Глава 24.

Аврора

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.

В комнату ввалились те самые служанки, что стояли в тронном зале, опустив глаза, а потом одна за другой указывали на меня пальцами. Теперь их лица были другими. Они были развязными, злыми и довольными.

— Ой, глядите-ка, — протянула одна, ухмыляясь. — Живая.

— И чистенькая, — добавила другая, окидывая меня липким взглядом. — Видали? Даже мыло душистое в купальню отнесли.

Они захихикали, тыкая в меня пальцами, будто я была диковинным зверьком.

— Да как вам не стыдно?! — прикрикнула я и от ярости сжала кулаки.

Но это только развеселило их.

— Нам-то не стыдно, — одна из них сделала шаг вперед. — А тебе? Уже ублажила лорда?

— Или он не стал тобой пользоваться? Побрезговал после короля?

У меня дар речи пропал от яда, что выплескивали их кривые рты.

— А чего сюда-то приперлась? — прыснула вторая. — Оставалась бы в королевских покоях.

— Тебе там привычнее, — прошипела третья, — на кровати валяться.

Что-то во мне оборвалось.

— Я вам вырву ваши злобные языки! — закричала я, и в следующий миг бросилась вперед.

Я сама не помнила, как вцепилась в чьи-то волосы. Пальцы сжали пряди, дернули их отчаянно и яростно. В ответ меня схватили за рукав, кто-то ударил локтем в плечо.

— Отстань, дура! — взвизгнули мне в ухо.

Комната взорвалась криками.

Кто-то упал на кровать, кто-то споткнулся о сундук. Платье трещало по швам, волосы выбились из прически, ногти впивались в кожу.

Меня тянули, толкали, дергали в разные стороны, но и я не отпускала, а разжимала пальцы лишь для того, чтобы вцепиться в этих предательниц еще крепче.

Слишком долго я молчала, слишком долго терпела.

И пусть это была всего лишь драка служанок в тесной комнате, для меня это был крик души за все, что мне пришлось пережить.

— Оклеветали меня, змеюки подколодные! — кричала я, захлебываясь яростью, пока меня тянули в разные стороны. — Я к вам всегда со всем добром! Делилась хлебом, прикрывала, когда провинитесь, а вы?!

Ответом мне был ядовитый смех.

— Добром? — фыркнула одна, вырываясь и поправляя растрепанные волосы. — Ты слишком много о себе возомнила, кухарка.

— Думаешь, если тебя дракон пожалел, ты теперь выше нас? — плюнула другая словами, словно кислотой. — Ненадолго.

Лиля наконец прорвалась ко мне и вцепилась обеими руками в мои плечи, стараясь оттащить назад.

— Аврора, хватит! — умоляла она, почти плача. — Пожалуйста, остановись!

Но меня уже было не удержать.

— Даже если мне суждено умереть на эшафоте, — выдохнула я, глядя на них с такой ненавистью, что сама испугалась своего голоса, — я потом буду являться к вам в образе призрака.

В комнате стало тише.

— Буду приходить по ночам, — продолжила я, чувствуя, как слова льются сами, — скрипеть под кроватями, дышать вам в ухо, смотреть вам в глаза, когда вы будете молиться, чтоб дожить до утра.

Я сделала шаг вперед, и они невольно отступили.

— Чтоб вы потом от страха сдохли, предательницы!

И тут я увидела их дрогнувшие лица, побледневшие губы, мелькнувший в глазах страх.

— Сумасшедшая, — прошептала одна из них, но уже не так уверенно.

Лиля наконец смогла оттащить меня к стене и обняла крепко, прижимая к себе.

— Убирайтесь, — сказала она им с ненавистью в голосе. — Все! Сейчас же!

Служанки еще что-то пробормотали, но больше не приближались. Дверь хлопнула, и их шаги растворились в коридоре.

Я обмякла в руках Лили, дыхание сбилось, в груди жгло так, будто там разожгли костер.

— Я ведь не такая, Лиля, — прошептала я, уткнувшись ей в плечо. — Я не хотела.

— Я знаю, — тихо ответила она, гладя меня по спине. — Я знаю, Аврора.

Я резко оттолкнула подругу и сорвала свою накидку с крючка.

— Ты куда? — Лиля шагнула ко мне, встревоженная.

— В сад! — выдохнула я сквозь удушающие слезы. Горло сжало так, что каждое слово царапало изнутри. — Хочу подышать свежим воздухом.

— Я с тобой, — тут же сказала подруга.

Но я уже не могла находиться тут. Если останусь, разревусь у нее на глазах окончательно и рассыплюсь на куски.

Я выскочила из комнаты и бегом ринулась по коридору, не разбирая дороги. Слезы застилали взгляд, мир плыл и качался, как во сне. Боль, обида, унижение – все смешалось в один тугой ком в груди.

Я не остановилась, пока не выбежала на задний двор.

Морозная ночь приняла меня безмолвно. Я нырнула в темноту сада, туда, где кроны деревьев смыкались плотнее, где тени были гуще, а воздух – плотнее. Здесь можно было побыть слабой.

Я остановилась и уперлась ладонью в шершавый ствол старого дерева. Кора впилась в кожу, и эта простая, грубая боль вдруг стала спасением.

В следующее мгновение я опустила голову и позволила себе заплакать. Тихо, судорожно и беззвучно, чтобы не услышали стены, чтобы не донесли коридоры, чтобы не узнали те, кто уже вынес мне приговор. Слезы катились по щекам, капали на платье, и мне казалось, будто я отдаю саду все, что больше не могла держать в себе.

— Мамочка, — сорвалось с губ едва слышно.

В груди ныло так, будто кто-то медленно выкручивал сердце. Я была одна, и только темные деревья стояли рядом, молчаливые свидетели моей слабости.

Я глубоко вдохнула холодный ночной воздух, пытаясь успокоиться. Легкие жгло, в висках стучало, сердце все еще металось в груди, как пойманная птица. Я вытерла лицо рукавом накидки и машинально сжала ткань у груди.

Пальцы нащупали что-то чужое.

Я замерла и медленно запустила руку в карман накидки, почувствовала кусок бумаги, сложенный в несколько раз. Она все еще была теплая, словно ее положили совсем недавно.

Дрожащими пальцами я развернула записку и шмыгнула носом. Лунного света едва хватало, но окружающий меня снег подсвечивал буквы:

«Встретимся на конюшне на рассвете. Э.»