Глава 4

Тайный советник, снимая поясной ремень и придерживая джамбию, взволнованно мерил покои широкими шагами.

Живая скиталица! Неслыханно! Редкая удача! Что бы она ни говорила и как себя ни вела — он достиг своей цели — она едет с ним. Добровольно! А это значит — не будет обиженно поджатых губ, уничижительных взоров и выводящих из себя истерик со слезами. Как она сказала? Затхлое стоячее болото… Примитивность и убогость… Будущее, чужой, незнакомый и загадочный мир после её слов стал манить ещё больше. Похоже, она не лжёт, что не знает выхода, иначе бы вывела отсюда всех, кто ей дорог. Он бы поступил именно так, забрав сына. А если она права и обратной дороги в то прекрасное время нет? Сможет ли женщина излечить его мальчика самостоятельно? Отбросил сомнение. Сможет. Других исцелила и его сможет.

Остановился в раздумье, скидывая куртку и расслабляя кожаные петли на штанах. Ах, какая искусная лицедейка! Как убедительна!

Ему давно не было так интересно. Охотничий азарт разогрел кровь. Противостояние со скиталицей принесло небывалое возбуждение.

— Дьяволица, — довольно промурлыкал эксиленц, скидывая рубаху. — Какова, а?!

Привязана к Бригахбургу — это заметно. Желание оградить того от неприятностей, оболгав, может закончиться плачевно для обоих. Она это хорошо сознаёт и всё равно идёт на риск.

Потёр подбородок, с удивлением ощутив укол боли и нащупав ссадину, припомнил её происхождение. Осмотрел куртку на спинке стула. Шкатулка! Она осталась в покое пфальцграфини.

Бригахбург… Затаился. Опасен. Стоит вспомнить его интригу с графиней ди Терзи. Подыграл лицедейке или поверил ей?.. Его, тайного советника, хотят обвести вокруг пальца? Хотелось бы на это посмотреть. Что бы они ни говорили, а их так просто не разлучить. Это хорошо. Как она сказала? Якорь? Чувство? Та невидимая нить, которая держит крепче цепи.

Герцогиня Ангелика фон Вайсбах… Серьёзная помеха или союзница? Если будущая королева, то игнорировать её интерес к Бригахбургу чревато. Если не королева, то может ему помешать.

Знать бы, какая роль отведена каждому во всей этой истории!

Шамси всегда прислушивался к своему звериному чутью, заглушающему глас разума и не раз спасшего его от неминуемой гибели. Необъяснимое ощущение опасности преследовало его и в этот раз. В последние дни он слышал дыхание смерти за своей спиной, но относился к этому спокойно. Не впервой. Есть Ингваз — его глаза и уши. Подстрахует.

Склонившись над широкой миской с остывшей водой, принюхался. Запах свежести, исходящий из низкого жбана с широким горлом, так не походил на тот, чем пахло от рук пфальцграфини. Тяжело втянул воздух, вздрогнув от накатившего незнакомого едкого чувства, которое испытал, когда держал напряжённую женщину, глядя в её запрокинутое лицо. Её прерывистое дыхание, закрытые глаза, мягкие послушные волосы между пальцами… Одновременное желание обладать и убить поразило новизной ощущений. Уверен, она его не интересует настолько, чтобы потерять голову. Он мог поставить её на колени, унизить, растоптать. Это несложно. Людей ломают люди. Он не сделал этого, отступил, ушёл от открытого противостояния. Пока от неё зависит жизнь его сына, он будет удерживать её рядом, он будет обходительным и предупредительным, он сдержит данное слово.

Вытирал капли воды с тёмного крепкого тела, глядя на контраст выбеленной ткани с его кожей. Женщины его побаивались. Он читал в их глазах откровенную похоть и страх с примесью любопытства. Он презирал их, дрожащих от желания, сладострастных и лживых. Он всегда был осмотрителен и не брал с хода то, что ему предлагали. Он выбирал, присматриваясь к объекту вожделения, как выбирают породистого скакуна, не спеша бросаться в авантюры, всегда просчитывая вероятность возможных осложнений. Получив разрядку, быстро забывал о тех, кто её давал, не усложняя отношения длительными связями. Незапятнанная репутация для него была важнее самой страстной головокружительной интрижки.

Болезнь сына отодвинула на задний план не только интерес к женщинам. Он ради поездки в поместье фон Россена пренебрёг срочным вызовом к границе с Франконией в аббатство Хирсау, где по доставленным сведениям произошло что-то из ряда вон выходящее. Он любил разгадывать загадки, от которых волосы на теле вставали дыбом, а глаза отказывались верить очевидному. Почему же он, зная, что госпожа Вэлэри мертва, кинулся сюда, испросив дозволения его величества заняться этим на первый взгляд простым делом? Что он рассчитывал здесь найти? Что узнать? Знал — найдёт то, что перевернёт его жизнь. Чутьё его не подвело и в этот раз.

* * *

Наташа провела языком по сухим губам, боясь открыть глаза, всё ещё находясь во власти сна. Мрачного. Многосерийного.

Её губ коснулась влага, жаркий шёпот прогудел в ухо:

— Госпожа Вэлэри, вы меня слышите?

Содрогнулась — не сон. Жуткая явь. В главной роли — она — пфальцграфиня Вэлэри фон Россен. Открыла глаза, отбрасывая сомнения. Взгляд сфокусировался на колышущемся пологе. Отблески полыхающего огня в камине вырвали из темноты девичье лицо.

— Фиона…

Ведунья протолкнула ладонь под голову госпожи, приподнимая:

— Пейте.

Тёплая горькая жидкость смочила гортань. Дышать стало легче:

— Что со мной?

— Вы ничего не помните? — Рыбка участливо заглянула в лицо госпожи. — Как же так? Я пришла сразу, как вы за мной послали. — Всматривалась в лик больной. — Вы меня отправили за шкатулкой на третий этаж. Потом выпили порошок, дали указания и упали без чувств.

Растерянность в голосе Рыжей насторожила.

— Порошок? — Она ничего не помнила.

Фиона подхватилась, исчезая за спущенным балдахином и появляясь вновь с ларчиком в руках.

Наташа знала, что в нём. Её вещицы из будущего. Ведунья помогала переносить свитки и золото из тайника в кабинете Манфреда в новое место и девушка предпочла, чтобы та знала об их местонахождении. Доверяла Фионе? Да. В круг доверенных лиц включила Руди. Почему? Трудно объяснить. Рыжие искренни в своих чувствах, прямы и открыты. Они прошли испытание на бескорыстие и сострадание. Время покажет, ошиблась она или нет.

Ослабевшими пальцами перебирала высыпавшиеся таблетки. Шуршала фольгой: «Что осталось? Десяток пилюль абсорбента, по две от кашля, гипоаллергенные и обезболивающие, одна жаропонижающая. Не густо».

Не помнила, как приняла одну от температуры. Хорошо. Но почему такой важный эпизод выпал из её жизни? Результат сильного стресса?

— Сколько я… такая?

— К обеду дело… — Фиона потянулась за кувшином на прикроватном столике. — Приходил господин дознаватель. Долго сидел подле вас, смотрел, молчал. Велел лекаря привезти. — Она перекрестилась. — Он пустил вам кровь. Потом пиявок ставил.

От её слов Наташа дёрнулась. Рука, сдавленная узкой повязкой на изгибе локтя зашлась тупой болью.

— Вилхелм… Как его… — силилась вспомнить фамилию. — Chyort! — скривила губы от досады.

Рыжая будто поняла её:

— Я ничего не могла поделать, госпожа Вэлэри. Меня бы никто не послушал. После его ухода я очистила раны. Пейте. — Поднесла кубок с отваром. — Лекарь здесь. Трясётся. — Она, приподняв плечи, хихикнула: — Господин дознаватель пригрозил ему, если тот вас не вылечит, то пойдёт на съедение сторожевым псам.

— Гоните к чертям дуремара… — перевела дух. — Фиона, возьми золото, что на столе, рассчитайся с ним, дай ему, сколько скажет.

Не решалась спросить о главном. О том, что жгло воспоминанием, заполняя душу болью.

Дверь тихонько приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась вихрастая головёнка пастушка. Встретившись глазами с хозяйкой, он не церемонясь, бросился к ней. Крепко обняв за шею, уткнулся в её плечо.

— Целое утро сидел подле вас, — пояснила Рыжая, глядя под ноги.

На кровать вспрыгнул кот. Настороженно изучив покои, прошёл в ноги хозяйки, устраиваясь там.

— Гензель, вы с Куно как братья, — улыбнулась девушка, ощутив прилив сил. Влажная сорочка неприятно холодила тело.

Пацан что-то прогудел ей в шею, обдав горячим дыханием. От него пахло молоком, мёдом и свежей сдобой. Наташа вдыхала запах ребёнка, за которого тоже несла ответственность.

— Фиона, поговорить надо.

Скосила глаза на Гензеля, гладя его по голове:

— Сходи, мой хороший, поищи Катрин и Лисбет. Пусть придут.

Куно сорвался за «братом».

— Кот к вашему лицу лез, норовил лизать. — Перекрестилась ведунья, поднося кубок. — Ещё пейте. Я всегда говорю, что животные всё понимают лучше иных людей. Может, вам принести покушать? Сегодня Лисбет суп ваш любимый приготовила, молочный. Приговаривала, что вы очнётесь, попросите, надо, чтобы был.

На отрицательное качание головой, сокрушительно вздохнула:

— Совсем ничего не хотите?

— Ничего. — Рука, опущенная вдоль тела, наткнулась на шкатулку. — Фиона, послушай меня внимательно. Никому ни при каких обстоятельствах не рассказывай, что вы с Руди помогли мне. Будут спрашивать, говори, что пришла наниматься на работу. Так оно и было. До этого мы никогда не виделись и кузнеца ты тоже не знала. Ему тоже передай. Слышишь? Это очень важно.

Рыбка кивнула, вставая, отходя к коробу с бельём.

Пфальцграфиня мучилась от желания узнать, кто её интересовал больше всех. Боялась того, что могла услышать. Унимая грохот сердца, бросилась, как в омут с головой, выдавив:

— Что гости? Разъехались? — Холодная испарина покрыла тело.

— Не все. — Спокойно ответила Фиона, расправляя свежую сорочку перед камином, согревая. — Господа нотар и опекун ждут вашего выздоровления. Герцогиня собирается отбыть поутру, а господин граф… — Задумалась. — Не видела его, но Катрин говорила, что отбыл в Штрассбурх. А вот вернётся к ночи или нет, мне неведомо. — Метнула взор на бледную госпожу, подавив вздох. — Господин дознаватель беседовал с госпожой Хенрике. Ой, да вы ж не знаете…

Наташа насторожилась. Блеск расширенных горящих глаз Рыбки не обещал хороших новостей. А когда та закрестилась, подходя и оглядываясь по сторонам, то и вовсе замерла в ожидании, цепенея. Но ведунья не спешила делиться новостями, переодевая госпожу.

Девушка заглянула в её лицо:

— Фиона, что?..

— Сама я не видела, но вот Катрин говорила, что этот его охранник… С пятном на лице… Он волок её из кабинета… Хенрике… В её покои.

Пфальцграфиня, машинально открыв шкатулку, бесчувственными пальцами перебирала содержимое. В её поместье пытают и бьют женщин. В горле пересохло. Она сама была близка к смерти и понимала, почему до сих пор жива. В ней заинтересованы.

— Фиона, принеси, пожалуйста, клюквенного морса.

Бездумно смотрела на складки полога, теребя записную книжечку. Адреса, заметки, зашифрованные пароли и банковские счета. Номеров телефонов нет. Все остались в смартфоне.

Мысли вернулись в действительность. Герард… Уехал… Прикрыв глаза, тяжело дышала, отдаваясь безрадостному воспоминанию. А как она думала? Хотела, чтоб зашёл проститься? Угу, и придушить в знак благодарности, что унизила его перед советником. Как сказал Шамси? Язык губит человека, и он же спасает его. Поговорить бы с Герардом. Тайно. Объясниться, покаяться. Только захочет ли он? Кивнула — не хотел и не захочет. Возможно, так лучше. Араб увидит перемену настроения графа, заподозрит обман. Все её старания пропадут даром. Нет, ещё не время для откровений.

Вот и всё. Вот так — раз! — и впереди пустота. Ни священника в Алеме, ни свадебного обряда — пусть и тайного, — ни счастливой старости с кучей детей и внуков. Помечтала с размахом — хватит!

Она не слышала, как открылась дверь. И только когда на стул опустилась гибкая тёмная фигура, испуганно подняла глаза. Шамси… Она бы не удивилась, узнай, что он всё это время находился здесь. И одет подходяще: свободные тёмно-серые одежды без единого яркого пятна подходили для того, чтобы заняться привычным делом — подглядывать и подслушивать.

Удобно расположившись на стуле, гехаймрат изучал лицо больной, скользя взором по складкам одеяла, по резной шкатулке, пристроенной у бедра, возвращаясь к шее, где в сбившемся вороте присборенной сорочки из тонкой ткани поблёскивала изящная цепь с крестиком.

— Как вы себя чувствуете, Вэлэри? — наклонился к ней, касаясь горячих пальцев, дрогнувших в его ладони.

Наташа подчёркнуто аккуратно высвободила руку, натягивая одеяло до подбородка, вдавливаясь затылком в подушку, слыша болезненный зуд в месте захвата волос ищейкой накануне. Молчала, с подозрением глядя на мужчину, с трудом сдерживая подступающую злость, которая медленно просыпалась, закипая, словно дремала внутри неё, ожидая подходящего момента. Дождалась.

Гад! Пришёл насладиться триумфом? С трудом верилось, что человек, занимающий такой пост при короле, поведётся на её уловку. Хотелось выть от досады. Хотелось вонзить ногти в гладкое лицо абассинца, расцарапать, оставляя рваные бороздки с выступившими каплями крови и наслаждаться их видом. Но нельзя. Впрочем, ссадина на его подбородке уже есть. Воспалённая и по всему видно болезненная.

Гасила гнев. Ей уготована другая роль. Роль дряни. Слова, произнесённые любимым мужчиной, которого утром целовала, а вечером предала, выжигали сознание точностью определения. Именно такой видела она себя в его глазах.

Шамси присматривался к её покрасневшему лику, подрагивающим от волнения губам, наполняющимся слезами глазам:

— Признаюсь, мне тяжело видеть вас в таком состоянии.

Что он имеет в виду? Не читает же её мысли?

— Обычная простуда, господин дознаватель. Она не станет препятствием для нашего отъезда, запланированного на послезавтра.

Под его внимательным взглядом успокаивалась. Что толку от самобичевания? Назвался груздём — проверься у психиатра.

— Вы можете не доехать. — Перевёл взор на предмет у шкатулки. — Позво́лите?

Как же такому не позволить? Наташа наблюдала, как Лемма захватил двумя пальцами блокнот, осторожно раскрывая, переворачивая его странички, щурясь от мелких буковок, гладя по ним подушечками пальцев.

— Записная книжка, — пояснила девушка, подтягиваясь на подушке к спинке кровати, усаживаясь удобнее, доставая шариковую автоматическую ручку. — Смотрите…

Забрав книжицу и открыв чистую страничку, написала «Шамси Лемма».

— Так пишется ваше имя на русском языке. — Предупреждая его вопрос, пояснила: — Я не лгала вам, когда сказала, что жила на территории Руси, умолчав лишь о разнице времён. Здесь это место называется Менское городище.

Он, перехватив ручку и блокнот, что-то старательно выводил справа налево замысловатой вязью, то и дело вертя стилос будущего, дивясь отсутствию чернил и качеству белоснежной тончайшей бумаги.

— Что вы пишете? — полюбопытствовала Наташа.

В его руках мелкая книжечка выглядела неуклюже и забавно. Отнеся подальше плод своего труда, супершпион полюбовался написанным:

— Догадайтесь, — таинственно улыбнулся.

Оставшись довольным, принялся перебирать остальные «штуки». Зашуршал фольгой.

— Осторожно, не растеряйте, — качнулась к нему пфальцграфиня.

— Это то, о чём мне говорил Бригахбург? Вы этим лечили его сына. — Мизинцем перекатывал таблетки.

— Нет, то уже съедено. Это другие препараты и они вашему сыну не помогут.

— Так вы уже знаете, что с ним?

— Не знаю. Но здесь всё не то. — Взгляд цеплялся за его кровоточащую рану на подбородке. По сути пустяковую, но от того и вызывающую беспокойство своим видом. — Вам нужно обработать ссадину.

— Это? — Тайный советник коснулся царапины, надавливая и растирая частицы свернувшейся крови. — Пожалуй… Ингваз прижжёт.

— Зачем прижигать? Шрам останется. Обработать крепким вином и смазать заживляющей мазью. У нас есть. Господин дознаватель…

Он перебил, морщась:

— Вэлэри, зовите меня Шамси.

Качнула отрицательно головой:

— Господин дознаватель, а если я не смогу вылечить вашего сына и он умрёт? — Обречённо заглянула в его глаза.

— Не умрёт. Будем искать выход, Вэлэри. Мой Наки должен жить.

— Понимаю. Ответьте мне честно: вы меня убьёте?

— Вы — скиталица, а значит, не всё так просто. Вы пришли сюда, значит и отсюда есть выход.

То, что он ушёл от прямого ответа, подтвердило её опасение. Слово «скиталица» резало слух:

— Иномирянка, господин дознаватель… Вы напрасно так уверены. Выход может возникнуть из ничего в любое время и где угодно. Вы знаете, каким он может быть?

От слов скиталицы ему стало не по себе. Абассинец склонил голову набок, щурясь:

— Нет. А как же река?

— Я ничего не помню. Возможно, упала в воду после перемещения.

Наташа села, вытянула перед собой руку:

— Представьте… Выход открылся. Это сгусток энергии, — хмыкнула: «Во загнула средневековому мачо», — светящееся облачко. Мы его видим и ощущаем.

Выписала ладонью полукруговое движение, словно протирала стекло:

— Нас тянет в него, засасывает… Я делаю туда шаг… — Замолчала. Рука безвольно опустилась.

Шамси напрягся, затаив дыхание, уставившись на её руку, слыша бешеный стук своего сердца.

Откинулась на подушки, нервно облизав губы, представляя, как это может быть. Похоже, он тоже представил:

— Вы шагаете следом и бьётесь лбом в стену или проходите сквозь иллюзию прохода, как через дым. Я исчезаю, а вы, господин дознаватель, остаётесь здесь. Ваше время вас не выпустит. Понимаете?

— Вы тоже из этого времени.

— Может получиться наоборот. — Вдохновилась она неожиданному варианту развития событий. — Вы пройдёте, а я нет. Вот потеха будет!

Посмеивалась, представив реакцию мужчины на технический прогресс будущего, внезапно обрушившийся на его психику.

Тайный советник не разделил радость пфальцграфини, нахмурившись, процедив сквозь зубы:

— Дьяволица…

Она не знала, зачем завела этот разговор. Для того чтобы стало предельно ясно, чего ей ждать от ищейки в подобной ситуации, чего опасаться? Глядя на него исподлобья, жёстко сказала:

— И ещё один момент… Если я уйду, то зачем мне возвращаться? Что здесь такого хорошего, чтобы меня тянуло назад? Там у меня дом, высокооплачиваемая работа — была! — денежные сбережения. Там спокойно и безопасно. Вы просчитались, господин сыщик.

Вместо того чтобы помалкивать, смирно сидеть и тихо ждать неизбежного, подчиниться законному представителю местной власти — как поступила бы каждая женщина этого времени, — дёргает за усы пантеру, ставя под угрозу свою жизнь. Она — потерявшее инстинкт самосохранения чудовище, искалеченное другим временем: лицемерное и изворотливое.

Он молчал. Неужели ошибся и женщина не лжёт? Ей не нужен Бригахбург. Ей не нужен никто. Она такая же, как все: корыстная, лживая. Но в замке Бригах она казалась другой. Можно ли измениться за короткое время? Нет, она такой была всегда. Лицедейка. Почему он обескуражен и подавлен? Он полагал, что загнал её в ловушку, припёр к стене. Загнанный в угол зверь опасен, загнанный человек — опасен вдвойне. Дьяволица! Так она говорит правду или всё же лжёт?

Пфальцграфиня изучала его лицо. Непроницаемое, застывшее, как и поза. Тени мрачных мыслей отражались в его чёрных глазах. Она преувеличила. В таких глазах ничего не увидишь и не прочтёшь. Возможно, сейчас она подписала себе смертный приговор. Придёт время и мужчина, не задумываясь, пробьёт её своим кривым кинжалом. Пусть. Она устала бояться.

— Я шагну за вами и, если не получится — убью вас, — прошептал Шамси непослушными губами.

— Если успеете, — произнесла также тихо.

Ответ получен. Почему он не солгал? Не успокоил ложью, что не тронет её при любом исходе?

— За что меня убивать? Я не обещала вылечить вашего сына. Сказала только, что посмотрю. Я должна умереть потому, что не солгала и не дала ложную надежду? Я не лекарь. И не вздумайте допрашивать мою сестру без моего присутствия.

Советник отмер, приходя в себя:

— Хорошо. Я пришлю за вами после обеда. — Коснулся своей груди. — Моя шкатулка? — Глянул на собеседницу.

Она кивнула за полог. На столе, передвинутом к окну, лежала её сумочка. Рядом — раздавленная пластмассовая упаковка дорожного набора с нитками. Табакерка скромно поблёскивала мраморным глянцем.

Вернувшись к Наташе, он развёл руки, держа половинки:

— А где?..

— Я вчера нечаянно рассыпала. Не жалейте, господин сыщик, это мусор. — Натолкнувшись на его подозрительный взор, нахохлилась: — Прислуга смела с ковра и выбросила в камин. В нюхательном табаке нет ничего такого, о чём бы вам пришлось пожалеть. Поверьте мне на слово.

— Мусор в таком ларце…

— Потому что табак завезут в Европу из Америки через четыреста лет и его свойства по незнанию будут слишком преувеличены. Отсюда и упаковка в дорогие табакерки. Он даёт кратковременный эффект эйфории, вредный для здоровья.

— Америки? Это что? Мне не совсем понятно, о чём вы говорите.

— Разумеется. — Съехидничала. — Америка — континент, о котором вы пока не знаете. Думаете, Земля имеет форму диска, который покоится на трёх слонах, а они стоят на черепахе, которая плавает в мировом океане?

— Земля округлая. Разве нет? — Закладывал табакерку в складку своей хламиды.

— Круглая, — поправила, подтвердив кивком слова эксиленца. — Рада, что в этом вопросе вы просвещены. — Пресекая дальнейшие разговоры, устало намекнула: — Мне пора дать указания экономке и кухарке. Я слышу, они ждут за дверью.

Хоть оттуда не раздавалось ни единого звука, Наташа знала, что они там. Ингваз никого не впускал:

— Мне нужно привести себя в порядок.

— Я с вами ещё не договорил.

— Нашим разговорам не будет конца. — В голосе сквозило раздражение. — Одно цепляется за другое. Вам интересно узнавать что-то новое, а я устала. Мне сказали, что госпожа герцогиня утром уезжает? Нужно распорядиться, чтобы её обеспечили всем необходимым.

— Знаю. Бригахбург её сопроводит. Я предлагал подождать немного и поехать вместе, но в свете происшедшего, думаю, он поступает верно.

— Конечно, верно, — ухмыльнулась. Ей бесцеремонно напомнили, какая она дрянь, — если учесть, куда и к кому она направлялась. У них с господином графом в Алеме общие дела.

Надо же! Бригахбург её сопроводит… Он ничего не понял. Однако быстро сориентировался. Рой мелких мошек заплясал перед глазами. Ревнивая душа выстроила цепочку предполагаемых событий, где последним, замыкающим звеном стала Ангелика.

Хотелось крикнуть: «Вот пусть и катятся вместе два совершенства!»

Пфальцграфиня дала указания Катрин и Лисбет обслужить герцогиню по высшему разряду. Высокопоставленная гостья должна покинуть поместье всем довольной.

Золотые монеты, которые приняла Наташа от Герарда, жгли ладонь. Нужно ли их вернуть при изменившихся обстоятельствах?

Мысли метались из одной крайности в другую, мешая сконцентрироваться.

Посмотрела на Фиону, присевшую у камина, сжигающую колкие стебли осыпавшихся роз…

— Давайте, причешу вас, что ли. — Ведунья выросла перед госпожой, держа гребень.

Девушка развернулась, подставляя голову:

— На затылке чеши аккуратнее, там больно. — Прикрыла глаза, прислушиваясь к осторожным движениям Рыбки. — Что ты думаешь о господине дознавателе? Что о нём говорят?

— Он ходит по всем этажам и заглядывает во все покои, расспрашивает прислугу обо всём и обо всех. Его боятся. Маргарет сказала, что попросит расчёт. Сегодня ночью в кухне она видела неупокоенный дух почившего хозяина.

Наташа хмыкнула, представив встречу. Она не сомневалась, что Гретель натолкнулась на Шамси. А кого тот выслеживал — вопрос. Надо признать, что самое интересное здесь — и не только здесь — происходит по ночам. Жалела женщину. Снова ей не повезло:

— Ночью нужно спать, а не шастать. Ты его тоже боишься?

— Не знаю… — пожала плечами Рыжая. Пальцы перебирали тяжёлые пряди волос хозяйки, заплетая в косу. — Конечно, он необычный и странный, но не настолько, чтобы его бояться. У его слуги пятно на лице и шее. Вот всё думаю, от чего может быть такое?

— И я не знаю, — вздохнула пфальцграфиня.

Предположение на этот счёт имелось, но было из области фантастики, как, впрочем, и её настоящая жизнь.

— Вас одеть к обеду?

— Пожалуй, но я останусь здесь, а вот после трапезы пойду в кабинет.

Фиона вышла, а девушка погрузилась в думы. Требовалось всё разложить по полочкам и больше к этому не возвращаться.

Она искала оправдание своему поступку. Другого выхода не было, да и сделанного не вернуть. Виновата перед Герардом? Если бы рассказала обо всём раньше, что бы изменилось, кроме того, что он бы знал, откуда она? Как бы отреагировал на её признание? Посадил в подвал и позвал Шамси — охотника за попаданцами? Или принял бы её необычность? Опять же помогла сбежать рабу и смолчала. Снова виновна.

Несмотря на то, что поведение графа расстраивает, оно кажется логичным во всех вариантах развития событий. А их два.

Первый — он ничего не понял, оскорблён и расстроен. Уехал. С Ангеликой или без — не имеет значения. С этим ничего не поделаешь. Это конец их отношениям и она — жертва. Приняв на себя удар, стала марионеткой в чужих руках.

Второй вариант — Бригахбург принял правила игры. Натурально изобразил обиду и поступил так, как требуют обстоятельства, то есть покинул замок. Значит, при первом удобном случае он даст знать, что она не одинока и может на него рассчитывать.

Мысль об устранении Шамси не давала покоя и представлялась единственно верным решением проблемы. Но такой выход ей не нравится и кажется ошибочным. Возможно, тому причина — незнакомый больной мальчик, его сын. Араб ни разу не обмолвился о матери Наки. Умерла или он отнял у неё дитя? Пусть мужчина резок и суров. Такая у него работа, такая здесь жизнь. Он умён, а значит, должен понять, что не прав по отношению к Наташе. Только как пробиться к его благоразумию через эмоциональную боль и страх за жизнь ребёнка?

Главное — не пороть горячку, быть осторожной и ждать. Время всё расставит по местам.

Размышляла о том, почему так тяжело приживается в средневековом мире? Как стать такой, как все? Руха ясно сказала: сиди и не рыпайся. Почему она не может сесть в лодку и выбросить вёсла?

Больной ребёнок… Шамси Лемма… Вертелась какая-то мысль, ускользая. Заглянула в блокнот на страничку с арабским словом, которое написал супершпион. Что оно означает? Крутила и так и этак. Как будто в затейливой вязи таилась разгадка всего происходящего.