточнив что-то у охранников и благодарно кивнув, оставаясь позади приглашённых, пробежался взором по спинам знати, и начал повторный осмотр, более тщательно изучая женские фигуры.

Наташа хмыкнула. Его сиятельство вёл себя как обычный мужчина, попавший на светское мероприятие.

Витолд направился к посадкам высокого кустарника и, попутно избавившись от навязчивого внимания немолодой расфуфыренной семейной пары, занял за ним боевую позицию. Повторно пройдясь взором по гостям и досадливо поведя головой, словно ему мешал тугой ворот, внимательно обследовал здание таверны, задерживая взор на окнах первого этажа.

Девушка, заметив, что его глаза, метнувшись на уровень второго этажа, приближаются к окну, за портьерой которого она стояла, спряталась за ней. Сделав небольшую щель между рамой и плотной тяжёлой тканью, продолжила наблюдение за «объектом».

Исследовав окна второго этажа, вельможный пан, пригладив и без того безупречно причёсанные волосы, поменял дислокацию, выйдя из укрытия и неожиданно столкнувшись с Одилией, раскланялся с ней, поцеловав руку и, вероятно, сделав комплимент. Та потупила взор, промямлив что-то в ответ.

Когда пфальцграф скрылся за углом здания, Наташа раздражённо констатировала: «Пошёл изучать здание с тыла». То, что он появился здесь, да ещё с бабушкой, вызвало не только удивление, смешанное с приятным покалыванием в груди, но и опасение — нужно ли ждать подвоха с их стороны? Чем таверна заслужила их внимание? Причём, в то его посещение любопытство уже было удовлетворено. Или нет? После второго и последнего визита в свой бывший дом, она никак не ожидала посещения сиятельной семьёй их скромного фуршета.

Зато Эрих, довольный оказанной честью «сливок общества», чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Его приподнятого настроения не портил распухший нос и растёкшаяся под глазами синева, стараниями Наташи припудренная тонкомолотой мукой и не так привлекающая внимание. Он, набегавшись среди гостей, пожав и перецеловав множество рук, стоял на крыльце в обществе герра Уца и городского судьи Христофера фон Шмидта. С особенным благоговением взирал на его жену и герцогиню фон Мидем, пфальцграфиню Ретинду фон Ашберг и других не менее знатных дам, сидящих в первом и единственном ряду. Мелькнуло одеяние вишнёвого цвета, и к ним присоединился всеми уважаемый епископ Эберхард.

Девушка, окинув собравшихся, вздохнула. Она рассчитывала на меньшее количество гостей. Спросив накануне у Эриха точную цифру приглашённых, толка не добилась. Отмахнулся:

— Дай Бог, чтобы половина из них пришла.

Он просчитался. Следует наведаться в кухню и дать указания по комплектации дополнительных подарков. Благо, что плетёных корзиночек и мешочков для чая заготовлено с запасом.

Внимание привлекло движение на соседнем участке. Через высокий забор сквозь густые заросли запущенного сада просматривалась группа всадников, въехавшая на территорию старинной усадьбы. Наташе докладывали месяц назад, что поместье, наконец-то, приобрело хозяина и тот, исследуя новые владения, наведался к ним. Интересовался у управляющего о цели переустройства соседствующего с ним дома и остался не удовлетворён услышанным.

— С соседями нужно дружить, — со знанием дела сказал Эрих, прописывая у очередного номера в списке приглашённых: «Сосед слева». — Кто бы ещё подсказал, как величают его сиятельство. Наш управляющий не соизволил запомнить имя графа.

Продолжала стоять у окна, вслушиваясь в приветственные слова хозяина таверны. Именно, единственного и настоящего Хозяина недвижимости и всего дела! Под одобрительные кивки и возгласы слушателей, Эрих вдохновенно рассказывал, с чем ему — разумеется в одиночку! — пришлось столкнуться, открывая таверну подобного уровня. Наташа горько усмехнулась, перекраивая его слова на привычный для неё манер — оказывается, трудоголик-хозяин преодолел массу трудностей и затратил немало сил при освоении нового вида элитной услуги для размещения и питания господ командировочных.

Ничуть не удивилась его неожиданному перевоплощению. Из недавнего дружеского общения с ней и Хельгой посредством согревающего душу «мы», вполне ожидаемо перешёл на выпячивание своего «я»: я решил, я нашёл, я воплотил… Куда исчезло его такое приятное и подкупающее «мы»? Пусть по понятным причинам огласка участия в деле женщин нежелательна. Но можно хотя бы намекнуть, что ему помогли друзья — скромно пожелавшие остаться за кадром, — без которых не было бы ничего этого. Нет. Сколько она ни прислушивалась, но речь нотара только усилила её подозрения в нечистоплотности Эриха. Тот ещё типчик.

Наташа глянула на Хельгу, ожидая прочесть на её лице хотя бы каплю негодования на сей счёт. Ничего подобного! Она вела себя, словно не имела никакого отношения к данному мероприятию. Оно и понятно. Её новая семья не в курсе, что графиня является совладелицей таверны.

Корбл? Девушка метнула на него затуманенный слезами взор. Он стоял в первом ряду и задумчиво потирал подбородок. Вздохнула. Пусть всё против неё, но она ведь не сдастся и не позволит какому-то пройдохе отжать у неё часть бизнеса? Она обязательно что-нибудь придумает.

Смахнув слезу, обратила внимание на блеснувшую червонным золотом брошь Одилии. Графинька заметно приуныла. Ах, да, где же вельможный пан?

Витолд стоял с краю и, сложив руки на широкой груди, казалось, безучастно рассматривал прилегающий к крыльцу дворик, цепляясь глазами за яркие пятна первых весенних цветов на бордюрных клумбах, окаймлённых небольшими гладкими камешками различных пород.

— Ко всему прочему ещё и пфальцграф, — вздохнула Наташа.

Может выйти так, что предательство Эриха покажется цветочками по сравнению со «старым забытым делом» королевского палатина.

Вчера она до полуночи записывала рецепты в «Поваренную книгу», так условно назвав стопку исписанного пергамента. Всё, что могла вспомнить, заменяя «иномирные» ингредиенты подходящими в этом времени продуктами или вовсе их исключая. Каждый рецепт писала на отдельном листе, раскладывая на столе, давая подсохнуть чернилам. Когда глаза стали слезиться, бросила, решив, что на ближайшую неделю блюд для меню достаточно. Потом она будет пополнять «книгу». Ровняя рыхлую кипу мягкого тонкого картона, обратила внимание, что записи вела на русском языке. Который был в крови. На котором всё ещё думала и шептала слова проклятья в моменты растерянности или гнева. «Так даже лучше, — решила она, махнув рукой, прижимая стопку тяжёлой курильницей в виде округлого домика. — Зато никто не прочтёт».

Девушка делала на кухне последние указания, когда Эрих, схватив её под руку и отведя в сторону, дыхнув в лицо запахом медовухи, взволнованно зашептал на ухо:

— Я не думал, что все они придут…

— Уже догадалась, — отвернулась пфальцграфиня.

Наблюдала, как Фиона, предварительно понюхав, ссыпает в большую миску перетёртые травы для чая. Гензель, увешанный плетёными корзиночками, как новогодняя ёлка игрушками, вынырнув из бокового прохода, направился к длинному столу с подносами, доверху наполненными сдобными булочками и печеньем.

Фрейт, буркнув:

— Тогда я пошёл, — направился к выходу.

Стащив по ходу движения с подноса первый попавшийся бутерброд и затолкав его в рот, столкнулся в дверях с управляющим.

Мужчина, кивнув Наташе в сторону крыльца и подозрительно быстро опустив глаза, зычно проговорил:

— Хозяйка, вас зовут.

— Куда? — беспокойно отреагировала на его слова.

Недавняя драка между Яробором и Руди, о причине которой она ничего не хотела знать, впечатлила всех работников таверны. Вспомнив, что ей давно не попадался на глаза кузнец, встревожилась. Если эти задиры снова схлестнутся…

Сейчас русич находился за углом дома в зоне отдыха и растапливал мангал для приготовления люля-кебаба и шашлыков, всем видом показывая, что делает подобное не впервые. Под крытой беседкой, отделённой декоративной решёткой, увитой диким виноградом, вынесенная туда садовая мебель, расставленная вокруг летней печи, ждала отдыхающих.

— Герр Корбл просил вас выйти, — уточнил управляющий.

Девушка облегчённо выдохнула и, предположив, что торжественная часть закончилась, на ходу снимая передник, поспешила в холл.

Выйдя на воздух, наполненный ароматным дымком прогорающего очага и попав в молчаливый обстрел сотни любопытных глаз, поняла, что происходит что-то, касающееся и её. Напряжённый приглушённый шёпот собравшихся обдал вспыхнувшее румянцем лицо. Мерзкая дрожь пробежалась вдоль позвоночника.

Гоблин, развернувшись и схватив её за руку, подтолкнул на полшага вперёд, продолжая говорить:

— Господа… Многие в этом городе знают меня как прямого и честного человека, которому пришлось в свете сложившихся обстоятельств — не благодаря происхождению и титулу, — а в силу ежедневного праведного труда добиться уважения в обществе. Я знаю, что достопочтенные граждане Аугуста ценят трудолюбие. Знаю, что истинные хозяева — это не те, которые волею обстоятельств стали называться таковыми, а те, которые с рассвета до заката приумножают славу и достаток нашего города. Я с первых дней перестройки сего особняка находился здесь и хочу представить вам истинную хозяйку таверны.

Наташу встрепенулась, с трудом переводя дыхание, глядя перед собой.

Герр Уц легонько дёрнул её за руку:

— Только благодаря Вэлэри Оливер этот старый дом стал тем, что вы видите сейчас. Благодаря её усилиям, бессонным ночам, фантазии и энергии город приобрёл достойное место для отдыха усталых путников. Здесь вы найдёте лучшую кухню, чистое бельё и идеальный порядок в покоях. И если меня спросят, где остановиться в Аугусте на ночлег, я без промедления отвечу: «У Вэлэри, в таверне «Пять звёзд».

— А кто же тогда получается господин нотар, наш достопочтенный Эрих Фрейт? Разве не он приобрёл данный участок с домом?

Она посмотрела на невысокого обрюзгшего мужчину лет шестидесяти с цепким въедливым взором, тройным подбородком и львиной седой шевелюрой, стоящего за спинкой стула с сидящей на нём высокой и неестественно прямой худощавой женщиной в платье светло-серого цвета. Единственное украшение — квадратная фибула в виде пряжки, украшенная жемчугом и бирюзой, стягивала на плече края тёмной накидки.

— Господин судья, — Корбл почтительно поклонился, — никто не умаляет роли господина нотара. Но хочу заметить, что фрейлейн Оливер к тому же вложила в сие дело немалую денежную сумму. Мне бы хотелось, чтобы все мы, собравшиеся здесь, пользуясь данным нам Правом публично признали Вэлэри Оливер совладелицей таверны многоуважаемого нотара.

— А имя-то девицы фламандское, — раздался мужской голос из заднего ряда. — Она не уроженка наших мест и не может по нашему Праву ни на что претендовать в оном городе.

— И не только в городе, — поддакнули несколько голосов, — во всей Швабии. Фландрия находится в зависимости от Франции, и никак не Германии.

Наташа готова была провалиться сквозь землю. Опустив глаза, осторожно выдёргивала руку из мёртвого захвата пальцев Уца. Ну, кто мог предположить, что взбредшее в голову первое попавшееся имя сыграет с ней такую злую шутку? Кто мешал ей назваться Брунгильдой Штирлиц, например, или Тильдой Швайгер?

В ушах стоял неодобрительный нарастающий гул голосов. Девушка чувствовала удушье от хлынувшего потока негатива в её сторону. Чему удивляться? Чужаков не любят нигде.

— Пришлая…

— Фламандка…

— С претензиями…

Недовольный ропот толпы крепчал, грозя вылиться в неконтролируемый приступ агрессии.

— Господа, прошу тишины! — раздался голос Витолда фон Шоленбурга.

Как по мановению волшебной палочки все умолкли, и рядом с Наташей выросла высокая фигура королевского палатина. Сейчас её признают шпионкой или кем-нибудь ещё, что упростит задачу Эриху и самому пфальцграфу.

— Многие из вас помнят имя Манфреда фон Россена — одного из последних высокородных и уважаемых пфальцграфов нашего монарха, — без предисловий начал он.

Девушка вздрогнула. Она не ослышалась? Чувствуя усиление хватки Корбла, вскинула полные слёз глаза на Витолда, прикусывая щёку изнутри, чтобы не разреветься.

Мужчина посмотрел на неё ровным спокойным взором, как будто произносил обыденную скучную речь в суде:

— Так же многие из вас помнят историю, связанную с гибелью жены и дочери фон Россена. Так вот, у меня есть все основания полагать, что перед нами дочь пфальцграфа — Вэлэри фон Россен, пропавшая двадцать лет назад.

Приглашённые «сливки общества», бывшие свидетелями давно минувших событий, недоверчиво зашептались.

— Не может быть…

— Как же…

— Столько лет…

Витолд повысил голос:

— Надеюсь, достопочтенные господа не сомневаются в том, что уж если об этом говорю я, то это не подвергается сомнению. Мои осведомители не ошибаются никогда, а моя репутация безупречна. Теперь остаётся услышать, почему пфальцграфиня из знатного рода живёт под чужим фламандским именем?

Несмотря на то, что свою короткую речь палатин произнёс бесстрастным тоном, в его голосе проскочили нотки заинтересованности.

Наташа забыла, как дышать. Она ожидала всего, чего угодно, только не этого. Она должна сию минуту рассказать притихшему «собранию» убедительную историю о том, почему назвалась чужим именем. И это должна быть история не о Шамси и его больном сыне, не о том, как он её, обобрав, бросил в придорожной таверне, и она, сгорая от стыда, представившись фламандкой, была вынуждена поехать в поместье к Корблу, чтобы заработать денег на возвращение домой. Её будут судить. А судьи — городской и королевский — вот они, на месте.

Десятки глаз смотрели на неё. Девушка вышла на середину крыльца. Лицо горело, сердце было готово вырваться из груди.

— Уважаемое собрание… Уважаемые господин судья и господин… палатин… Заранее прошу прощения, если скажу что-то не так. Мои помыслы чисты и я никого не хочу обидеть. Много лет назад мне посчастливилось выжить в ту роковую поездку в Кёльн, куда меня с мамой отправил погостить папа.

Прерывистое дыхание выдавало волнение. Она прижала руку к груди, унимая частое сердцебиение:

— Я была слишком мала, чтобы помнить подробности произошедшего. Но имя своё всё же сумела вспомнить. Чего не скажешь об остальном. Иногда память возвращается ко мне и отдельными ужасными обрывками напоминает о тех страшных событиях.

Замолчала. Говорить стало трудно. Она заново переживала то, что хотелось похоронить в глубинах памяти. Горло сдавило, словно клещами:

— Не знаю, почему нурманы решили избавиться от меня. Возможно, я была больна и умирала. Этого не помню… Дальше помню чужую небогатую бездетную семью: женщину с добрыми глазами и мужчину с тёплыми объятиями. Они заменили безымянному несчастному больному ребёнку мать и отца, дали заботу и любовь, дали своё имя.

Наташа вздохнула. Тяжело, протяжно. Слышала в наступившей тишине ответные всхлипы. Её слушали. Ей сочувствовали. Надежда, что всё не так уж плохо, окрылила, голос окреп. Сжала в руках носовой платок:

— Опущу время счастливой жизни в приёмной семье и то, как почти год назад, после смерти приёмных родителей, приехала в вашу страну в поисках счастья. Стоило оказаться в родных местах, и ко мне постепенно стала возвращаться память. Я вспомнила своё полное имя и то, как мама заставляла его учить. Вспомнила отца и нашла его с малолетней сестрой, больного и умирающего, в разорённом поместье. Чем я могла помочь вновь обретённой семье? Помогала, чем могла, став помощницей отцу. Вскоре он умер. Мы с сестрой остались одни. Кому нужны две бедные девицы, унаследовавшие разорённое хОбвела взором городскую знать. Что они могут знать об этом? Богатый никогда не поймёт бедного.

— Тогда я, определив сестру на временное пребывание в монастырь и забрав то немногое золото, оставленное приёмными родителями, а также то, что удалось собрать отцу для скудного приданого сестры, отправилась в большой город. Воспользовавшись именем, данным мне фламандскими родителями, нанялась к господину Фрейту помощницей для работы в этой таверне, вложив в общее дело всё, что у меня было, рассчитывая в скором времени заработать и начать погашение долгов. Почему называюсь другим именем? Оно тоже моё.

Остановила взор на пфальцграфине Ретинде фон Ашберг, получив в ответ одобрительный кивок.

— У меня нет причины его стыдиться. Приёмные родители были прекрасными, честными, трудолюбивыми и справедливыми людьми. У меня два имени, между которыми мне трудно выбирать. Я решила, что безвестной Вэлэри Оливер будет безопаснее и проще заниматься тем, чем не подобает заниматься высокородной пфальцграфине. На моём иждивении сестра, о судьбе которой я должна позаботиться. На моей совести долги, которые я должна вернуть. Это и есть дело моей чести.

Поднесла платок к лицу, пряча в нём ослеплённые послеобеденным майским солнцем и покрасневшие от переполнявших слёз глаза. Стало слышно, как носятся пчёлы над клумбой с пёстрыми цветами, как хлопают двери в холле и встревожено ржут кони в конюшне. От одиночных сухих хлопков и разразившимся за ними шквалом рукоплесканий, встрепенулась.

Голова кружилась от последовавших вслед за этим поцелуев рук, реверансов, смешанных с поздравлениями и пожеланиями удачи и успехов в начатом деле.

Слышался бодрый голос Эриха, приглашающий гостей пройти в обеденный зал. Желающим осмотреть покои для отдыха, предлагалось проследовать далее по коридору или подняться на второй этаж. Безликая толпа, задерживаясь и следуя мимо Наташи, проходила в холл, растекаясь там по обширной площади таверны.

Качнувшись и развернувшись, девушка уткнулась в плечо Гоблина, пряча лицо, чувствуя лёгкое похлопывание по спине:

— Ну-ну, Умертвие… — гундосил он, шмыгая крючковатым носом. — Ты это заслужила.

— Умертвие? — услышала над собой недоумённое.

— Господин палатин, — последовал тихий смешок, — как есть Умертвие. Видели бы вы её в день нашей встречи.

Пфальцграф скосил прищуренные глаза на её покрасневший припухший носик:

— Позвольте мне украсть у вас госпожу пфальцграфиню для срочного разговора.

От серьёзного без тени улыбки голоса королевского судьи у Наташи закололо между лопатками.

— Разрешите мне привести себя в порядок, — отвела взор, делая мелкие шажки в сторону распахнутых дверей в таверну. Ей требовалось время для размышления. Поведение Витолда загнало её в тупик. Какую цель он преследовал, выставив её перед Собранием? Если порыв Корбла не требовал объяснений, то пфальцграф оставался для неё загадочной фигурой.

Мужчина окинул её недоверчивым взором, беря под локоток, сжимая и давая понять, что сопротивление бесполезно:

— Мне нужно поговорить с вами. Здесь и сейчас.

— Хорошо, — не стала упорствовать. Она выслушает его сиятельство. Всё же, благодаря ему — хоть и пришлось пережить не очень приятные минуты — ей удалось выиграть неравную борьбу с Эрихом за право собственности, и теперь она могла спать спокойно. Это дорогого стоит.

Смотрела на стремительно приближающуюся к ним Хельгу, за которой спешил нотар.

— Вэлэри, — графиня радостно улыбнулась, обнимая подругу, поглядывая на палатина, заложившего руки за спину, — как я рада за тебя! Теперь ты можешь ходить с высоко поднятой головой. Твой отец гордился бы тобой.

Рядом послышался виноватый голос Эриха:

— Вэлэри, прости… Я сам намеревался представить тебя как хозяйку, но гер Уц опередил…

— Потом, Эрих, потом, — мягко перебила его Хильдегард. — Лучше займись гостями. А мне нужно вернуться к Лотэйру.

— Не представляю, как я справлюсь с этим без Вэлэри, — губы нотара растянулись в наигранной улыбке.

Он осторожно взглянул на пфальцграфа, вперившего в него недовольный немигающий взор. Отклонился в сторону, как бы оправдываясь, давая возможность заглянуть за его спину в обеденный зал:

— Посмотрите, что там творится.

— Вы не можете ненадолго отложить ваш разговор? — с надеждой в голосе спросила Наташа, с беспокойством поглядывая на Витолда, устремляясь в сторону столов.

озяйство и непомерные долги, которые честь велит вернуть?