Глава 28

Несмотря на тепло, льющееся через приоткрытое окно, залитое солнечным светом, в покое горел камин. Пожилая женщина, сидящая перед ним, укрытая шерстяным пледом, дрожала от холода. По широкому бледному лицу скатывались крупные капли пота. Она, плотно сжав полные губы и задумчиво уставившись на огонь, отирала лицо полотенцем. Пфальцграфиня Ретинда фон Ашберг вспоминала события почти тридцатилетней давности, изменившие жизнь её семьи. В ту пору она — ещё молодая и полная радостных надежд — с мужем, зятем и дочерью, которая должна была вот-вот разродиться, приехала из разорённого войной графства в Италии в надежде устроиться в Аугусте и начать жизнь заново. Дальний родственник семьи Манфред фон Россен, в то время занимавший должность управляющего пфальцем, предложил им своё покровительство и помощь.

Он сдержал слово и на протяжении многих лет помогал, чем мог, не скупясь, давая взаймы золото, не требуя быстрого возврата долга. Устроил её мужа в службу охраны палатината, а зятя на должность старшего помощника палатина. Семья Ретинды, наконец-то, смогла вздохнуть с облегчением. Благосостояние росло. Покупка загородного поместья решила вопрос с наёмным жильём. Удачное вложение в несколько рискованных дел увеличили их состояние вдвое. В то время и вернуть бы долг, но было решено купить второе поместье — для семьи дочери.

Когда пфальцграф женился на молоденькой польской княжне, встал вопрос о возврате задолженности, оказавшейся равной половине суммы их состояния. Нужно было продать одно из двух поместий, снова объединив проживание семей под одной крышей. Увы, ни муж, ни зять в этом вопросе договориться так и не смогли. Отсрочка уплаты долга на год ни к чему не привела.

Вот тогда и появилась мысль — в обмен на прощение задолженности обручить восьмилетнего внука Ретинды с двухлетней дочерью Манфреда. Было подписано Соглашение о том, что пока будет иметь силу эта помолвка, требований возврата долга со стороны фон Россена не будет. По достижении обручёнными брачного возраста, состоится свадебный пир, где приданым невесты станет списание долга. Но в Соглашении было одно условие, в то время показавшееся семье жениха незначительным, и на котором настоял фон Россен — если Вэлэри по какой-то причине захочет разорвать помолвку, семья Шоленбурга обязана возвратить весь долг в одночасье и сполна.

За столько лет, минувших после пропажи девочки Ретинда фон Ашберг совсем забыла эту давнюю и неприятную историю, и вот сейчас повзрослевшая пфальцграфиня фон Россен неожиданно объявилась в городе. Да ещё под чужим именем. Ошибки быть не могло, уж больно она походила на отца. К тому же вчерашнее признание подтвердило подозрение. А то, что воскресшая Вэлэри скрыла своё истинное имя, лишь усугубило опасение — старая история не забыта.

Женщина терялась в догадках. Что знает дочь Манфреда о давних делах их семей? Неужели под длинными юбками она прячет то самое Соглашение?

В широко распахнувшуюся дверь влетел Витолд. Именно влетел. Как ураган.

Огонь в камине, опасно вспыхнув и испугав отскочившую от столика служанку, убирающую остатки утренней трапезы, взметнулся, рассыпав столб трескучих искр. Опал серыми частицами пепла на подбитый медью пол у очага.

Ретинда, предчувствуя неладное, застыла с полотенцем у лба и строго указала служанке:

— Лени, принеси вина, того, что доставили позавчера, и скажи Волфгангу никого не принимать.

Шоленбург, пройдя к окну и приоткрыв его шире, недовольно сказал:

— На улице такая теплынь, а ты мёрзнешь, бабушка. Не заболела, случаем?

— Что-то знобит… Нервное. Ты долго. Не томи.

— Она ничего не знает.

Мужчина бросил расписку на стол.

Пфальцграфиня, уняв дрожь и глубоко вдохнув горячий воздух, положив полотенце на колени, развернула пергамент. Отдалив его от лица и прищурившись, всмотрелась в прыгающие перед глазами строчки. Потерев переносицу и глубоко вдохнув, вчиталась, шевеля сухими в мелких морщинах губами.

— Но здесь… — глянула на внука в недоумении, — прописана сумма.

— Я не мог ничего поделать, — дёрнув щекой, развёл руками пфальцграф. — Она знает, как писать расписки. Слышала бы ты, как она вскинулась на меня, ошибочно предположив, что это её семья должна нам. Когда же поняла, что наоборот, всё одно потребовала заёмный свиток.

— И что ты?

Беспокойство не отпускало. Продуманная уловка не сработала. Если бы Вэлэри не проставила сумму, можно было сказать в случае всплытия «дела», что долг выплачен сполна.

— Сказал, что такого нет. — Замолчал, всматриваясь в женщину: — Ты уверена, что Соглашения нет? Если она когда-нибудь найдёт его, то всё это… — Сделал круговое движение головой, — и не только это, отойдёт ей. Бабушка, мы пойдём по миру с сумой.

— Господь с тобой, Витолд, — поспешно закрестилась Ретинда. — Раз фон Россен много лет назад не предъявил нам требование о возврате задолженности… Я молю господа, что тогда всё сложилось для нас лучшим образом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Лучшим образом? Если бы оно было передано лично нам в руки, вот тогда…

— Уж не знаю, что пошло не так и на каком этапе, только нас заверили, что оно было благополучно похищено. Но по дороге в Аугуст…

— Да-да, я помню эту историю, — задумчиво сказал палатин. — И всё же… если бы Соглашение было у нас…

— Знай Вэлэри о нём, давно бы его предъявила. Значит, его у неё нет. — В голосе женщины прозвучали нотки надежды.

Вошла служанка с кувшином вина и кубками. Следом Табея внесла корзину и, водрузив на стул, сказала:

— Доставили от пфальцграфини фон Россен. Велели передать благодарность и… — Подняв глаза к потолку, прошептала: — Как это Волфганг сказал… А-а-а!.. — вскрикнула обрадовано: — С массой наилучших пожеланий!

Бабушка и внук переглянулись. Лени, сняв салфетку, повела носом, принюхиваясь. Вкусно пахло мясом, рыбой, сдобой. По небрежному взмаху руки хозяйки неслышно покинула покой.

— Я вот всё думаю, — пфальцграфиня смаковала густой янтарный напиток, поглядывая на содержимое корзины, — почему Манфред ничего не рассказал дочери?

— А что рассказывать? — хмыкнул его сиятельство, наполняя кубок вином. — Как купил мужа для неё в обмен на списание долга? А потом не смог уберечь Соглашение, равное сумме огромного состояния? Думаешь, дочь станет уважать такого отца, который лишил её средств к существованию, ввергнув семью в нищету?

— И всё же… — вздохнула Ретинда, отирая потное лицо. — Если бы не фон Россен, кто знает, где бы мы сейчас были?

Она замолчала, вспоминая, когда видела его последний раз.

Жена и дочь пфальцграфа пропали, и он, занявшись их розыском, истратил все свои сбережения. Чтобы продолжить поиск, пришёл к ним, потребовав разорвать Соглашение по причине безвестного отсутствия невесты более трёх лет. Они согласились, испросив дать им время на продажу поместья. Вот тогда и встал вопрос о возможных вариантах неуплаты. Ретинда закрыла лицо рукой, вновь переживая тот разговор с мужем, когда решалась участь человека, благодаря помощи которого они сумели крепко встать на ноги. Винила во всём зятя, оказавшегося мелочным и неблагодарным… Что она могла сделать? Дочь безумно любила этого негодяя.

Долг возвращён не был, и Манфреду ничего не оставалось, как срочно продать дом. Он не знал, что купец выступил посредником между ним и фон Шоленбургом, давно положившим глаз на красивую дорогую усадьбу.

Пфальцграфиня очнулась от воспоминаний.

— Судя по тому, какую бурную деятельность она развернула с этой таверной, с ней нужно держать ухо востро, — говорил внук.

— А мне она нравится. — Высморкалась женщина. — Мила и неглупа, из древнего сильного рода. Тебе ровня. Посмотри, как у неё всё гладко получается. Витолд, ты должен взять её в жёны и снять грех с нашей семьи. Так требует Соглашение. К тому же она нам родня.

— Она лжива и изворотлива. Мне нужна не такая женщина. И потом ты знаешь, когда жена владеет почти всем, что у тебя есть, это, как правило, заканчивается плохо. Я не люблю соперничества.

— Она может никогда не узнать, что хозяйка всего этого. Хотя, тебе видней. — Пфальцграфиня тяжело поднялась, держась за поясницу. — Что-то мне снова плохо. Наш лекарь всё больше меня разочаровывает.

— Как же ты пойдёшь на празднество в честь коронации принца?

Махнула рукой, направляясь к ложу:

— Уж и не знаю, пойду ли… Впрочем, что там может быть такого интересного? Всё, как всегда. Смертная скука. Герцогиня Мидем и эта несносная чопорная жена судьи…

— Найди себе компаньонку, с которой не будет скучно. Не хочешь поехать отдохнуть на Констанцкое озеро?

— Я подумаю, дорогой мой. Ты такой заботливый. Всё же присмотрись к Вэлэри… —

Договорила в закрывшуюся дверь:

— Сними грех с семьи. Тогда я смогу умереть спокойно.

* * *

Герард проспал до вечера. Наверное, если бы Наташа не заглянула в его комнату, проспал бы и дольше. Стоило ей открыть дверь — а она очень старалась проскользнуть в покой бесшумно — как он, держа на изготовке кинжал, уже сидел на ложе и напряжённо всматривался в дверной проём, где в сгустившихся сумерках просматривались очертания женской фигуры.

— Ты когда-нибудь по ошибке прирежешь меня, — приблизившись, с улыбкой в голосе заметила пфальцграфиня. — Неужели здесь ты не чувствуешь себя в безопасности?

— Привычка. — Герард отложил оружие, усаживая любимую на колени, прижимая к себе.

Горячее дыхание опалило шею. Обжигающие губы прижались к пульсирующей жилке.

— Расслабься, — шептала она, откинув голову, отдаваясь нежной возбуждающей ласке. — Ты не обедал. Сейчас привезу поесть.

— Привезу? — Лёгкий смешок.

Быстрое неуловимое движение и Наташа оказалась на ложе в кольце его рук, отгородивших её от мира, дав чувство защиты и уверенности.

— На рассвете я уеду на два дня. — Покрывал поцелуями лицо, шею.

— Не скажешь, куда? — задыхалась от вожделения.

— Решить неотложный вопрос. — Сминал подол платья, выказывая нетерпение.

— Не пущу.

— Прикуёшь цепями?

— Да… — Отдавалась ласке его губ, рук.

* * *

Наташа, придвинув лист и обмакнув перо в чернильницу, чертила план земельного участка таверны с прилегающими к ней соседними участками. В распахнутое окно проникал солнечный свет. Как же она любила солнце! Заканчивался май. Пожалуй, один из самых трудных и насыщенных на события месяцев этого года.

Эрих ходил мрачнее тучи. Оно и понятно. Что тут скажешь? Во всём нужно знать меру. Так говорит герр Корбл. Душевные терзания мужчины вызывали искреннюю жалость. Девушка вздохнула. С кончика гусиного пера сорвалась жирная чёрная капля, и, шлёпнувшись как раз на границе участка между таверной и усадьбой Герарда, растеклась бесформенной кляксой.

Все мысли были заняты одним: как в день пира по случаю коронации принца пройти на территорию замка? Попасть туда через главные ворота без приглашения, да ещё в гордом одиночестве — дохлый номер. Кто из её знакомых вхож во дворец? Таких она не знает. Герарда исключила сразу. Показываться им вместе пока нельзя. Хельга? Не приглашена. Витолд? Упаси боже! Через забор не сиганёшь. Дворец, в котором нужно обеспечить безопасность будущего правителя, будет охраняться соответствующе. Вот и получается, что никак.

Таверна принимала гостей. Прибывали семейные пары со слугами и компаньонками. Многие постояльцы знали друг друга и многоголосый приветственный шум, поднявшись к высокому потолку, повисал там осязаемым сгустком. У Наташи раскалывалась голова. От грохота и скрипа сундуков, топота и выкриков прислуги, повторения одних и тех же, заученных до автоматизма, фраз.

Фиона, бледная и усталая, как могла помогала хозяйке, разрываясь между стойкой в холле, обеденным залом и кухней.

Хельга взяла на себя хлопоты проследить, как идёт заселение второго этажа.

Эрих встречал гостей во дворе.

Пфальцграфиня мечтала об одном: чтобы все номера заселились, и наступила блаженная тишина. Несколько раз она ловила на себе вопросительные взгляды Яробора и, кивая на заполненный людьми холл, извинительно качала головой. Помнила, что обещала ему, и этот день неумолимо приближался.

* * *

Стоя за спиной сидящего его сиятельства и обнимая его за шею, шептала на ухо, уговаривая помочь Яробору достигнуть границ Польши:

— Герард, пожалуйста, давай отпустим его. Прошу тебя, помоги ему.

— Он мой раб, — хмурился его сиятельство.

— Я помню.

— Ты помогла ему сбежать.

— Извини за прошлое. Была нетерпелива и глупа. Не верила тебе.

Касалась губами виска, нашёптывая, моля:

— Он спас мне жизнь… Давай отпустим его вместе. Мы же теперь всё будем делать вместе? Ведь так?

— Идём сюда, — усадил её на колени, обнимая. — Раз ты так хочешь, пусть так и будет.

Откликался на её ласку, нежные поглаживания.

— Спасибо тебе большое, любимый мой. Вот вольная… — Подвинула свиток. — Отдай ему её сам.

Целовала его, всё понимающего и такого любимого.

Эрих, оформляя вольную для раба, беспрекословно выполнил просьбу пфальцграфини, попутно уговаривая её поговорить с герром Корблом насчёт его сорвавшейся помолвки с Элли.

— Уж и не знаю, — задумалась она. — Вернуть утраченное доверие будет непросто. Если ты в самом деле любишь Элли… — испытующе уставилась на мужчину.

Он утвердительно закивал.

Продолжила:

— Мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо тебе, — гундосил растроганный нотар, пряча глаза.

* * *

Яробор уходил ранним утром.

Конюх держал под уздцы высокого крупного жеребца.

Четыре всадника в ожидании выехали за широко распахнутые ворота.

На крыльце, сложив руки на груди, стоял Герард.

Фиона, передав русичу тяжёлую суму, шмыгнула носом, косясь на Руди.

Бывшие забияки по-мужски крепко обнялись.

Наташа тяжело вздохнула. Она никогда не забудет, какое у него было лицо, когда он вошёл в переговорную и первого, кого увидел, был его хозяин — граф фон Бригахбург. Метнув быстрый прищуренный взор на неё, выпрямился, тернув ладонью по поясу, где в лучшие времена находился кинжал. Откинул голову и приподнял подбородок, приготовившись держать удар.

Герард, обойдя вокруг него, не спешил делиться радостным сообщением. Хлопнув его по плечу, удовлетворённо произнёс:

— Хорошо тебя кормили в неволе. Силён.

Пфальцграфиня перехватила взор русича на себе. Усмехнулась:

— По ходу хорошо. Шашлыками потчевали да водкой поили. Да, Яробор?

Он молчал. Расслабленная недобрая ухмылка приподняла уголок рта.

Граф передал ему вольную:

— Держи, воин. До польских земель тебя поведут мои стражники, а дальше сам. И больше не попадай в полон.

Рука Яробора, принимая свиток, дрогнула, глаза влажно заблестели. Он упёрся взором в Наташу:

— А как же…

Она поняла, что он хотел спросить. Вздохнула:

— Ты же поклялся себе… Нарушать клятвы нельзя. Да и не собиралась я тебя шантажировать вольной. Поддалась минутной слабости. Прости.

Сейчас она смотрела на него и слёзы закипали в глазах. Было жаль расставаться. Привыкла. Свой. Такой понятный и такой рисковый. По его глазам видела, что и ему нелегко.

— Обязательно дойди, слышишь? Кланяйся родной земле, родителям… — Волновалась. — Спасибо, что тогда спас меня.

Он поклонился ей. В пояс. Поднялся на крыльцо, кланяясь, теперь уже бывшему хозяину:

— Спасибо, господин граф.

Пожали друг другу руки.

По-молодецки лихо вскочил на коня, придерживая горячего скакуна под собой, махнул на прощание рукой.

Уже с улицы до Наташи донёсся его сильный красивый голос. Яробор пел:

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот — да весёлый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Ах, какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в Бога не верил.

Горько мне, что не верю теперь…

—––—––—–– С. Есенин.

* * *

За несколько дней таверна превратилась в гудяще-бубнящий улей.

По коридорам наряду со своими служащими сновала чужая прислуга, суя нос, куда не следует. Хлопали двери, по лестнице стучали деревянные подошвы обуви, звенела посуда. Даже шум колёс сервировочных тележек на общем фоне суеты казался не таким удручающим. Наташу дёргали старшие групп, не зная как поступить в той или иной ситуации. В кухне царила жара. Наряду с готовящимися блюдами грелась вода для купания. Правда, желающих мыться оказалось на так много, как предполагала пфальцграфиня.

Казимир и Лея работали слаженно и молча, изредка перебрасываясь только им понятными словечками. Хозяйка выделила им в помощь двух наёмных работниц для выполнения подготовительных работ и в целом была довольна слаженной работой нового коллектива. Хильдегард удалось подобрать опытных и ответственных работников. Но, в семье не без урода.

Подруги ежевечерне собирались в переговорной, заменившей им кабинет, и обсуждали текущие дела. Наступало то время, когда можно было расслабиться, и за чашкой горячего чая с мятой обсудить текущие дела. Иногда к ним присоединялся Эрих, и тогда решение неотложных вопросов затягивалось допоздна.

В один и тот же час, осторожно постучав, к ним входила невысокая худощавая Росвита — ничем не примечательная, тихая и скромная женщина средних лет с печатью вселенской скорби на осунувшемся лице. Аккуратно прикрыв за собой дверь и робко остановившись у входа, она, опустив глаза и теребя покрасневшими пальцами передник, неизменно начинала:

— Значит, так…

Безэмоционально и обстоятельно рассказывала всё, что произошло в таверне за день: кто что сказал, кто что съел, кто куда отлучался, кто кому улыбался и кто что унёс в узелке домой. Закончив, получала от графини очередной медяк и, низко поклонившись, выскальзывала за дверь.

Первое время Наташа негодовала:

— Хельга, признайся, ты специально наняла эту стукачку? Она посудомойка? Ей же некогда работать! Дай Бог за всеми успеть подсмотреть и подслушать.

— Вэлэри, всё для нашего блага, — спокойно отвечала подруга. — Такой человек просто находка и, согласись, он жизненно необходим в такого рода заведении. Как видишь, мы в курсе всего, что происходит вокруг нас и, если понадобится, вовремя сможем принять меры.

— Не могу с тобой не согласиться, — вздыхала пфальцграфиня, покручивая на блюдце керамическую чашку с остатками остывшего чая. — Но мне неприятно выслушивать такое каждый вечер. Да и не думаю, чтобы работники не знали об этом.

— Разумеется, знают. Поэтому у нас дела обстоят значительно лучше, нежели в других тавернах. Почти не крадут и мало болтают. Я как увидела её, сразу поняла, чем она может быть нам полезна.

— Откуда такие познания? — Наташа устало откинулась на спинку стула, вытягивая под стол гудящие ноги.

— В монастыре, где я приходила в себя — ты помнишь, рассказывала тебе, — была такая послушница. Подобные люди похожи друг на друга. Благодаря вот такой Росвите удалось спасти человеческую жизнь. Одна из вновь прибывших женщин хотела наложить на себя руки. — Хельга перекрестилась.

— Палка о двух концах, — резюмировала пфальцграфиня. — С таким же успехом эта тихоня за медяк продаст и нас с тобой. Думаешь, она за нами не подсматривает?

Графиня пожала плечами:

— А кому нужно о нас знать?

— Надеюсь, что никому. — Девушка устало потянулась, расправляя плечи: — Господи, как я устала… Вижу, что ты подготовилась к разговору с Герардом, — кивнула на лежащие на столе знакомые свитки, пожелтевшие от времени.

Раскрутив первый попавшийся, грустно уставилась на открытое улыбающееся лицо запечатлённого на нём мальчишки. Бруно. Брунс. Небольшая шкатулка покоилась рядом.

— И кольцо принесла, и фамильный знак Стесселей.

Наташа перебирала другие рисунки:

— Герард сказал, что будет говорить с твоим мужем. Хочет убедиться в его благонадёжности и порядочности.

— Зачем?

— Потому что мальчик должен воспитываться в полной семье и по мере взросления брать пример с главы семьи.

— Но ведь я не собираюсь… — графиня растерянно замолчала.

— Вот и я о том же… Но он прав, Хельга. Посмотри на Гензеля, как он тянется к Руди. Ходит за ним хвостом, копирует жесты и манеру поведения. А это что? — Разворачивала очередной свиток.

— Не знаю. Это что-то твоё. Вашей семьи… Вот, перебирала рисунки и нашла три свитка. Вэлэри, я ведь тогда всё забрала из сундука в твоём покое. По-моему, здесь написано на французском языке.

Пфальцграфиня всматривалась в загогулистые вытянутые буковки текста. Слова сливались в сплошную непрерывную пляшущую линию:

— Угу, припоминаю. Они были на чердаке во втором сундуке, полном подобных свитков. Показывала их Эрмелинде. Она тоже не прочла. Это от Стесселей осталось.

Графиня обошла стол, заглядывая в свиток:

— Это ваше. Вот, смотри, здесь можно разобрать… Написано «Rossen». А это не рука твоего отца?

Девушка, повернув свиток к горящей свече, изучала подпись:

— Не знаю… Вроде, не похоже… Надо Эриху показать. Он знает французский?

Графиня пожала плечами:

— А когда граф Бригахбург вернётся?

Наташа с раннего утра, с тех пор, как уехал Яробор, чувствовала себя скверно. К тому же Герард снова уехал и обещал быть через день. Он так и не сказал, куда едет. Делиться своими планами с ней по-прежнему не спешил. Это усугубляло плохое настроение. Гнетущие коварные мысли нахально лезли в голову, падая на душу тяжёлым осадком. В их семье между матерью и отцом царили другие отношения. Они делились своими планами, сообща решали насущные вопросы. Отец был общительным и открытым. Мама во всём поддерживала его и помогала.

— Обещал быть послезавтра.

Молилась, чтобы вернулся живым. В памяти незаживающей раной копошились события, приведшие к гибели части замкового гарнизона Бригахбурга.

Ночью ей снился сон. Она была спокойна и расслабленна, находилась в кругу знакомых — мужчины и женщины. Приветливых и доброжелательных. Кого? Ни лиц, ни фигур. Они таяли в серебристо-чёрной дымке. Наташа считала их своими друзьями, поэтому, когда мужчина оказался за её спиной, она не насторожилась и осталась стоять лицом к женщине, слушая её весёлый голос. Неожиданно сильные руки коснулись её головы, зажимая и надавливая на подбородок, открывая ей рот. Пальцы нащупали зуб и надавили на него, подцепляя и вырывая.

Девушка, чувствуя боль, вздрогнула всем телом и проснулась. Сев в постели и сглотнув ком в сухом горле, закашлялась, лихорадочно оглаживая языком «вырванный» зуб. Приходила в себя, глубоко вдыхая, успокаиваясь. Знала, что после такого сна, — да ещё с четверга на пятницу! — хороших известий ждать не стоит. Сложив руки в молитвенном жесте, просила Господа об одном: «Отведи беду от любимого…»

Гнетущее чувство не отпустило и утром следующего дня. Хлопоты отвлекали от тревожных мыслей. Гнала их, уговаривая себя, что человек сам вершит свою судьбу, выкладывая по кирпичику базис под будущую надстройку. Её так учили. Но сегодня, судя по всему, плохой день был не только у неё.

Подходя к кухне, услышала перебранку. В открытую дверь валил густой белый дым. Захлопнув за собой дверь, чтобы он не пополз в холл, сея панику среди постояльцев, расслышала:

— Чтоб у тебя руки отсохли, вяжихвостка криворукая!

— Да сама ты трупёрда!

Наташа, морщась, потирая кончик носа, подёргала ухо за мочку. В нём звенело тонко и противно. Схватив за рукав выскочившую из чада работницу, спросила:

— Что произошло?

— Оборвалась цепь с котлом. Варевом залило очаг.

— Никого не обварило?

— Кажется, нет.

Отпустив женщину, похлопала в ладоши:

— Всем молчать и приступить к уборке! Где старшая по кухне?

Женщины с полотенцами в руках разгоняли дымный смрад, направляя его в открытую на улицу дверь.

Откуда-то появившийся Руди, став на придвинутую к очагу скамью, сдёрнул свисающий обрывок цепи и, собрав её, пошёл к выходу.

Пфальцграфиня, подобрав полы платья, обходя разлившуюся на полу лужу, последовала за ним.

После задымленного помещения свежий воздух оказался сладким на вкус. За забором во владении Герарда цвела черёмуха и ландыши. Наташа наслаждалась их едва уловимым нежным ароматом.

Руди, присев на корточки у невысокого широкого ящика, перебирал массивные цепи, сваливая подходящие на земляной пол склада.

Не поворачиваясь к хозяйке, вздохнул:

— Плохая работа. Хорошо, что никого варевом не опалило.

— Да, хорошо.

С языка сорвалось подозрение, возникшее непонятно откуда, что и заставило её пойти следом за кузнецом:

— Руди, это же не диверсия?

— Что? — не оборачиваясь, обронил он.

— Вредительство, — поправилась, напряжённо гипнотизируя его широкую спину и перекатывающиеся под рубахой крепкие мышцы.

Смотрела на высоко собранные и перехваченные шнуром волосы, походящие на огненный хвост ли́са.

Услышала глухое:

— Нет. Просто плохая работа…

Он поднялся, обернувшись, медленно окидывая взором стоящую перед ним женщину. По лицу пробежала тень:

— Хочу вернуться домой.

Наташа шумно втянула пахнущий деревом и металлом воздух, задерживая его в лёгких. Она не ослышалась? Он хочет вернуться домой? Не сомневалась — с ним уйдёт и Фиона. А Гензель? В последнее время она уделяла ему мало внимания и он, видя её занятость, тянулся к тому, кто был для него доступнее. Стало до боли жаль и мальчишку, и своих друзей, и себя. Рушился тщательно выстроенный ею мир, в котором не последнюю роль играли два рыжих солнца.

Сдерживала подступающие слёзы:

— Думаешь, не вижу ничего?

Руди вполоборота смотрел на хозяйку. Глубокие морщины прорезали лоб. Отбросил громко звякнувшую цепь. Плечи напряглись. В глазах зажёгся опасный огонёк. Вскинул на неё кошачьи глаза, потемневшие в полумраке склада:

— Что вы видите?

Тронула его за повисшую плетью руку:

— Вижу, как всякий раз, проезжая мимо кузницы, принюхиваешься к дыму и прислушиваешься к стуку молота. Скажи, чего тебе не хватает? — Обхватила твёрдые пальцы, легонько тряхнула. — Хочешь, купим тебе кузницу?.. — Заглядывала в лицо. — Руди… Не молчи.

Перехватил её ладонь, сжимая. Приблизился вплотную, глядя сверху вниз:

— Не могу больше здесь. Не моё это. Вот и вы…

— Руди, — раздалось от распахнутой двери, — там ждут цепь.

Фиона, щурясь, всматривалась вглубь тёмного склада.

— Иду! — отозвался он, сгребая цепь и опустив голову, прошёл мимо неё.

— Госпожа Вэлэри, к вам господин пфальцграф пожаловали.