Глава 37

Настойчивый стук всё продолжался и продолжался, неумолимо вползая в сознание, нарушая сонное оцепенение, пробуждая.

Услышала над собой зов:

— Госпожа Вэлэри.

— Фиона. — Голос сорвался на сип.

Рыбка осматривала мятое платье на хозяйке:

— С вами всё хорошо? Ничего не болит?

Беспокойство Рыжей передалось и ей. Наташа ощупала горло.

— Чёрт, — просипела, садясь в кровати. Заснула одетой.

Всплыло лицо Шамси, дымящаяся чашка кофе с плотной пенкой, чадящая свеча, мяуканье кошки. Ирмгард… Показалось или она, в самом деле, видела его? Он стал свидетелем её разговора с Шамси! Он всё не так понял. Почему она не помнит, что было дальше? Как она попала в свою комнату?

— Чёрт! — дёрнуло в горле сухим кашлем.

Подхватилась, оседая на ложе. Навалилась лёгкая слабость. Как же! Уникальный перстень дознавателя! Её развели, как лохушку! Злилась: «Выпейте со мной кофе, дайте печенье…» Изолировали, чтобы не путалась под ногами и не помешала самоубийству. И ведь верно понял! Она бы обязательно что-нибудь придумала, чтобы не допустить трагедии.

— Zaraza! Vot gad… — кровь прилила к щекам.

Давило на виски: «Ушёл… Или они там, на полу…»

— Что вы сказали? — Фиона перебирала в сундуке платья пфальцграфини.

Из приоткрытой двери в комнату проскользнула Кэйти с подносом и, опустив его на столик, сделала книксен:

— Доброе утро, госпожа. Принесла вам трапезу.

— Кэйти, — Наташа натянуто улыбнулась. — Как жизнь?

— Хорошо, госпожа.

— Ты похорошела, поправилась. Совсем невестой стала.

Девушка покраснела, опуская глаза:

— Вас просят придти в кабинет.

— Господин граф приехал? — оживилась Наташа.

— Нет. — Замолкнув, она покосилась на Фиону.

Похоже, дочь Берты изменилась и стала более сдержанной. Или мешало присутствие незнакомого человека.

— Спасибо, Кэйти. Сейчас приду.

Переодевшись и наспех попив горячего морса, на непослушных ногах отправилась в кабинет, готовясь к худшей новости в её жизни.

— Шамси?

Она не могла оторвать руку от дверной ручки, сжатой до боли в пальцах, глядя расширившимися глазами на его крепкую фигуру, чёрным пятном выделявшуюся на фоне окна. Шквал эмоций ледяным потоком обрушился на больную голову. Не ушёл или ещё рано? Струсил или сделал разумный выбор?

Он приблизился к ней и со знанием дела, поддержав под руку, провёл к стулу у стола:

— Сядьте, Вэлэри. Знаю, каково это.

Намёк понят! С её лёгкой руки он тоже когда-то испытал подобное состояние.

Она молчала. На языке вертелась парочка выражений, которые нельзя произносить вслух.

— Не хочу уехать не простившись, — сел напротив неё.

Он был серьёзен, как никогда.

Наташе хотелось расспросить его, что да как. Только Шамси, вот, перед ней, живой и здоровый. Собрался уезжать. Так ли уж важно удовлетворить своё праздное любопытство?

— Я еду с вами. До Штрассбурха. — Ей здесь делать нечего.

— Сегодня вернётся Бригахбург. Вам стоит дождаться его.

— Надеюсь, с хорошими вестями.

Верила, если эксиленц сказал ждать, то так и нужно поступить. Кому, как не ему знать всё обо всех.

— А Наки? Его нужно лечить.

— Наки, — улыбнулся он, оживившись. — Вы с Касимиро оказались правы.

Встал, пройдя к камину и сцепив за спиной руки в замок, обернулся:

— Я держал его на руках, и не мог открыть решётку.

Наташа напряглась, как струна. Помнила, что вода в том месте доходила Яробору до груди. Он тоже открыл решётку не с первого рывка. Нырял.

— Наки выскользнул из рук и ушёл под воду. Я погрузился следом, но он вынырнул в стороне от меня и… поплыл.

Шамси порывисто вернулся и сев на стул напротив Наташи, взял её руки, сжимая. Она слушала затаив дыхание.

— Вэлэри, он барахтался и плыл, а я смотрел. Мой сын выполз на камни. Слышите, выполз. Сам. Я видел, как он на четвереньках ползёт к стене. Больше мне ничего не нужно от вашего мира. Теперь я знаю, как вылечить сына.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стресс… — Наташа охрипла от волнения. — В стрессовой ситуации включаются все ресурсы организма. Это сродни второму дыханию. Шамси, у меня камень с души упал… Господи, какое счастье.

Она плакала, а он целовал её руки.

* * *

— Шамси, пообещайте, что приедете ко мне в гости вместе с Наки. Я хочу увидеть, как он бегает. И смеётся.

Он улыбнулся, устраивая сына в карете на сиденье:

— Обязательно увидите, — коснулся её руки поцелуем.

— Ну, Наки, желаю тебе полного выздоровления. И приезжай в гости.

Обняла голубоглазого сына нечистокровного абассинца с любопытством поглядывающего в сторону задравшей нос Греты. Та, сложив руки на груди, постукивая по плечу пальчиком с нанизанным на него колечком, не отходила от пфальцграфини.

Лиутберт увязался за Францем, придерживающим подозрительно оттопыренную рубашку на груди. «Не иначе парочка голубят припрятана», — решила Наташа, провожая их взглядом. За ними спешила няня.

Дитрих сдержанно прощался с тайным советником.

— Всё же красивые рождаются дети у смешанных рас, — поделилась пфальцграфиня мыслью с Фионой.

Обратила внимание на Ирмгарда и следовавшую за ним зарёванную Киву, утирающую полой передника покрасневшее лицо. Он, что-то буркнув ей, скрылся за углом дома.

— Что случилось? — Наташа, подойдя к кормилице, смотрела, как эскорт тайного советника покидает гостеприимный замок.

— А вы не слышали? — всхлипнула она.

Девушке от подобных выражений всегда становилось не по себе. Никогда не знаешь, что они таят.

— К господину дознавателю прибыл гонец. Ирмгард, господин барон и… господин дознаватель… долго беседовали в кабинете. И вот… Мой мальчик… — Кива заплакала, уткнувшись в передник.

— Не пугайте меня.

— Он решил… Он поступил к нему на службу.

— К кому?

— К нему, — кивнула на «воронок», выехавший из-за угла.

За ним показался второй отряд стражников во главе с Ингвазом. Среди них Наташа увидела вице-графа.

— В тайную службу короля? — ахнула она.

— Вон тот, — Кива неприязненно кивнула на Ингваза, — нескончаемо мутузил его у казармы… Всевышний, что скажет хозяин? Как я посмею поднять на него глаза? Как я буду без моего мальчика? — Запричитала, хватаясь за руку девушки. — Госпожа, удержите его. Он вас послушает.

— Не думаю, — перехватила прощальный жёсткий взгляд вице-графа.

Бледное лицо, плотно сжатые губы. Покачиваясь в седле, он смотрел на неё, как… на пустое место.

Чего и следовало ожидать. Он видел, что произошло в кухне, и всё понял не так. За несколько минут из влюблённого в неё юноши он превратился в… женоненавистника? Наташа прикрыла глаза, чувствуя, что потеряла частицу себя. Сейчас она ничего сделать не может. Он похож на своего отца, а значит, ему нужно время, чтобы остыть, осмыслить увиденное, взглянуть на всё под другим углом зрения. А пока… Она помахала ему во след, получив в ответ нахмуренный взор.

Успокаивала рыдающую Киву, осеняющую крестным знамением скрывающийся за въездными воротами эскорт:

— Он вернётся. Не на войну же уходит. Вон, какую котомку вкусняшек вы ему собрали. Ингваз присмотрит за ним.

А теперь… Нужно набраться терпения и готовиться к встрече любимого.

— Госпожа, — подбежала Грета, держа за руку Лиутберта, — вы вчера обещали научить нас лепить из теста фигурки.

— Обещания нужно выполнять. Идёмте, мои хорошие.

Она, вдруг вспомнив о Юфрозине, поискала её среди провожающих женщин. Взяв под руку Киву, заметила:

— Не вижу Юфрозины.

Женщина махнула рукой:

— Её всегда не видно и не слышно. Есть она, нет… Всё едино.

Сердце сжало печалью. Никто так и не попытался наладить с ней отношения. А она? Стремилась ли к этому она?

Для своей затеи пфальцграфиня не нашла ничего лучше, чем оккупировать кабинет хозяина. Его дома нет, гость отбыл. Дитрих? Кто его знает, где он. С отъездом Ирмгарда дел у барона прибавилось.

Грета и Лиутберт, истыкав пальцами пластичную массу в высокой миске и быстро сообразив, что от них требуется, под руководством Наташи без промедления принялись за дело.

Франц присоединился к ним позже. Сев за низкий столик, приспособленный для творчества, неуклюже вертел в руках мягкий шарик, поглядывая на дощечку с вылепленными фигурками.

— Это белка, — Грета ткнула пальчиком с надетым на него колечком в фигурку зверька. — А вот ёж, грибы.

Франц рассматривал ежа с колючками, надрезанными с помощью маникюрных ножничек:

— Ого!

Девушка, делая надрезы на тесте, формируя «колючую» шубку млекопитающего, вдруг вспомнила, как Герард выстригал прядь её волос на затылке, оголяя татуировку. Усмехнулась: «Как давно это было».

— А вот змея, — указал на тощую сосиску Лиутберт. — Я делал.

У окна с вязанием сидела няня, чутко прислушиваясь к разговору.

— Змея? — усмехнулся Франц. — Да это похоже на…

— Франц, — остановила его Наташа, — мы не сомневаемся, что ты умеешь лучше. Научи нас. — Подмигнула ему.

Он почесал голову, наблюдая, как в руках госпожи появился маленький голубок с хвостиком.

— Сделаем крылышки и нарисуем пёрышки, — сказала она.

Лепка её успокоила. Тревога улеглась, а вдохновенные лица детей вселяли покой и уверенность: всё будет хорошо.

Появление Дитриха внесло суматоху.

Грета и Лиутберт наперебой стали ему показывать свои поделки, ожидая похвалы.

Он, приостановившись, слушал, кивая, не отрывая глаз от рук Наташи, скатывающих шарик. Найдя на полке подшивку цер, прошёл к няне и вполголоса спросил:

— Давно вы тут? Почему дети не в своём покое?

Она вскочила, беспокойно глядя на покрасневшее лицо хозяина:

— Сейчас уйдём.

Он озадаченно посмотрел на детей, позволив милостиво:

— Оставайтесь.

— Им ничего не угрожает, — оправдывалась няня. — Я вижу всё. Её сиятельство просто чудо.

Он сел за письменный стол, ничуть не сомневаясь в умении упомянутой пфальцграфини увлечь детей. Вздохнул: «Ведьма!»

Наташа чувствовала на себе его прожигающий взор. Такой же, как и у его брата — от всей души, насквозь, больно.

— А куда всё это? — Франц формировал блин, поглядывая на пучки стеблей сухих трав и веточек.

— Мы делаем новую «бродилку». Пока нам мастерят столик, мы лепим всех… кого нам надо, — нашлась Грета, вызвав одобрительную улыбку наставницы.

— Это будут кусты, — ткнул пальчиком в прутики Лиутберт. — В них будет сидеть мой заяц.

— Я сделаю волка, и он съест твоего зайца, — хмыкнул Франц.

— А я достану кинжал и убью твоего волка, — не растерялся маленький барон, поглаживая ножны.

— Никто никого не будет есть или убивать, — вмешалась Наташа. — У нас будет мирная страна, где все будут помогать нашим героям дойти до финиша. Сейчас я буду лепить Грету.

— А меня?

— Потом тебя и Франца.

— Я сам себя слеплю, — заявил бастард.

— Кто бы сомневался, — потрепала она его по вихрам. — Ты самый старший, с тебя и спрос больше.

Дитрих, не выдержав, подскочил как ужаленный и, грохнув церой по столу, проходя мимо Наташи, пробурчал:

— Посмотреть со стороны — лучшего ничего не видел, а в душе… змея.

Хлопнула дверь.

Девушка тяжело вздохнула. Всё же ей нужно было уехать с Шамси.

Отправив детей на обед и отдых, она позвала Фиону:

— Давай возьмём Руди и съездим к Рухе.

Та, молча, согласилась.

Пфальцграфине не нравилось настроение Рыбки:

— Может, расскажешь, почему такая грустная? Тебя никто не обидел? Если Рабан…

— Нет, — замотала она головой. — Ворон очень хорошо со мной обходится. Только он мне не нужен. Я хотела, чтобы…

Наташа поняла, о чём хочет сказать Фиона:

— Я тоже хотела… Всё ещё надеюсь увидеть вас вместе. Два рыжих солнца.

Ведунья зашмыгала носом:

— Ладно, поехали.

Разрешение на выезд требовалось получить у Дитриха. Он, выслушав, не стал препятствовать и, дав в сопровождение двух воинов, строго сказал:

— Недолго там. Нечего отвлекать охранников по пустякам.

Наташа была довольна. Руди подготовил Зелду. Застоявшаяся в деннике мулица, легко несла свою хозяйку. Послеобеденное солнце, путаясь в густых посадках виноградной лозы, ласкало лицо, покрытое лёгким загаром.

«На крышу бы, позагорать», — мечтала девушка, глядя в безоблачное небо, провожая взором пару крупных птиц, плавно парящих в небе.

Проехав тихую, словно вымершую деревню, свернули к домику ведуньи. Им не повезло. Приставленная к двери палка ясно дала понять — хозяйки нет.

Спешившись у колодца, пфальцграфиня прошла к двери, не решаясь войти. Не нужно было открывать дверь и входить, чтобы снова окунуться в воспоминания. Она столько раз была здесь, столько пережила в крохотном жилище травницы.

Руха… Мудрая и добрая. Потеря дочери не озлобила её душу, сердце не очерствело, откликаясь на людскую боль и страдания.

Фиона, растерянно оглядываясь по сторонам, опустилась в траву у крылечка:

— Я знаю этот дом.

Наташа удивилась:

— Ты была здесь раньше?

— Нет. Мне о нём рассказывали бабушка и мама. Деревянный дом сжигали дважды. На третий раз прапрадед сделал его каменным.

Пфальцграфиня, не веря своим ушам, присела на корточки рядом с Рыбкой:

— Ты хочешь сказать, что Руха — твоя… прабабка?

— Не знаю.

— Узнать легко — спросим у неё имя дочери. Как звали твою бабушку?

— Татяна.

Наташа не помнила, чтобы Руха называла имени своей дочери, а вот то, что та ушла в лес и не вернулась, такое было. Фиона рассказывала, что её бабушку изнасиловали бандиты, и та на два дня впала в летаргический сон. Могла иметь место частичная потеря памяти и девушка нашла пристанище в соседних владениях.

— Будем ждать? — спросил Руди.

Пфальцграфиня задумалась:

— Она может вернуться к ночи или вообще ушла в лес на пару дней. А может находиться в деревне.

— Я приду сюда завтра, — поднялась Фиона, касаясь руками кладки стен, слушая зов камня. — Обязательно приду. — На её глазах блестели слёзы.

Наташа не верила в случайности. Всё закономерно. Ей нужно было попасть в это время, чтобы найти свой дом и соединить судьбы людей, встреча которых без её участия никогда бы не состоялась. Добро должно восторжествовать, а зло должно быть наказано.

— Мы́ придём. Да, Руди? — спросила она.

— Да, — он смотрел на плачущую Фиону, и Наташа заметила в его взгляде нежность.

«Господи, — взмолилась она, — сделай так, чтобы эти двое нашли друг друга».

На обратном пути, без колебания свернув на широкую тропу, соскочила с мулицы и на немой вопрос Фионы, кивнув в сторону расступающихся деревьев, сказала:

— Там кладбище.

Здесь всегда тихо.

Здесь ветер усмиряет свой норов.

Здесь птицы поют осторожно, ненавязчиво, бесшумно перелетая с дерева на дерево.

Никто ничего не спрашивал. Сопровождающие их воины посматривали по сторонам, пока пфальцграфиня и рыжая девка собирали лесные цветы.

Они шли туда, где обложенные белым речным камнем возвышались могилы воинов, погибших в тот день, туда, где нашёл упокоение её друг, её Бруно. Сердце сжимала боль, рвущая душу горечью потери.

Почему радость, пройдя через месяцы и годы, теряется в новизне ощущений, а горечь потерь остаётся по-прежнему острой?

Частые наведывания Эрны ощутились сразу: по ещё не увядшим цветам, по аккуратно сложенным камешкам, по чистому песку у основания холмика.

Память сердца.

Память ума.

Память души.

Память сердца свята и сильна. Она вечна. Она мучительна. Она сродни памяти ума в своём желании не принимать реальность, возвращая нас в прошлое, противясь тому, что говорит сердце. Невольные воспоминания будят цепкую память души. Ты помнишь, казалось бы, забытые даты, места встреч. Ты помнишь образы покинувших тебя близких людей, их прикосновения, голос. Причинённая их уходом боль со временем сменяется лёгкой грустью и осознанием того, что все мы смертны.

* * *

Стемнело, а Герарда всё не было.

Наташа стояла на лестничной площадке третьего этажа, всматриваясь в яркое пятно света в полукруглом зале. Она никому не стала говорить, что хозяин замка приедет сегодня. Шамси мог ошибиться, но в подобное верилось слабо.

Похоже, кроме неё об этом никто даже не догадывался. Все были заняты обыденными делами, и стоило солнцу уйти за гору, а замку погрузиться в быстро сгустившиеся сумерки, как сонное оцепенение овладело всеми. Взбудораженные утренними событиями, обитатели забылись крепким сном, не разделив ожидание с пфальцграфиней.

Как она ни старалась думать о чём-нибудь приятном, тревога не покидала. Несколько раз уходила в свою комнату и снова возвращалась на боевой пост. Отпустив Фиону отдыхать, напоследок попросила согреть для неё молока с мёдом. Кутаясь в плотную шерстяную шаль, грея зябнущие пальцы о горячий кубок, стояла у ограждения лестницы, потихоньку потягивая питьё.

Не заметив её — скорее всего, проигнорировав, — мимо проскочил Дитрих и быстро спустившись, вышел на улицу.

Послышался лай собак. Полночь. Наташе всегда казалось удивительным, как здешние жители ориентируются во времени, безошибочно определяя время суток? Настолько сильна привязка к биологическим часам? Присущая поколениям на генетическом уровне, она передаётся по наследству.

Лай усилился, послышались звуки рожка.

Сердце радостно забилось. Девушка улыбнулась.

Из тёмных коридоров к выходу потянулись встречающие. Первым инстинктивным порывом было желание присоединиться к ним, но рассудительность одержала верх. Утихнувшее беспокойство поднялось вновь, будто предупреждая: а вдруг он не один? Вдруг ничего не получилось, и он, отбив у Педро возлюбленную, на руках внесёт её в свой дом? Ведь одна из сторон была против расторжения помолвки. А тут ты, такая счастливая выбежишь им навстречу. Он не знает, что ты здесь. Жди.

Спустившись на площадку второго этажа ближе к театру действия, Наташа притихла в ожидании. Не спуская глаз с двери, продолжая движение к лестнице, маленькими глотками машинально поглощала питьё.

Она видела, как Франц вместе с другими встречающими вышел за дверь, громко захлопнувшуюся за ним.

Пфальцграфиня вздрогнула. В наступившей оглушительной тишине показалось, что ветер принёс звук имени любимого.

От внезапного удара в бок, качнулась, выплеснув содержимое кубка на чёрную тень возле себя.

Кубок, выскочив из рук, с громким стуком запрыгал по ступенькам, разбивая гулкую тишину лестничного пролёта.

Сильный стремительный толчок в спину откинул её на поручень прямого ограждения.

Наташа вскрикнула, хватаясь за верхний опорный столбик, меняя направление падения, теряя опору под ногами.

Взмахнув руками, загребая воздух, налетела на стену. Осев на ступени и упав на бок, молниеносно съезжала вниз, царапая немеющими пальцами камни стены.

— Таша!..

Крик любимого задавил подступившую панику.

Герард, бросившись вперёд и упав на ступени, остановил падение Птахи. Прижал её к себе: дрожащую, ледяную.

— Чёрт, Таша…Ты цела?

Разразившись плачем, она обняла его.

Спеша, к ним спускалась растрёпанная Фиона. Склонившись над сжатой в объятиях мужчины госпожой, растерянно говорила:

— Упали? Как же так?.. Зачем я ушла от вас?.. Дитя… Как же дитя?

Герард, отстранив плачущую Птаху, уверенно и бережно ощупывал её. Требовательно кинул через плечо испуганной девке:

— Хватит кудахтать! Живо лекаря…

Осёкся на полуслове:

— Дитя? — Щурясь, уставился в лицо Наташи: — Чьё дитя?

— Твоё, — выдохнула она, укоризненно косясь на Фиону. — Лекарь не нужен. У меня ничего не болит.

— Молчи. Теперь точно нужен.

Подхватив её на руки, понёс наверх.

У неё болело всё. Не только ушибленный бок, бедро и ноги. Болело тело, подрагивая, отходя от пережитого напряжения. Волны холода окатывали его, проплывая, возвращаясь вновь и вновь. Она рассматривала вышитые своды полога над ложем и не верила своим ощущениям, всё ещё слыша сильный удар между лопатками. Вскинула руку к голове, вспоминая, как стремительно скользила вниз по лестнице. Обошлось бы без перелома ног и травмы головы? Навряд ли. А то и вовсе шею бы свернула.

— Как ты…

Её рука покоилась в тёплой мужской ладони.

Подняла глаза на любимого с заострёнными застывшими чертами лица, сидящего у её кровати.

— Герард… — пошевелилась, пытаясь встать.

— Лежи, — остановил её. — Тебе нельзя вставать.

Из темноты выступило яркое пятно.

— Фиона…

Губ коснулся край кубка:

— Пейте…

Гортань обожгло.

Герард, склонившись над ней, всматривался в её лицо, будто выискивая на нём что-то:

— Ты меня напугала, — нотки волнения прорвались сквозь маску напускного спокойствия. — Как ты?

— Нормально.

— Так… — раздалось бодрое от двери. — Больной нужен покой. Прошу всех уйти.

Элмо Касимиро, водрузив ящичек на прикроватный столик, с ожиданием поглядывал на Бригахбурга.

Тот, оглянувшись на прислугу, чуть посторонился, давая понять, что сказанное к нему не относится.

Лекарь в упор смотрел на пфальцграфиню:

— Чрево болит?

Прислушалась к себе, поглаживая живот:

— Нет, — осторожно взглянула на любимого.

— Мне сказали, что вы в тяжести.

Метнувшаяся у изножья тень сиятельного, выругавшись, выросла рядом с дуремаром:

— Всевышний! — смесь радости, тревоги. — Господин Касимиро, осмотрите её всю. Сейчас же! Дитя не должно пострадать. — Приблизил перекошенное беспокойством лицо к Птахе. Не сдержался от укора: — С дитём во чреве бегаешь по лестницам!

— Я не бегаю, — захлебнулась воздухом. — Меня толкнули. — Поморщилась. — В спину.

— Кто посмел?! — ревело из темноты.

— Выйдите, господин граф! — Элмо бросил в него нетерпеливый взор, оттесняя к двери. — Tempo al tempo (итал. Всему своё время).

Взметнулось пламя свечи, качнулось маятником.

Наташа закрыла глаза. Голоса слились в сплошной гудящий рёв. Снова ощутила удар в спину. Память тела не унималась.

Шум стих, уступая место тишине.

— Госпожа Вэлэри, — Касимиро склонился к её лицу. — Вас, правда, столкнули с лестницы?

Пфальцграфиня кивнула.

— Вы видели кто?

Она отрицательно закачала головой, зашептала:

— Я его облила молоком, что грела Фиона.

— Молоком? — послышался в глубине покоя голос Герарда.

— Вы чудом уцелели, — подытожил лекарь, ощупывая живот больной. — Даже не знаю, как удалось не потерять дитя.

— Срок маленький… — прошептала Наташа, сдаваясь на милость сонному зелью.

Сознание цеплялось за обрывки ускользающих видений.

Открыв глаза, увидела Герарда. Он, осторожно пристроившись на ложе рядом и подперев голову рукой, смотрел на неё.

От него пахло хвойной мыльной массой, свежестью и… любовью. Его пальцы гладили её скулы. Очертив линию подбородка, коснулись губ. Нежным поцелуем прижался ко лбу:

— Любовь моя… — нахмурился, укоризненно прогудев: — Почему не сказала мне, что в тяжести?

Наташа улыбнулась, уставившись в окно:

— Я и сейчас не уверена. Невозможно на таком раннем сроке определить подобное.

— Я уверен. Теперь только покой.

Не стала спорить. Время покажет.

Постанывая, повернулась к нему. Боль в боку и бедре усилилась. Она радовалась, что легко отделалась. Синяки? Здоровенные, распухшие, ноющие… Они заживут. Лёгкая рука Фионы, её отвары, настойки и мази быстро поставят на ноги любого.

— Лучше расскажи мне о Леонор. Расскажи всё с самого начала, — обняла его.

— Нечего рассказывать. Был сговор. Шоленбург увёз Леонор…

— Что? — дёрнулась Наташа, ойкая. — Кто? Шоленбург? Он и есть Педро?

— Кто?

Хмыкнула:

— Ну, воздыхатель её. А мне сказали, что Леонор была против разрыва помолвки.

— Против была её мать, герцогиня фон Макленбург. — Его губы касались её волос. — Затаилась, как только я выказал намерение разорвать помолвку. Сделала вид, что не возражает, а сама имела виды на пфальцграфа.

— Ей нравился Витолд?

Девушка вспомнила мать эльфийки, ничуть не уступающую дочери в красоте.

— Она назначила новую дату свадебного пира.

— Без тебя? — В голосе пфальцграфини прорезались подозрительные нотки.

— Я не стал противиться, зная, что всё равно ему не бывать. Зачем волновать женщину раньше времени? Мало ли что стукнет ей в голову.

Наташа вздохнула, чувствуя горячие мужские руки на своей спине.

— Они уже поженились? — спросила, пристально всматриваясь в глубокую синь его глаз. — Стали мужем и женой?

— Что? Ах, да, сразу и поехали в церковь. Успели вовремя, до смерти пфальцграфини.

— Ретинда умерла…

— Как только Витолд сказал ей обо всём, так её и хватил удар.

Герард приподнял за подбородок лицо любимой, глядя в её сияющие очи цвета камня богини Исиды:

— Почему не сказала, что помолвлена с Шоленбургом?

— Так и ты мне не сказал, что собираешься стать похитителем.

— Больше никогда ничего от меня не скрывай.

— Хорошо, — потупилась Наташа.

— Шоленбург свиток тебе передал. Хм… Интересный договор… Вот, пей. Твоя рыжая принесла. Высеку я её когда-нибудь.

— За что?

— Больно бойка́. Указывать мне, что да как делать…

Обняла его за шею, касаясь губами подбородка:

— Что думаешь о свитке? — Знала, что в нём написано.

— Дело замять нужно. — Закрыл глаза, тяжело вздыхая, подтягивая Птаху ближе: — Не искушай меня. Тебе отдых нужен. Много отдыха…

Прикусила губу, продолжая, словно клещами, вытягивать информацию:

— Что свиток?

— Размен будет. Он выплатит тебе долг, я дам герцогине отступные.

— Равноценный обмен?

— Для меня равноценный.

Задумалась: какая роль Шамси во всём этом?

— А Шоленбург вот так пришёл к тебе и сразу сказал про нашу детскую помолвку и долг?

— Об этом он в самом конце сказал.

— То есть, он женился на Леонор будучи помолвленным?

— Выходит так. Ну-ка, пей зелье…

— А потом его совесть замучила? — Не удержалась от «шпильки».

— Да плевать мне на них… — повысил голос.

Приблизил её к себе, целуя жарко, отдаваясь чувству без остатка.

Наташа млела от его прикосновений, его взгляда, подёрнутого дымкой едва сдерживаемого желания.

— Теперь ты мне расскажешь, что делал здесь тайный советник, и как ты оказалась с ним.

— У меня бок болит.

Он нахмурился:

— Значит, расскажешь после. Но не думай, что я забуду.

— Нечего рассказывать… — пожала плечами. — Он привозил сына к лекарю. К Касимиро.

— А в подвале что искали?

— Ладно, расскажу… — обречённо вздохнула, вспомнив вице-графа: — Что думаешь про поступок Ирмгарда.

Он одобрительно кивнул:

— Правильно поступил. Давно так нужно было сделать… Так что тайный советник?

— А Юфрозина как же? — старательно уводила разговор в сторону.

— Так что тайный советник? — проигнорировав вопрос, настаивал Бригахбург.8b85fd

Наташа сжала его руку.

— Герард, милый, поверь, я всё тебе обязательно расскажу. Но чуть позже. Хорошо?

— Ладно, — улыбнулся он.

Девушка побледнела:

— И всё же… Меня столкнули.

— Забудь об этом, — перекрестился он.

Пфальцграфиня поперхнулась, хватая воздух открытым ртом:

— Кто… это… был… — с трудом произнесла. — Вы его нашли.

Мужская рука гладила её по голове, придерживая за плечи:

— Вот ведь как бывает… Надо призвать Руху. Пусть лестницу заговорит. Или переделать её. — Поцокал языком. — Крутая больно. Ночью Юфрозина упала с лестницы. Убилась.

Девушка всё поняла. Значит, Юфрозина… По свежим следам преступника найти несложно. Молоко — не вода. А она-то думала, что в замке у неё больше нет врагов.

Несмотря на трагический поворот событий, графини жаль не было. Злость и зависть превратили её в преступницу.

Не нужно ни суда, ни следствия. Вина доказана. Приговор приведён в исполнение. Здесь и сейчас.

Услышала:

— Поспи, любовь моя. Тебе нужно набираться сил.

— Герард, — позвала тихо, ощущая тяжесть усталости, — спасибо тебе, любимый.

— За что?

— За всё… Отдельное спасибо за Зелду. Нам с тобой нужно о многом поговорить.

Порывисто обняла его, игнорируя стрельнувший болью бок:

— Люблю тебя. Очень.

— Спи, моя Леди… Моя душа.

Смотрел на неё, засыпающую, спокойную, с блуждающей улыбкой на губах. Благодарил Всевышнего. За то, что проснувшись ночью, может тихо, не разбудив, поцеловать её… Почувствовать, как она подкатывается под его бок, касаясь его губами, и он осторожно может привлечь её к себе: «Моя…»

Она засыпала и думала, как здорово проснуться ночью, тихонько, не потревожив любимого, повернуться к нему, прижаться, поцеловать… Услышать, как сильная рука нежно привлекает к себе и в этот миг понять: «Вот оно, счастье…» Вот он, рядом с ней, самый красивый и самый любимый мужчина на земле.

Мужская красота… Она не в правильных чертах лица, не в ухоженной причёске, не в чувственных губах и пронзительном взгляде. Она в сильных надёжных руках, в добрых любящих глазах, в крепких объятиях после долгой разлуки.