Глава 26

— Ну, что опять? — Хельга опустилась на край ложа, поправляя подол платья подруги, прикрывая её оголившееся колено.

Наташа, лёжа на спине поперёк кровати и раскинув руки, не мигая, смотрела в потолок:

— Он здесь.

Графиня вслушалась в едва слышный глухой голос:

— Видела. И что?

— Теперь он наш сосед.

— И что? Я своих соседей раз в месяц не вижу.

— Он женился. — Колючий ком царапнул гортань.

Хельга вздохнула:

— Вэлэри, тебя это не должно волновать. Вы расстались, пусть даже при неприятных обстоятельствах. Он вдовец. Я была у своего первого мужа третьей женой.

— Синяя борода, — прошептала неприязненно, не к месту вспомнив покойного Фальгахена с его четырьмя жёнами. Она стала бы пятой. Вдруг вскочила на колени и, подавшись к подруге, зло выкрикнула: — Изменник! Лицемер! И я должна его обслуживать, кормить, поить, убирать за ним, а он завтра притащит сюда свою жену и они… на тонких льняных простынях…

Колотила ладонями по сбитому мятому покрывалу, не сдерживая злость, вырывающуюся с потоком негодования в адрес того, кого недавно так сильно любила. Тяжёлая нитка жемчуга, свисая, била по груди, как когда-то била золотая цепь рабского ошейника. Прижала её, переводя дух, щуря наливающиеся слезами глаза, утихомиривая рваное дыхание. Упала набок, поджав колени к животу и спрятав лицо в ладонях, глухо застонала:

— Гад… Ненавижу… Он тогда за стеной… Я всё слышала…

— Успокойся, Вэлэри… — Графиня гладила её по плечу. — Всё проходит… Утром я скажу, чтобы он съехал, хорошо?

— Иди, скажи сейчас.

— Сначала нам нужно с ним поговорить. Ты же помнишь, что мы собирались поехать к нему… Насчёт сына Брунса… А Бригахбург здесь и не нужно никуда ехать. Это удача!

— Какая, к чёрту, удача?!

— Понимаешь меня, Вэлэри… — гладила подругу по голове. — Да перестань, наконец, ругаться! Ты должна быть выше этого. Ты — пфальцграфиня.

— Плевать!

— Успокойся, соберись с мыслями. Завтра мы должны быть убедительными.

— Мы? — перекатилась на спину. — Я не пойду с тобой.

— Что? Почему?

— Ты понимаешь, о чём просишь? Пусть с тобой пойдёт Эрих.

— Ты же видела его, Эриха. Хорошо, если он к обеду проспится. Бригахбурга нужно перехватить утром. Он может уехать по делам и не вернуться.

— Пусть катится ко всем чертям!

— Ты обещала помочь мне уговорить его. Одна я не сумею. Только ты знаешь, как с ним разговаривать. Вэлэри, помоги мне убедить его отдать мальчика.

— Я не смогу. Пусть герр Корбл поможет. Он, кого хочешь, уговорит.

— Зачем посвящать в это дело посторонних? Вэлэри, ты обещала мне! — Она всхлипнула, кривя губы. — Если не ты, то кто? У меня, ближе тебя никого нет. Вэлэри, дорогая…

— Я не могу!

— Вэлэри… — Опешившая Хельга, отшатнувшись от подруги, выдавила: — Да ты всё ещё любишь его.

Её тихий голос отрезвил, смысл сказанного дошёл до воспалённого сознания бунтарки.

— Люблю… — шепнула беззвучно. — Люблю, гада.

Подруги, обнявшись, рыдали в два голоса, а в приоткрытое окошко врывалась тёплая майская ночь, наполненная дурманящим запахом сирени, цветущей за высоким забором на соседнем участке, заросшем непроходимыми густыми зарослями, и сумасшедшие звонкоголосые соловьи вплетали свою трель в скорбные звуки плача.

Она лежала с открытыми глазами, и горячие слёзы проделывали бороздки на холодных щеках. Рядом, обняв её, спала Хельга, не пожелавшая оставить подругу одну. Ей тоже пришлось несладко. Вспомнив Брунса, графиня плакала, уверяя, что была бы счастлива, если бы он был жив.

— Главное, чтобы ему было хорошо, — шептала она, уткнувшись в плечо Наташи, поглаживая его. — Любовь?.. Люби. Преодолей боль утраты и отпусти любимого. Если ему хорошо, значит, хорошо и тебе. Неважно, кто дарит ему радость — ты или другая. Главное, ему хорошо. Пожелай ему счастья. Ничего страшнее смерти нет.

Наташа утешала подругу, та утешала её. Душа млела от бессилия и боли. В горле клокотали слёзы. Отпустить боль? Пожелать изменнику счастья? Как не злиться и не жалеть себя? Господи, за что ей всё это? Где взять силы выстоять в этот раз, когда нет желания дышать, двигаться, жить. Мужчины предают и уходят. Ты остаёшься один на один с их предательством, со своей болью, с которой срастаешься, и она становится частью твоей жизни. Она гложет тебя изнутри, калечит, убивает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дверь постучали, и она дрогнула под тяжестью навалившегося на неё тела.

— Кто?

Пфальцграфиня резко села в кровати, косясь на сонно завозившуюся подругу, снова не к месту вспомнив покойного Фальгахена и его хитрую уловку в ту роковую ночь. Перекрестилась: «Не к добру».

Пьяный голос Эриха молил:

— Вэлэри… Открой… Твой постоялец…

Успокаиваясь и вытирая слёзы, Наташа побрела к двери. От плохого предчувствия засосало под ложечкой.

— Что случилось? — раздался за спиной девушки испуганный голос Хельги.

Поворот ключа в замке и из-за створки показалась взлохмаченная голова нотара. На помятом заспанном лице отпечатался след от складок подушки.

— Ничего не понимаю, — сказал он нетвёрдым голосом, дохнув на хозяйку крепким перегаром и уставившись мутным взором в низкий вырез её ночной сорочки.

— Этот бесконечный день закончится когда-нибудь? — застонала Наташа, придерживая дверь и упёршись рукой в грудь мужчины, норовившего ввалиться в комнату.

— Фиона бегает по этажу, как необъезженная кобыла. Рыжая… — Эрих икнул, налегая на створку плечом. — С ключами… Где наш постоялец? Тоже… Да не толкайся ты! — Возмутился, хлопнув ладонью по двери. — Что за дьявольщина? Этот твой кузнец… Этот рыжий балахвост… Мы разве его ещё не выгнали?

Пфальцграфиня теряла терпение:

— Да что же там случилось?! Ты омерзителен!.. Алкаш!.. Убирайся!.. — пыхтела она, выталкивая настырного гостя.

— Этот твой Ру-уди-и… Он сказал, что наш первый постоялец съехал даже не успев заселиться… Первый постоялец… В первый же день.

Ещё раз икнув, Эрих опёрся о дверной косяк, плавно съезжая на пол и тряся головой:

— Это плохой знак, скажу я вам.

Тяжёлая дверь придавила развалившегося на полу нотара. Тот промычал что-то невнятное.

На сдавленный стон подруги Наташа обернулась:

— Съехал?..

Минутное замешательство сменилось истеричным смехом:

— Хельга… Он… Съехал…

* * *

Узкий луч фонаря высветил кровать.

Наташа захлопнула за собой дверь и рванула со спящего мужчины одеяло, сбрасывая на пол.

— Спишь, гад? — Огрела хлыстом нагое мускулистое тело.

Выругавшись и сев в постели, раб щурил глаза от бьющего в них света, прикрываясь ладонью. Перехватив «хвост», со свистом взметнувшийся над ним, рванул на себя вскрикнувшую женщину, опрокидывая её на ложе.

Фонарик, взлетев к потолку, с громким стуком упал на пол, и камора погрузилась во мрак.

Зажав хозяйке рот и повернув к себе её лицо, Яробор прошептал:

— Тише, Наташка, стены здесь хлипкие, тонкие. Любопытные услышат, придут посмотреть, с кем я кувыркаюсь, стыда не оберёшься. Не будешь кричать? — ослабил хватку.

Зря. Зубы, впившиеся в ладонь, вырвали из его горла стон проклятья. Сидя на ложе, тряс рукой:

— Сдурела? Сама же пришла. Да ещё отходила хлыстом. За что?

— Будешь знать, как драки устраивать, — шипели из темноты. — Фиона тебе понадобилась?

Растирал проявившийся на груди огненный след гибкого «хвоста». Недобро прищурился:

— Драться пришла.

— Сделку предложить. Что предпочтёшь, свободу или рабство?

На молчание кивнула, обтягивая и разглаживая платье на груди. Пусть темно и не видно, руки сами приводили одежду в порядок:

— Правильно молчишь. Свободу нужно купить. Цена фиговая: скажи, где портал — где нырнул, где выплыл и в какой год. А рабство, так оно ближе, чем ты думаешь. Здесь Бригахбург.

Пялилась в темноту, по шумному дыханию угадывая, где русич. А он вот, только руку протяни:

— Помнишь своего прежнего хозяина, от которого сбежал? Оказался нашим новым соседом. Как думаешь, он обрадуется вашей встрече?

— Видел. Чуть не наскочил на него впотьмах. Так ведь ты сама помогла мне сбежать. — Ухмыльнулся довольно. — Тебя тоже по голове за это не погладят.

— Он знает об этом и, как видишь, я не на дыбе. Не скажешь мне, что да как, сдам тебя ему. Скажешь — поедешь домой, к мамке с папкой да к невесте.

— Нет у меня невесты. А ну, как сейчас тебя… — не договорил.

Наташу дёрнули в сторону, заваливая на спину и жаркий шёпот у лица, смешавшись с быстрыми жалящими поцелуями, погнал по телу волну ледяной дрожи.

— Наташка, поехали со мной в Русь. Женой моей будешь, княгиней. Задумка есть одна. Навидался всякого, хочу попробовать жить по-другому. Вместе сподручнее. Ты вон какая…

Вывернувшись, вцепившись в волосы русича и отвернув его голову, зло выкрикнула:

— Что ты делаешь, дурак! Пусти! — Ёрзала под ним, ослабившим объятия, пиная коленом в бок. — Не получится у тебя по-другому, не дадут. Убьют, а не дадут. Иным новое, как кость в горле. Не понял ещё?

Приподнялся над ней на руках, всматриваясь в еле уловимый во тьме лихорадочный блеск чёрных глаз:

— Вернуться хочешь? Да там же жить невозможно! Люди хлипкие, выродки калеченые. Что говорят, что едят — не понять, пахнут мерзко. Вокруг камень да пыль, солнца не видно, леса нет, дыхнуть нечем! — Откатился с тяжким стоном в сторону.

— Яробор, я своё слово сказала. — Соскочила с кровати, шаря руками по полу в поисках фонарика. — Решай. Через два дня на твоих глазах порву вольную, а тебя отдам Бригахбургу.

* * *

— Не ушла!.. Не ушла!.. — билось огненным смерчем в мозгу.

Конь, яростно подгоняемый плетью наездника, нёсся по пустынным ночным узким улочкам города, поднимая дорожную пыль и пугая бездомных собак, истошно лающих вслед.

Она здесь! Почему? Должна была уйти в свой мир. Её мир! Так сказал Ингваз, посылая проклятья в небеса.

Глупец! Ты согласился с предложением короля, обручился, чтобы забыть её, заглушить невыносимую боль утраты. Ты считал, что всё сделал правильно. Ты уже успокоился, пережил расставание, приняв неизбежное, как данность. Переболел. Потушил костёр воспоминаний, чтобы не потерять разум. Мучительно долго убеждал, уговаривал себя, что это её выбор. И твой. А душа не верила… Не хотела верить. Упрямилась, глупая, сопротивлялась, чувствовала, что Таша рядом, умирающей птицей летела к ней. А он загнал её в клетку, стальными пальцами сдавил горло.

Заставил замолкнуть.

Заставил забыть.

— Чёртова жизнь! — свистел ветер в ушах.

Стоило увидеть её и всё рухнуло в один миг. Земля ушла из-под ног. Он не верил, что можно вот так, от одного женского взгляда лишиться опоры под ногами.

— Чёртова ведьма! — кусал губы до крови.

Нет, ему не показалось, она была рада видеть его. Мгновение и взор потух, стал безжизненным и пустым. Она закрылась от него ледяной стеной отчуждения. И он знает почему.

— Что же ты наделал, осёл! — сердце рвалось из груди.

Почему язык присох к гортани, и ты не сказал ей всего лишь два слова? Твоя гордыня делает тебя несчастным. Ты считал, что твой мир, тщательно возводимый всё это время крепок и незыблем? А он рухнул, погребая под собой уверенность в твоей правоте, бросив неподъёмный каменный крест на твои надежды.

— Чёртова скотская жизнь! — вырвался хриплый стон.

Плеть, взвившись змеёй, безжалостно опустилась на круп коня, ошалело скосившего на хозяина налитый кровью глаз. Ещё! Ещё раз! Пальцы, до боли в суставах сжав рукоять, не чувствовали, как ногти впились в ладонь, пробивая отполированную оружием кожу. Как же тошно считать себя глупцом, разбившим собственное счастье!

Задыхался от нехватки воздуха, от спазмов, стянувших грудь тупой ноющей болью.

В очередной раз стегнул коня. Тот резко остановился, оглушительно заржал и, захрапев, взвился на дыбы, взбивая воздух передними копытами.

Герард выпал из седла, покатился по крутому склону набережной навстречу майской звёздной ночи.

Всё смешалось.

В голове загудело.

Перед глазами полыхнул кровавый вихрь.

Стук сердца, отдавая тупыми толчками в грудную клетку, распирал её.

Раскинув руки, лежал в густой пахучей траве и смотрел в небо. А оно — низкое, бархатное, усеянное мириадами мерцающих звёзд — смотрело в его глаза, полные закипающих слёз. Слух выхватил успокаивающее журчание ручья, бездушный плеск волн близкой реки. Запах рыбы и смолы, дыма и плесени, пеньки и стоячей затхлой воды. Пристань.

Рядом успокаивался его конь, выщипывая короткую молодую сочную траву, всё ещё тяжело дыша, мотая головой, позвякивая сбруей.

Лежал долго. Бездумно.

Пропитанная потом одежда холодила разгорячённое тело.

В прибрежных кустах громко пели соловьи.

Мутный сырой туман, поднимаясь с реки, рассеивался, оседая на листьях каплями дрожащей росы.

Послышался крик петуха, рёв скотины.

Светало.

* * *

— Яробор скажет, обязательно скажет, и я уйду. Туда, где нет… Чего нет? Измен? Предательства? Грязи? Этого хватает везде.

Наташа, кутаясь в шаль, стояла у окна и смотрела в предрассветное небо. Болели глаза. В висках покалывало. Запустив пальцы в волосы, помассировала голову. Уснуть так и не удалось. Хельга беспокойно вертелась, норовя подоткнуться под бок подруги, словно в поисках защиты. «Она ведь тоже совсем одна, как и я», — думала с горечью. Надо держаться вместе, раз больше не на кого положиться.

Таверна просыпалась. С улицы слышался скрип ворот, стук конских копыт, окрики охранников. Поставщики привезли свежие продукты. Удивительно, но после вчерашнего званого обеда готовых блюд почти не осталось. Наоборот, впопыхах делали горячие бутерброды, отваривали яйца, нарезали салаты и мясное ассорти, доносили кувшины с элем и вином. Выручили куриные шашлыки, замаринованные впрок. Зато сегодня будет спокойно. Постояльцев нет и когда появятся — неизвестно. Был один и тот сбежал. Девушка грустно усмехнулась. Она и здесь умудрилась напортачить. Какой чёрт тянул её за язык говорить Герарду гадости?

Передразнила себя, кривясь от отвращения:

— Простите, господин граф… Как, вы сказали, ваше имя?

Дура! Если Бог не дал ума, остаётся только умничать.

Был шанс спокойно сесть и поговорить, снять камень с души, узнать, как семья, молодая жена, счастлив ли в браке. Порадоваться за него — как нашёптывала Хельга, — пожелать добра и… отпустить. Она отпустит. Обязательно отпустит. Вот поедут с графиней за малышом и так нужный ей разговор, наконец-то, состоится. А сейчас… Наташа обернулась на стол. Кошель с первой выручкой покоился у «Поваренной книги». Стараясь не шуметь, проигнорировав лежащее рядом огниво и воспользовавшись зажигалкой, зажгла свечу. Посчитала золото и серебро, красиво мерцающее в полумраке. Записав результат, решила позже сравнить с приходом и расходом. Запланированные убытки не пугали. Беспокоило другое. Открыть дело легко, а вот не дать ему обанкротиться — уже искусство.

Холодная вода взбодрила. Бесшумно оделась, причесалась и выскользнула в тёмный коридор. Извлечённый из кармана фонарик, слабо мигнув, потух. Похоже, навсегда.

— Китайский, — вздохнула пфальцграфиня, осторожно спускаясь в холл и выходя на крыльцо, вдыхая полной грудью влажный утренний воздух.

Топились печи. Пахло дымом, хлебом, речной водой и свежевыловленной рыбой. Пахло глиняной черепицей и старым, пропитавшимся дорожной пылью камнем.

Корбл, размахивая руками, указывал возницам, куда направлять лошадей для выгрузки продуктов. Увидев пфальцграфиню, подошёл к ней.

— А где наш управляющий? — Наташа осматривала большой двор, по которому сновала прислуга, приводя в порядок бордюрную клумбу с помятыми цветами, подметая двор, убирая следы бурного ночного торжества.

— Видел в конюшне. Пора и нам честь знать, хозяюшка, — открыто улыбнулся, закладывая руки за спину. — Вот Стрекоза проснётся, переговорю с Эрихом, и тронемся в путь.

— Герр Корбл, останьтесь хотя бы до завтра, — посмотрела на него с мольбой. — И Элли будет рада.

— Рада? — нахмурился он. — Да она ночь не спала, только под утро заснула.

Девушка вспомнила её заплаканное лицо:

— А что случилось? Обидел кто? Не может быть!

— Как сказать-то, Умертвие… Вот привязалось!.. — чертыхнулся он. — Собираюсь отказать господину нотару в его намерении обручиться с Элли.

Наташа удивлённо вскинула брови:

— Мне казалось, вы приветствуете эти отношения.

Насторожилась, помня, в каком состоянии был Эрих вечером. Прямо сказать — в свинском состоянии!

— Он же её не обидел?

— Пусть бы попробовал, — качнул головой Уц. — Мало того, что повёл себя недостойно по отношению к тебе, так ещё и напился вусмерть. Не подобает молодому человеку, занимающему ответственную и уважаемую должность, так себя показывать.

Горячился, вертя большой головой. Покрасневший кончик длинного носа дёргался в такт его словам:

— С такого поведения начинается разруха. Рушатся отношения в семье, рушится стабильность, губится репутация, теряется доверие и всё то, на чём стоит этот мир.

— Может быть, с ним такое случилось впервые. Ну, перебрал, — зачем-то заступилась за нотара.

Решение Гоблина приятно согрело душу. Появился шанс отсрочки раннего замужества Элли и продление очарования её безмятежной юности.

— Умеренность должна быть во всём! — Корбл вскинул вверх указательный палец. — Чем больше степень неумеренности, тем более несчастен человек.

Девушка задумалась. Неумеренность в питании приводит к болезни. Неумеренность в потреблении алкоголя… Тут двух мнений быть не может. Неумеренность в работе — палка о двух концах: трудоголики и ленивые. Ни к чему хорошему ни то, ни другое не приводит. А есть ли неумеренность в любви? Есть. Например, материнская любовь и любовь маньяка. Тут всё сложно. По сути, Уц проповедует законы природы, по которым нужно жить, соблюдая меру во всём.

Наташа отогнала ненужные мысли:

— Элли сильно расстроилась?

— Расстроилась… Да… Но она сама сказала, что такой муж ей не нужен. Вот, за что хвалю её, так это за прозорливость. Молодая, а уже знает, кто ей нужен, а кто нет. — Крякнул досадливо: — Вот, чует моё сердце, непросто будет эту девку замуж определить. Ладно, Вэлэри, как твой постоялец? Накормила, напоила, спать уложила?

— Да где там, герр Уц, — махнула рукой, тяжело вздыхая и опуская глаза, — напугала его вчера до смерти. Даже на ночь не остался. Уехал.

— На ночь, говоришь? — Провожал взором могучую фигуру русича с пустым ящиком.

Выйдя из-за угла дома, мужчина направился к складу, откуда нёсся приглушённый стук молотка.

— А это не твоего постояльца я сейчас видел в обеденном зале? Фиона, рыжая твоя, потчует его. — Не дождавшись ответа, озабоченно глянув на Наташу, подхватился: — Погоди-ка, Умертвие, пойду, гляну, кто там гремит железом. Как бы чего снова не приключилось.

Пфальцграфиня стояла на крыльце, не решаясь верить Корблу. Герард? Вернулся? Не может быть!

Она заметила его сразу, как только вошла в зал. Он сидел за столом в дальнем углу. Перед ним дымился кубок с чаем, на тарелке лежала свежая выпечка.

Увидев её, Бригахбург поднялся. Ждал? На потемневшем осунувшемся лице следы грязи. Ботфорты в комьях налипшей глины. Запыленная одежда в бурых пятнах земли, будто с кем-то подрался. Почему нет? Он может. Каждое его движение — поворот головы, слегка удивлённый взлёт бровей, плотно сжатые губы говорили об упрямой решимости. Чертовски хорош! Красивый и чужой.

Досада колыхнулась в душе Наташи.

Горько и обидно.

Очередной сделанный шаг в его сторону — удар сердца в горле.

Пфальцграфиня, Господь дал тебе ещё один шанс облегчить душу. Не упусти его.

— Доброе утро, Герард, — протянула руку, вымучивая приветливую улыбку.

Её тёплые подрагивающие пальцы в его скованной холодом ладони. Дрожь пробежала по спине его сиятельства. Сухие губы прижались к нежной коже, пахнущей летом, вызвав наплыв мучительных воспоминаний.

— Таша, нам нужно поговорить.

Таша… Только он умеет произнести её имя с особым чувством и придыханием, от чего кружится голова и пронзает желание. Она опустилась на стул, подавляя тяжёлый вздох. Узкое золотое кольцо, ядовитой змеёй обвившее безымянный палец правой руки графа, притягивало взгляд, рождая мёртвую, разрастающуюся, уже привычную пустоту в душе.

— Герард, — закусила до крови дрожащие губы. Тряхнула головой, отбрасывая последние сомнения, — прости меня за вчерашнее. Прости, что тогда оставила тебя связанным.

Не отвела взора от его, неожиданно потеплевших и печальных глаз.

Его тихий голос дрогнул:

— Если кто-то хочет тебя сильно обидеть, значит ему ещё хуже, чем тебе.

Если бы он знал, как прав! Только вот от этого легче не стало. Наташа смотрела на кольцо, сдерживаясь от желания взмыть в небо, взорваться и развеяться по ветру.

— Тебя можно поздравить. — Судорожно выдохнув, поспешно продолжила: — Желаю тебе счастья и…

— Таша, — оборвал на полуслове, — обручение по предложению его величества. Сродни указу.

— Обручение? По указу?

Девушка потёрла переносицу, перестраиваясь на неожиданный поворот беседы. Значит, кольцо помолвочное и скоро свадьба. Она помнила об участии короля в устройстве судеб осиротевших и овдовевших аристократок. Так и до неё скоро очередь докатится. Кого монарх выберет ей в мужья? Если мужчина может сделать выбор, то её мнением, уж точно, никто не станет интересоваться.

Сидеть так близко от него, смотреть на него, знать про его выбор слишком больно.

Напомнила, мысленно подгоняя его:

— Ты хотел поговорить.

Его сиятельство выпрямился, вздёргивая подбородок:

— Таша… Пока ты находишься в неведении, я так и останусь для тебя изменником и подлецом. Для меня важно, чтобы ты знала правду.

Замолчал, заметив, как она напряглась и настороженность, появившееся в её глазах, выдала волнение. Вздохнул:

— В ту ночь меня не было в таверне. Я съехал, а когда утром вернулся, чтобы остаться с тобой, то Шамси… Они меня обезоружили.

— Что?.. — На столе качнулся кубок с парящим чаем, эчпочмак терял чёткие очертания.

Наташа закрыла лицо руками, опираясь локтями о стол. Она уверена — он не лжёт. Да и зачем? Головоломка-пазл складывался, сплетаясь в целостную картину. Недостающие детали, словно птицы, пикировали в свои гнёзда, заполняя пустующие места. Встреча с Герардом в коридоре, его отъезд, счастливые молодожёны за стеной — без сомнения Улрике и Ансельм, с которыми она подъезжала в Хаденхайм, — её уход к роженице в соседний номер, возвращение и понимание, что все её бросили на произвол судьбы, связанный Бригахбург, отбытие в поместье барона фон Фестера.

Задохнулась от нехватки воздуха.

— Таша? Что с тобой? — Граф отнимал её руки от лица. — Открой глаза… Пей…

Она мутнеющим взором увидела перед собой край кубка, глаза Герарда, синие, тревожные, зовущие. «В ту ночь меня не было… Обручение по указу…» Подкатывала тошнота. Липкие мурашки покрыли тело.

Его ладони придерживали её голову. Беспокойный взгляд метался по бледному лику и дрожащим ресницам, из-под которых показались крупные тяжёлые слезинки, уверенно скатившиеся по щекам.

— Ты всё тогда понял и принял мою игру…

Тёплый чай с запахом мяты освежил рот. Господи, какая дура! Охватившая радость — наконец-то всё прояснилось и стало на свои места! — моментально сменилась осознанием свершённой непоправимой ошибки. Золотые искры помолвочного кольца кололи глаза. Она собственными руками разрушила своё счастье! Усомнилась в нём, не поверила в его любовь. Развяжи она Герарда в тот день… Достаточно было вытащить кляп. Семь месяцев разлуки по надуманному поводу! За это время король нашёл и предложил ему невесту. Уязвлённый Бригахбург не отказался и теперь ничего не изменить. Он будет ласкать другую женщину, врываться в её тело, целовать её податливые губы. Она, а не ты, будет отзываться на его ласки, стонать под его руками. Она, а не ты, родит ему детей. Сквозь шумящую в ушах кровь, услышала:

— Я искал тебя в Алеме, Аугусте. Возвращался в Штрассбурх. Не верил, что ты ушла навсегда. — Присел напротив неё на корточки, убирая кубок на стол.

— Я уехала в поместье герра Корбла и зимовала там.

— В Хаденхайм? Мне даже не пришло в голову искать тебя в подобных селеньях. Думал, что ты захочешь затеряться в большом городе. Конечно, откуда ты могла знать, что Шамси…

Коснулась его щеки, проведя ладонью по густой короткой бороде:

— Господи, что я наделала. Я не поверила тебе… Прости.

— Глупая моя Птаха… — Прижал её руку к лицу, тяжело втягивая запах цветов. Заметил спокойно, без малейшей тени упрёка: — Сколько раз просил тебя верить мне.

— Я упрямая баранья голова, — виновато улыбнулась сквозь слёзы. — Кажется, здесь так говорят?

В глазах Герарда вспыхнул лукавый огонёк:

— У вас найдётся свободная камора для одинокого усталого путника?

— Надо посмотреть, — грустно улыбнулась в ответ.

Умение прощать — это великий дар. Обладать им дано не каждому. Разрушенные семьи, потерянная дружба, оборванные связи… Мы легко находим оправдание своим поступкам и очень трудно — проступкам других.