Глава 11

Ханна извелась за бессонную ночь. Сьент пропал, и к утру так и не появился. Ее сердце разрывалось от страха за его жизнь. Ведь он совсем беспомощен перед миром, слишком привык надеяться на чужую, заемную силу, а сам не то что с упырем или зверем лесным — с дурным человеком вряд ли справится.

С рассвета заплаканная девушка теребила башмачника, приютившего путников:

— Поищи его, добрый человек! Я заплачу, у меня есть записка, по ней много золота дадут. Только собери людей, найди его!

— Да ты что, девка! — жена башмачника оттащила Щепку от растерянного мужа. — Ночью видела, что было? Упырь приходил, клянусь Единым. А из наших-то никто не и пропал. Значит, друга твоего он утащил в могилу. Да и эти рыцари-то, — она кивнула на тусклое окно, затянутое бычьим пузырем, — все обыскали, всю ночь рыскали. Нешто не нашли бы твоего парня?

Вся деревня затихла, даже петухи не пели и собаки попрятались, перепуганные и ночным переполохом, и сотней рыцарей во главе со старым князем. И ладно бы рыцарей — к ним селяне привыкли, но с ними был десяток демонов.

— Старого-то князя мы все любили, — причитала жена башмачника, поглядывая одним глазком в окошко. — Он, хоть и строг, да зла не творил. Так ведь околдован он теперь, даже родовой замок отдал Лунному князю, и душу продал. Вон, слетелись, старика окружили, что пленника, глаз не спускают. Куда ты? — женщина удержала за локоть рванувшуюся к окну Щепку. — Нельзя незамужним девкам смотреть на демонов! Душу потерять захотела?!

Ханна, вырвав руку, побежала к двери, но внезапно она отворилась сама, и в горницу вошел высокий плечистый старик. Девушка узнала странного неофита, который говорил с ней в погибшем селе. Только одет он был уже не в серую хламиду, а в синий плащ с лисьей оторочкой и в добротный, расшитый серебряной нитью камзол, и круглого знака на груди не было.

Башмачник с женой, охнув, повалились на колени.

— Князь!

Старик поздоровался, оглядел скудное убранство горницы, остановив взгляд на плаще Сьента, висевшем у входа на гвозде.

— Хозяин, люди говорят, что у вас странник остановился. Светловолосый, голубоглазый, лет двадцати пяти с виду, худощавый. Где он?

Поняв, что сам Единый привел помощь, не иначе, Щепка бросилась к князю, умоляя найти исчезнувшего.

— Поедешь с нами, — приказал он, едва услышав имя Сьента. — Вспомнил я тебя, девица, хотя изменилась ты сильно, похорошела. Большой долг у меня перед тобой: нужное слово ты мне тогда сказала.

Ханна не успела удивиться, да и не до того было: у нее спросили, где последний раз она видела своего спутника. Она вспомнила мрачное лицо Сьента, мелькнувшее в часовне святого Хольега. Ночью там было столько народу, что девушка не смогла к нему протолкнуться. А потом его никто не видел.

Дальнейшее слилось в порыв ветра, однажды вырвавшего из родной земли простую травинку руками черноглазого демона и с тех пор нещадно кружившего ее по дорогам Подлунья.

Едва отряд выехал за деревню, Ханна заметила лежавшего у дороги серого пса. Серко показался ей совсем одряхлевшим: глаза слезились, шерсть свалялась клочьями. Но, увидев всадников, пес резво вскочил. Ему дали понюхать плащ Сьента, и пес возглавил отряд, помчавшись впереди с деловитым погавкиванием.

Князь придерживал коня, чтобы старый пес совсем не выбился из сил, но вскоре стало ясно, что не всякая лошадь догонит Серко в густой чаще леса, который начинался сразу за деревенским кладбищем.

Выбравшись из чащи, всадники оказались на тракте, ведущем в городок Фратург.

— Не мог Сьент назад пойти, никак не мог! — отчаялась девушка. — Он же в замок спешил!

Серко оскалился, зарычав на Ханну, и даже попытался укусить ее лошадь. Князь натянул поводья, за ним остановилась вся сотня.

— Пешим он далеко не ушел, да еще ночью. Проверь тракт, Бенх, — сказал он одному из рыцарей — довольно хрупкому юноше с нежным румянцем и длинными ресницами, в котором Ханна заподозрила демона. Имя тоже показалось ей знакомым.

Юноша кивнул, а через миг… исчез. Внезапный шквал ветра пронесся над головами всадников, взвеяв их волосы и одежды, растрепав лошадиные гривы. Плащи хлопнули, как крылья. А пес прыгнул в воздух, клацнув зубами, словно ловил невидимую птицу, но упал и замер недвижно, вытянув лапы.

Ханна, спрыгнув с лошади, подбежала к нему, погладила вздыбленный загривок:

— Серко! Хороший мой, что же ты? Как же так? Что мы паттеру Кейену скажем?

Глаза его остекленели, а пасть ехидно улыбалась.

Какой-то рыцарь сплюнул сквозь зубы:

— Ну все, раз тут святой Кейен вмешался, не благое дело ты задумал, князь. Кейен понапрасну зверя не загубит…

Дорант задумчиво посмотрел на пса.

— Не загубит, говоришь? Собаку закопайте, негоже трупу на дороге валяться. Возвращаемся в замок.

Назад они помчались во весь дух, не жалея коней, но не через лес, а по тракту.

Бенх в какой-то момент оказался в седле своего жеребца, словно и не исчезал никуда, вырвался вперед, догоняя князя. Ханна не слышала их разговора, но поняла, что демон не увидел Сьента по дороге на Фратург, раз отряд не стал разворачиваться.

А еще через час отряд достиг развилки тракта, двумя лентами огибавшего холм с голой скалистой вершиной, и остановился: по дороге с юга двигались пятеро всадников.

— Это они, Бенх? — спросил князь, привстав на стременах.

И сердце Щепки захолонуло: такой нещадной угрозой вдруг повеяло. Бенх кивнул.

А когда те всадники, тоже мчавшиеся как ветер, приблизились, девушка разглядела золотистые волосы и знакомые черты жреца, и, стегнув измученную лошадь, сорвалась навстречу, как стрела:

— Сьент! Живой!

И лишь потом узнала и черноглазого рыцаря в черных доспехах, скакавшего бок о бок с Гончаром. Ринхорт скользнул по ней равнодушным взглядом, и устремил его на оставшихся позади Ханны рыцарей.

Девушку как в сердце ударили.

Она выронила поводья и покачнулась от внезапной слабости, и не упала только потому, что ее подхватили сильные руки Сьента. Он посадил ее перед собой. Щепка не плакала, вцепившись в него накрепко, не оторвать. Ее мелко трясло, словно вернулась лихорадка.

— Он… не вспомнил меня… — сквозь зубную дробь выдавила она.

— Не удивительно. Ты еще не знаешь, насколько изменилась, — Сьент пригладил ее растрепавшиеся волосы, словно утешал обиженного ребенка. — Он не узнал тебя, но обязательно узнает.

— Ты больше не теряйся, пожалуйста.

— Женщина… — тепло улыбнулся он. — Прости, этого я не могу обещать.

Она опомнилась и устыдилась, заалев, как маков цвет. Кто она, и кто он!

Как смеет она, кухонная девка, говорить ему такие слова? Выпрямилась, отерев так и не пролившиеся слезы. И только тогда осознала, что вокруг происходит что-то пугающе странное: все демоны выстроились стеной против людей, отсекая их со Сьентом, а старый князь, побагровевший от гнева, зло говорит с Ринхортом, показывая плетью на Гончара. Ханна прислушалась.

— Он никогда не войдет в замок! — почти рычал князь. — Я еще могу оставить ему жизнь, хотя с него кожу мало содрать за то, что он сделал с Райтегором. Пусть живет, но дальше он не ступит.

Ринхорт говорил не так зычно, и Ханна не разобрала его ответ. Зато старика было слышно хорошо:

— Нет! Гончар что угодно может пообещать, какие угодно сказки соврать, если ему выгодно. И не пугай меня своими демонами. Ты еще не знаешь оружия Энеарелли. Против высших выстояли, а против вас тем более. Не вынуждай меня применить его.

Сьент хмыкнул:

— А интересно было бы посмотреть, что за оружие. Никогда не слышал о чем-то более серьезном, чем амулеты Единого, но это не оружие, а так, слабенькая защита. Пора вмешаться, время не ждет. Ты как, Ханна? В седле без меня удержишься?

Щепка, кивнув, расцепила судорожно сжатые руки, а Сьент пересел на ее лошадь и направился к заградительной линии.

— Так почему же мне нельзя войти в замок, князь?

— Ни один Гончар не войдет…

— Чушь! — нахально перебил жрец. И подло намекнул на давнюю болезнь старика. — Я всегда втайне думал, ваша светлость, что, если дарэйли Логоса возвращает разум человеку, то он, увы, уже не совсем… человеческий. А теперь убеждаюсь в этом печальном предположении. Гончары уже побывали в замке вместе с Ионтом Завоевателем.

— Но не ты! — в бешенстве выпалил князь, и с досадой поморщился, спохватившись.

— Чем же я так страшен? — в голосе Сьента слышалась язвительная улыбка. — Неужели я страшнее даже смертоносной твари, гуляющей, может быть, уже в замке?

Старик мотнул головой.

— Ты не ступишь дальше. Я все сказал.

— Нельзя терять время, князь! — властно прикрикнул Сьент, теряя терпение. — Нельзя надеяться на древнее оружие, даже если ты сохранил какой-то артефакт со времен войны Трех миров. Не поможет, потому что где-то рядом существо, куда более могущественное, чем высшие маги — лунный дьявол, бог Линнерилла, воплотившийся в первенце Ионта!

— Что ты сказал? — побледнел старик. — Первенец Ионта?

— Мы с начала века за ним охотимся, а он теперь с помощью своей твари охотится за твоим внуком!

Широкие, гордо развернутые плечи старика поникли, словно он сложил крылья.

— Начало века… Все сходится… Сьент, ты говоришь, мое оружие не поможет против лунного дьявола, но что можешь ты?

— Я Гончар, Дорант. У меня нет символа власти, но все искусство осталось при мне, и знание сфер. Воплотившегося бога нельзя убить, но можно развоплотить. Я смогу.

— А если останется в нашем мире какая-то эманация и лунный дьявол воплотится снова? Или вселится в ближайшее тело? — спросил Ринхорт.

Сьент обвел взглядом сосредоточенные лица дарэйли.

— Я не могу предать огласке тайны Сферикала. Защита есть.

И тут душа Щепки в очередной раз ушла в пятки: Ринхорт, на которого она косилась одним глазком, вдруг выхватил меч, крикнув:

— Дарэйли! Наш сюзерен призвал помощь, я услышал его зов. Пролилась кровь Райтэгора. Князь, с дороги!

Полтора десятка демонов мгновенно приняли боевую форму, но и люди обнажили мечи, сплотив ряды. Тогда Сьент, словно все еще был Верховным, вскинул руки, останавливая всех громогласным:

— Стоять! Здесь нет врагов! Это лунный дьявол пытается убить нас нашими же руками, помутить разум. Такое я уже видел. В замке что-то происходит, князь. Поторопись, может быть, еще успеем.

Старик дрогнул, приказав своим людям вложить мечи в ножны, махнул рукой:

— Едем!

Отряд начал разворачиваться, пропуская князя, дарэйли и Сьента вперед. Ханну оттеснили.

А через четверть часа из-за вершины холма вылетели семь гигантских птиц и пронеслись над головами, но, сделав разворот, опустились впереди отряда. У четверых из них было по четыре лапы, мощные клювы и лошадиные гривы, а пятое существо выглядело совсем как орел, но нереально огромных размеров.

Ханна, привстав на стременах, увидела, как на их спины бесстрашно забрались князь Дорант, Сьент с Ринхортом и еще четверо демонов.

«Я не могу обещать», — вспомнила девушка, когда жуткие существа взмыли в воздух, и ее потерянный и найденный спутник снова исчез.

Оставшиеся всадники погнали коней по дороге, огибавшей холм с востока. Ханна опять оказалась позади всех, но один из рыцарей, оглянувшись, приотстал. Под шлемом блестели большие карие глаза. Демоница, а не рыцарь, — догадалась Щепка.

— Меня зовут Анабель, я дарэйли, — улыбнулась смуглая всадница, дождавшись, когда Щепка поравняется с ней, и поскакала рядом.

— А я — Ханна.

— Девушка из трактира? Я слышала о тебе от Ринхорта. Он боялся, что жрецы убьют тебя.

— За что?

— А зачем еще им держать при себе человеческую девушку, когда для услужений и удовольствий у них есть рабыни-дарэйли? Только для того, чтобы убить и сделать из нее эйнеру. Ты не знала? Еще бы они тебе сказали!

— Сьент не такой…

— Может, и не такой, но он Гончар. А они все убийцы. Беги, пока не поздно, Ханна.

— Нет, я должна увидеть… Мариэт.

Анабель с минуту молчала, понукая коня: девушки уже сильно отстали.

— Не только ее, ведь правда? — возобновила разговор демоница, когда за поворотом дороги показались последние ряды всадников. — Тебе надо попасть в замок из-за Ринхорта? Тебе не повезло, что он темный. Я ведь знаю, как страдают потом люди. Особенно, если темный дарэйли был первым мужчиной.

— Он и это тебе сказал? — вспыхнула Щепка.

— Не говорил. Я сама поняла. Мы же с ним стали дарэйлинами, а это почти одно целое. Больше, чем любовь. Одна душа, одна жизнь. Разве можно тут что-то скрыть? Я сейчас вижу землю с небес его глазами, и он сейчас видит тебя моими глазами, чувствует все моей душой.

О, Единый, почему так больно? — страдала Щепка. Словно из нее выдирали сердце.

— Правда, ему совсем не до нас, но он очень рад, что ты жива. И просит, чтобы мы держались подальше от замка. Моя сила там сейчас не пригодится, видите ли, — фыркнула Анабель, и карие очи сердито блеснули. — А знаешь, я помогу тебе пройти в замок, раз тебе это так надо, что ты даже не испугалась ехать с Гончаром. Увидишься и с Ринхортом, и с Мариэт, когда все там утрясется. Но туда же Сьент приперся!

— И что с того?

— Ханна… ты же крепкая девчонка, ты выдержишь, если я открою, что мы знаем от князя Доранта? Он был учеником Сьента, и Гончары говорили, что Верховный предназначал тебя ему в эйнеры, чтобы Дорант провел с тобой ритуал и стал Гончаром. Но старик отказался и ушел от них. Мы опасаемся, что Сьент сам проведет с тобой ритуал призыва эйнеры, потому и взял тебя с собой.

Губы несчастной Щепки задрожали, а сердце в этот миг умерло. Этот удар почему-то оказался куда сильнее.

Анабель, послушавшись приказа своего дарэйлина не соваться в замок, уже давно плюнула на гонку и ехала аллюром, а увидев, как побледнела девушка, положила ладонь на ее плечо — в ее силах было дать хотя бы иллюзию, что все не так плохо в жизни сорванной и жестоко измятой человеческой травинки.

Ханна поспешно сняла с плеча ее ладонь, подняла взгляд на смуглое лицо красавицы, чем-то похожее на снившийся ей ночами лик черноглазого рыцаря.

— А ведь ты ненавидишь меня, как Шойна. Поэтому делаешь мне как можно больнее. Так?

Анабель прикусила губу, отвернулась.

— Не тебя, человечица. Я ненавижу чужие иллюзии. Мне хочется их разрушить, а я — светлая, и не умею разрушать… безболезненно. Ринхорту кажется, что он любил тебя. Ты была первой девушкой, которую он выбрал сам, не по приказу жреца. Ты подарила ему свою девственность, а мы знаем, как девицы трясутся над этим, по сути, изъяном человеческого тела и придают ему неоправданно большое значение. Почему ты это сделала? Только не лги мне, я пойму, и Ринхорт через меня почувствует тоже.

Щепка могла бы сказать этой демонице, укравшей у нее мечту, что это была любовь с первого взгляда. Что Ринхорт показался деревенской девке прекрасным и грозным божеством, сошедшим с небес, и в темноте сеновала ей действительно так казалось, но уже потом, когда уже все случилось. А на самом деле у нее не было другого выбора, как по приказу хозяина лечь под приезжего гостя, побрезговавшего трактирными шлюхами. В ту ночь трактирщик, отхлестав ее по щекам, пригрозил, что если Ханна не пойдет к гостю немедля, он сам в наказание отымеет ее в чулане и выбросит на улицу. Этот мерзкий толстый и слюнявый кусок сала!

А потом… Потом Ханна действительно влюбилась в проезжего рыцаря — нежного, щедрого, красивого и вообще необыкновенного. К тому же, он предложил ей стать его женщиной навсегда и уехать вместе. Откуда селянке было знать, что обладатель пленивших ее черных глаз — сущий демон во плоти, а его любовь смертельно опасна (во что девушка никогда, впрочем, не поверит)?

Не могла Ханна ни солгать, ни сказать правду.

— Молчишь? — грустно усмехнулась Анабель. — Ты навсегда осталась в его душе чистым прекрасным цветком. Но это лишь восторг, смешанный с чувством вины перед тобой, а не любовь, а он никак не хочет это понять. Он, видите ли, весь исстрадался, что ты не поехала с ним, и он не смог тебя защитить. Тоже мне, ангел-хранитель выискался. Не выношу, когда он страдает!

— Я не знала…

— Никто тебя и не винит. Дарэйли и человек никогда не смогут стать дарэйлинами. Не вздумай еще просить прощения у этого дурака за его неземные страдания. Да-да, ду-ра-ка! — громко повторила она, запрокинув голову к небу. И лукаво покосилась на Щепку. — Вот ему от нас. Я мирюсь с твоим присутствием в его сердце, Ханна, и пытаюсь тоже полюбить тебя. Но я же, в конце концов, не мужчина, чтобы любить женщину! — она сердито тряхнула головой. — Прости, что сделала тебе больно. Но я тебе друг, а не враг, и должна была предупредить, для чего жрецам нужны человеческие девушки. А давай мы спрячем тебя от Сьента? Я — дарэйли иллюзий, и могу придать тебе любой облик, если захочешь.

* * *

Мы с Хендаром закрыли невидимыми щитами все выходы снаружи. Такая преграда могла остановить Грюнта и таскавшийся за ним труп служанки надежнее, чем запоры на дверях. Но и щиты не гарантировали безопасности для оставшихся в замке: в каменном строении всегда найдется уйма трещин с дохлыми жучками, которыми могла воспользоваться сущность смерти, если ей вздумается сменить носитель и проникнуть наверх.

Нужно было что-то глобальное. Позарез нужно было.

Я даже пожалел, что оставил огненного Арра наверху: шквал пламени уничтожил бы всю дохлую начинку лабиринта. С другой стороны, мог пострадать мой несчастный дядя, а я обещал бабушке не убивать его. Да и такая глубокая прожарка могла повредить опоры и перекрытия, а замок желательно сохранить, он мне еще пригодится.

Так бы мы и топтались, если бы не Хендар.

— Ладно, Райтэ, — сказал он, топая позади меня. — Пусть мы все лопухнулись с твоей сущностью: каждый слышал эхо своей Сферы, но явно не главной. Главного мы и не могли услышать, раз уж ты у нас такой весь уникальный. Пусть и Сьент не смог разобраться в тебе, хотя сильнее его Гончара в мире нет. Пусть даже ты сам еще не осознал свою сущность. Но я вот чего не понимаю. Если в тебе есть аспект смерти, то ты же можешь ощутить его и в другой сущности! Так какого дьявола мы тут тычемся, как слепые котята? Поймай направление, где засела эта дрянь, ты же можешь!

Слов нет, в какое бешенство меня приводят вот эти сверхразумные, полностью инициированные дарэйли. «Ты же можешь!» Ага, я все могу. Я же гений. Мне все просто, как палец почесать. Ощутить золотой империал в ладони, почуять сущность смерти бог весть где…

Тут меня и пробило.

Словно стрела вонзилась в грудь, и натянулась привязанная к острию веревка. Я едва удержал рванувшиеся крылья силы. Повернулся, пытаясь определить, в какой стороне натяжение сильнее.

— Оно там, — я свернул в боковой ход.

Может быть, то существо тоже почувствовало нашу связь, потому что мы прошли весь сектор, а оно уходило, сохраняя дистанцию, и каким-то образом оказалось в другом секторе. Провести туда мертвое тело служанки мог только Грюнт.

Получалось, идея с секторами себя не оправдала. Дядя умеет открывать перемычки изнутри лабиринта так, что Граднир, обязанный контролировать сверху движение механизмов, не может остановить. Еще одна наша промашка.

Надо сделать хотя бы так, чтобы Грюнт с Кусей не могли вернуться на уже пройденные участки. Очень надо, великий Эйне. Иначе мы так и будем ходить по кругу. Вечно. Смерть не устает.

Хотя я в этом уже не уверен. Я-то устал. Правда, устал больше от того, что приходилось изо всех сил… сдерживать светлое крыло силы. Смейся, Эйне, смейся!

Помогла случайность. Роковая, как всегда в таких случаях. Я убедился, что именно такие случайности — ниспосланный ответ бога Сущего на насущную необходимость.

Когда мы уперлись в тупик, запертый печатью Энеарелли, я активировал кольцо, повернув его на пальце. Печать засветилась ярче, оставалось приложить кольцо и открыть ход.

В этот момент моему любопытному спутнику взбрело в голову потрогать «красивую звездочку».

Я злобно цыкнул. Хендар, отдернув руку, оперся ладонью о перегородку и… прилип, а от печати по стене закрутилась светящаяся черно-белая спираль. Темная линия коснулась его прилипшей ладони, и вокруг нее начала формироваться новая спираль, больше похожая на затягивающую водяную воронку.

Хендар страшно закричал, словно с него сдирали кожу, и прилип уже всем телом.

Я едва оттащил его. Дарэйли перестал кричать — потерял сознание. Спирали на стене продолжали крутиться, и я повернул перстень, погасив печать. Они исчезли. Хендар не дышал.

Положив ладони на его плечи, я распустил оба крыла. Вспомнил, как меня лечила Мариэт, вливая жизнь. Я забирал смерть и возвращал то, что она отнимала. Наверное, это длилось долго. В какой-то момент я осознал, что сила перестала стекать с моих ладоней, крылья втянулись, а Хендар вполне неплохо дышит. Даже похрапывает, гад. Пришлось грубо растолкать.

— Привет, Райтэ, — пробормотал он и повернулся на другой бок.

Наградил же меня Эйне вассалами.

Я снова активировал печать, повернув кольцо на пальце. Через миг он вскочил, вопя, как ошпаренный:

— Не надо, князь!

— Хендар, мы же спокойно проходили такие преграды, пока ты пальцы не сунул, куда не следует.

Его трясло, и смотрел он на печать с таким ужасом, словно это глаз Единого.

— Эта штука превращает в ничто, Райтэ. Она высасывает силу. Сущность. Магию. Она убьет любого дарэйли! Если бы я раньше знал, никакой приказ не затащил бы меня в лабиринт, вообще в этот кошмарный замок! Как ты можешь управлять этим?

Я потрогал светившуюся печать (как уже не раз до этого):

— Видишь, на меня не действует. На мне перстень Энеарелли.

— Или потому, что ты сам — Энеарелли. Меч на тебя тоже совсем не действует.

Вспомнив, как дергались все дарэйли, когда к плечу прикасалось лезвие Хранителя, я вытащил меч из ножен. Впервые я брал его с активированным перстнем на пальце, не мудрено, что раньше не замечал: на оголовье рукояти светился оттиск. Не время для экспериментов, но мне страшно захотелось приложить к нему перстень — что-то же должно открыться, раз есть что запирать.

— Не делай этого! — взмолился Хендар с таким ужасом, что я все-таки внял, хотя руки чесались невыносимо.

Тварь за это время улизнула. И, судя по моим ощущениям, находилась в радиально противоположном сегменте, как будто прошла через центральную башню.

Когда мы с Хендаром вычистили первый сектор, там не осталось даже спор плесени. Пожалуй, такой генеральной приборки подземелье не видывало за все время своего существования, но мой воздушник сдулся так, что больно смотреть.

Я отправил его наверх к Градниру, а сам поставил меч острием вниз и приложил-таки перстень к оттиску.

Бездна не разверзлась, земля не затряслась, огненные фонтаны не забили, меч не изменился — на первый взгляд.

На второй — стало ясно, что подземной темноты вокруг больше нет. Воздух мерцал, каменные плиты подернулись дрожащим маревом, расплывавшимся от острия Иллинира. И это марево живой волной карабкалось на стены и своды, и уже невозможно было различить, есть ли в этом тумане что-нибудь.

Лабиринт исчезал, как будто пространство… куда-то подевалось, хотя твердая опора по-прежнему ощущалась под ногами, а стены — я дотронулся — оставались на месте.

Почувствовав внезапный толчок в ладонь, словно меч захотел отвести мою руку, вложил его в ножны. Все пространство, слившееся в неразличимую мерцающую кашу, передернулось и сложилось в сплошные арабески из светящихся оттисков печати.

Да-а-а… Научи дурака… Дед мне шею свернет за такое: опечатана каждая пядь поверхности, сплошным ковром, печати даже в воздухе парили, свиваясь в бесконечные, переходящие друг в друга спирали.

Зато Куся сюда уже точно не сунется. Тут ее развеет в миг, чем бы ни была эта тварь.