Глава 13

Я нашел дядю во внутреннем кольце. Он бился головой о движущуюся стену, его откидывало в сторону, но он подползал и снова бился. Из рассеченной на лбу кожи капала кровь, смешиваясь со слезами:

— Домой! — удар головой. — Домойдомойдомой! — он встал на четвереньки. — Домой! — новый удар.

Я перепугался — убьется ведь.

— Грюнт, прекрати! — я прыгнул, прижав безумца к полу всем весом.

Ха! Прижми гирю перышком.

Он махнул ручищей, и я отлетел, шваркнувшись о перегородку. Темное крыло вовремя выплеснулось, смягчив удар.

— Домой! — бум-с о стену.

Как еще у него голова не треснула?

— Грюнт, я отведу тебя домой, слышишь?

Пока до него дошло, он еще раз ударился. Повернул ко мне рожу — весь в соплях, крови и слезах, а безумные голубые глаза зажглись запредельной радостью. Встав на четвереньки, пополз ко мне, лепеча:

— Отведешь? Домой? Плавда? Домой! Отведи!

И дядя восторженной собачкой пошлепал к движущейся стене, за которой скрывался центр башни.

— Не туда, Грюнт. Наш дом там, — я показал на противоположную стену.

Лучше бы я себе сразу руку откусил. Что тут началось! Сумасшедший богатырь в истерике — то еще зрелище. Он бился о стену уже всеми частями тела, рыдал, рвал волосы — на груди, ибо был лыс. Причитая о нехорошем обманщике, оплакивал отнятую игрушечку Кусю и одновременно плевался в меня.

Мне стало стыдно издеваться над маленьким, и я наполовину вытащил Иллинир. Грюнт мгновенно затих, мелко-мелко дрожа.

— Будешь орать — отшлепаю… — пригрозил я, отправляя клинок в ножны. — Понял?

— Понял, не буду, понял, не буду, — закивал дядя и скакнул этак бочком, поближе к движущейся стене.

— Стоять!

Замер.

И только я шагнул к нему, он взвился в прыжке, со всей мощи швыряя себя о стену. Отбросило его так, что оглушенный гигант упал навзничь с вытаращенными глазами. Кровь, сочившаяся по его лицу и подбородку, собралась в складке шеи, и я… я подумал, что тоже сошел с ума.

Передо мной лежал мертвый Ионт, совсем как в святилище. Его голубые глаза, по-львиному крупная голова и мощный торс, рыжеватые волосы на руках и груди… Убитый мной Ионт…

И впервые с моих губ сорвалось:

— Отец…

— Отец… — эхом откликнулся лежащий. Повернул голову. — Отецтьмыиматьмоятьма…

Иллюзия разрушилась, но меня тряхнуло, совсем как дядю недавно. Едва крылья в себе удержал.

Я вспомнил рассказ бабушки, надпись на «фамильном» кольце, которое я таскал с собой десять лет, и понял, кто отец Грюнта. Внешне они похожи, как две капли воды. Я понял, что бессмысленно искать где-то еще повелителя Куси. Вот он, передо мной — лунный дьявол, воплощенный в теле безумца.

— Что ты сказал, Грюнт?

Он сел. Повторил членораздельно, старательно шевеля губами:

— Бог света, отец тьмы, и мать моя — тьма.

— Бог света?

— Отец тьмы, — кивнул Грюнт, сосредоточенно сведя брови, и видно было, с каким напряжением он пытается удержать проблеск разума. — Помоги мне. Отведи меня домой.

— А зачем ты пришел сюда?

— На зов. Отведи, ты обещал.

— Куда? Где твой дом? — уточнил я на всякий случай.

— Туда. Там, — он показал на вращавшуюся стену, испачканную пятнами крови. И тут его губы затряслись, лицо, только что бывшее почти разумным, искривилось, а в глазах на мгновенье промелькнул дикий ужас, тут же сменившийся щенячьей бессмысленностью. Он захлопал ладонью по полу, остервенело повторяя: — Тудатам-тудатам-тудатам-тудатам!

И, оттолкнувшись от пола, взвился — и в стену. Через секунду передо мной опять лежал полутруп.

— Я отведу тебя домой, — сказал я. — Но ты оставишь мой мир в покое, отец тьмы, и больше сюда не сунешься. Ни ты, ни линнери. Никогда.

— Ты обещал без условий, — покосился он.

— В замок — без условий. В Линнерилл — с условиями.

— Ты жил там, — скривился он. — Научился договаливаться… договаллллива… аааааа!

Бряк о стену — и снова полутруп.

— Так что насчет договора? — спросил я, когда он очухался. — Или еще раз башкой приложишься?

— Ты не можешь заключать договол… — он осекся, — заключать соглашения между мила… — снова осекся, а щека нервно задергалась, — между вселенными.

— Почему?

— Ты не хланитель. Ыыыыы!

Хрясь об стену.

И не надоело ему? У Грюнта не голова, конечно, а сплошная кость, но паузы-то в связке «удар — искра разума» увеличиваются.

А ведь лунный дьявол совсем как Гончар, — сообразил я запоздало, — гонится за двумя зайцами, а ловит трех. Он одновременно пробивает вход к Вратам, на миг возвращает себе кое-какой разум и пытается убить тело носителя. А что я бабушке скажу? Я обещал ей живого дядю. И в кого потом вселится дьявол? Правильно, тут есть еще один дурак.

Пока Грюнт приходил в себя-дьявола, я перетащил его к противоположной стене и, распустив кожаный пояс и отодрав от вышитой княжеской рубахи длинный лоскут, скрутил жгуты и связал ему ноги и руки. Жестоко, а ничего не поделаешь, зато теперь не попрыгает. Положив меч в ножнах на колени, я сел в локте от вращающейся стены, улыбнулся, увидев злющий взгляд.

— Пойдем в замок, Грюнт, — миролюбиво предложил я. — Тебя мама потеряла.

Он зашипел проклятия на языке высших, задергался, как змея.

— Не свисти мне насчет хранителя, дядя, — я демонстративно постучал пальцем по ножнам. — Договор Трех миров сам по себе, а наше мирное соглашение — само по себе. Или мне необходимы какие-то особые полномочия? И кто их дает? Или что? Уж не корона ли Подлунного мира, за которой ты сюда явился?

Его аж дугой выгнуло. Багровая вспышка, до жути напомнившая смертоносное солнце Линнерилла, на миг ослепила глаза. Грюнт встал. Путы испарились. М-да, зря я хорошую рубаху испортил. И тисненый пояс жалко.

— Зачем ты связал меня? Беспомощного! — посмотрел он с таким гневным укором, словно застукал за поеданием младенцев. А на лице уже ни царапины, даже кровавые подтеки испарились и лысая голова заблестела. — Я согласен. На твои условия. Коло… она там, — он показал на текучую стену.

— И ты немедленно уйдешь домой, в Линнерилл.

— Такого пункта не было.

Так и знал: я нужен ему, чтобы открыть вход, не более. Зачем ему торопиться в свой мир, если он получит власть над нашим? Говорила же Иллира: «Когда-то ваш мир был частью нашего. Как только наш бог наденет ту корону, он возродит свою власть, и договор Трех миров перестанет существовать».

Пока бог того света не освоится в роли нового солнца Подлунья, не убьет тут все живое, что не успеет уйти под землю, и не приготовит мир для прихода линнери — не уйдет.

Возродит… Это бог смерти, как еще называют отца тьмы в Лунном мире, — возродит?

Но почему-то Сумеречный мир стал называться Подлунным. И название Сумеречный — тоже странное. Что же произошло пять тысяч лет назад? Что перевернуло наш мир так, что убило магию в людях, но оставило в созданных ими вещах, таких, как этот перстень?

— Значит, будет такой пункт! — сказал я. — И скажи-ка, дядя, почему наш мир стал Подлунным?

— Ыыыы…

Бах!

Тьфу, урод!

— Мы остановились на пункте о твоем немедленном уходе в Линнерилл, — напомнил я, заметив первые признаки разумной жизни в теле дяди. — Наше соглашение еще не скреплено, вот и включим. Ты же требовал отвести тебя домой. Что изменилось? О чем тогда нам договариваться?

— Неплохо тебя обучили мои маги, — он со стоном сел, держась за голову.

Вспомнив тычки и остроты шута, мордобои на тренировках и все издевки линнери, я безмятежно улыбнулся:

— Никогда не жаловался.

— Будь по-твоему. Я уйду немедля, если ты плизна… поклонишься мне как своему богу. Тогда лунным князем ты станешь по плаву… законно.

— Ну, я не виноват, что молва присвоила мне это имя не по заслугам. Твоя же Куся меня так подло и подставила. Нет, мне хватит титула князя Энеарелли. Мои земные предки никогда не кланялись чужим богам.

Он усмехнулся:

— Никогда? А ты взгляни на свое имя наоболо… с того конца.

— То есть, перевернуть? Энеарелли… Иллераэне… — я обомлел: при чтении наоборот имя звучало почти как Иллира, а так звали всех королев Лунного мира, принимавших титул вместе с именем. Если бы у линнери был король, они звали бы его Иллер, а мое перевернутое княжеское имя можно перевести с языка высших, как «король, ушедший во вне», или «король в изгнании». Но из Линнерилла бежала королева… или мифы лгут, как все линнери? Я выругался: — Вот дьявольщина!

— Да, есть немного, — кивнул Грюнт. — Как видишь, когда-то и знаменитые маги твоего дома были моими слугами, но клятва давно не обновлялась. С последней войны.

— Лжешь! Это случайное совпадение.

Дьявол обиженно насупился:

— Не лгу. Лунный маг, ушедший сюда, был моим слугой. От тебя понадобится лишь единожды поклониться.

— Нет.

Я сделал вид, что ухожу.

— Куда ты? — испугался он. — Ты обещал отвести меня домой!

— Надоело болтать с дураком!

— Это такое неудачное тело, мозг болен, а от меча становится еще больней, — виновато заморгал потусторонний божок. — Пойми, мне не нужно никаких обязательств от тебя, я никогда ничего не буду тлебовать… тле…, — он поморщился, но махнул ручищей. — Ты лишь обновишь унаследованную силу, полученную от меня твоими отцами.

— Мне хватит того, что у меня есть.

— Ну, если ты отказываешься от божественного… — он еще сильнее обиделся, и печать идиота на его лице стала казаться печатью мученика.

— От дьявольского, — строго поправил я.

— Это тут меня так обзывают, а там я — бог света, отец тьмы. Ты не понимаешь своей выгоды! Я бы обновил тебя, дал силу и власть, у тебя даже могли бы появиться наследники от земных женщин, — попытался он подкупить, но я фыркнул и красноречиво покрутил пальцем у виска, и он сник. — Ну, не буду настаивать. Пусть все будет так, как ты сказал. Идем.

Какой покладистый. Кто бы мог подумать, что из дьявола можно вить веревки… которыми он тебя и удавит.

— Кстати, как ты уйдешь в свой мир, воплощение? Грюнт должен вернуться обратно в замок живым.

Его лицо мгновенно исказилось, обезумело. Он шарахнулся, пытаясь вонзить голову в стену. Я подсек, и придержал падающего, чтобы не ушибся.

— Не должен! — катался он, стуча кулаками по полу. Причем, злобно целил по моим ступням, но я вовремя отскакивал. — Мы же договолились! Домой!

Истерику лучше рубить на корню. Я выхватил меч. Дядя сразу затих, обхватил голову руками и вжал в колени. Так-то лучше. Тише, по крайней мере.

Повернувшись к текучей каменной ленте, я присмотрелся. И как ее остановить? Треснуть со всей дури? Активировать перстень?

Начал с перстня. Позади словно стая волков взвыла и тут же заткнулась, стоило мне повернуться. Силача Грюнта трясло крупной дрожью. И ведь знаю, что это трясется воплощение жуткого бога самого лживого из миров, где свет убивает, а тьма хранит жизнь; где бог света — это бог смерти. Свет свету рознь. Он — другой свет.

Знаю, что он попытается занять мое тело, как только я открою путь к короне.

А смотреть на него без жалости невозможно. Совесть уже мучает, хотя я еще ничего особо жестокого не сделал, только намереваюсь. Если, конечно, лунный дьявол меня не переиграет.

Где у него притворство, а где на самом деле приступ безумия? И почему мне кажется, что сейчас его жадный взгляд сверлит мне спину?

Я быстро обернулся. Безумец лежал, скорчившись так, что и ушей не видно. Но он же бог, зачем ему глаза и уши? Какое счастье, что он бог чужого мира, и в нашем весьма ограничен. До идиотизма ограничен, я бы сказал.

Чуть не упустил момент: в каменной реке проплывал светящийся вертикальный штрих, словно щепку несло в стремнине. Выглядел он, как паз для узкого и довольно тонкого ключа, и я вонзил в него Иллинир. Он вошел легко, как в облако, до рукояти.

Стена остановилась. На оголовье меча вспыхнула шестилучевая звезда печати, подсказывая, что надо бы приложить перстень. Я ждал нападения, когда откроется вход, но Грюнт атаковал раньше — едва я отнял ладонь от рукояти меча, и перстень коснулся оголовья.

Меня смело и впечатало в камень таким яростным ураганом, словно мы находились на поверхности дневного Линнерилла.

Стена начала расходиться, меч выпал из паза. Тем же вихрем его отшвырнуло, и лезвие вонзилось в пяди от моей головы — я успел отвести его, выпустив темное крыло. Но ухватиться за рукоять не сумел — меня тут же отбросило ураганным порывом, как пушинку. Я призвал мечи — мглистый и огненный — и вонзил их в пол, как якоря.

Пока я полз к раскрывавшемуся проходу, маневрируя темным крылом, преодолевая с помощью двух мечей бушевавший вихрь, Грюнт вспыхнул багровым солнцем и исчез, а в расходившуюся щель ударил огненный протуберанец. Стена тут же начала схлопываться.

Поток ветра устремился за богом Линнерилла, подхватив и меня, и я успел проскользнуть.

* * *

Два старика и один псевдоюноша немного наверстали потерянное время — вместо блуждания по лабиринту пробежали по верху до точки входа в подземелье и спустились почти вплотную к донжону там, где сходились под углом стены пристроев.

Совсем без извилистых поворотов не обошлось, но довольно скоро они попали во внешнее кольцо, наполненное сводящей с ума рябью. Кейен немедленно закрыл глаза, тем и спасся, но чрезвычайно замедлил передвижение.

Спасатели прошли по кругу, отмыкая перемычки перстнем Энеарелли, но так никого и не обнаружили.

Во внутреннем кольце тоже оказалось пусто, но в одном месте нашлись странные борозды и глубокие оплавленные щели на плитах пола, словно в камень вонзались огромные когти.

Запыхавшийся Дорант прохрипел:

— Значит, они уже в центре.

— А что там? — полюбопытствовали оба жреца.

— В древности там было хранилище оружия, использованного магами во время войны Трех миров. Сейчас же — пустая железная камера.

Сьент приблизился к мерцающей стене: ему показалось, она движется. Так и есть. Камень беззвучно вращался, но не так, как вращается мельничный жернов, а перетекал неравномерными струями, почти невидимо глазу.

— Совсем пустая? — спросил он. — Зачем тогда такая защита?

— С тех пор и осталась.

— Войти-то мы можем?

— Без Иллинира — нет, — ответил князь.

Кейен оглядел поле недавней битвы, отошел в сторонку, ощупав какой-то каменный выступ во внешней стене, и с тех пор не проронил ни слова, смиренно погрузившись в молитву.

— Так и будем ждать?! — Гончар в бессильной ярости сжал кулаки, содрав ногтями с ладоней едва поджившие коросты. — Ты понимаешь, насколько опасна для нас встреча посланника Линнерилла с лунным дьяволом? Что оттуда выйдет? Райтегор и так силен, и он сейчас — правящий князь, хранитель договора.

— Еще не хранитель. Ему не передан ни свиток договора, ни венец князей Энеарелли.

— Это радует. Но спасет ли это нас, если в него вселится дьявол, решивший сменить безумное тело на разумное? Как я могу защитить мальчишку отсюда?

— Дверь откроется, если захочет, — Дорант отвел глаза.

— И что нужно сделать, чтобы она захотела?

— Без Иллинира мы можем только ждать.

«Проклятье!» — прикусил губу Сьент, не решившись богохульствовать при святом друге.

А стена все текла вертикальной каменной рекой, словно мир повернулся на девяносто градусов. Гончару казалось, что он стал крохотной точкой, летящей над океаном живого камня, и никогда не вернется, потому что некуда возвращаться.

«Каменная река Смерти отделяет мир живых от царства Небесного, мира Божьего, — вспомнил жрец проповедь храмовика, собравшего в дни его юности толпу на дворцовой площади в столице Ардонии. — Душа умершего малой пичугой летит над этой рекой, и не преодолеть ей вод смертных, если жизнь ее была грешна. Каждое ее перышко становится каменным по количеству грехов, и, чем дальше, тем тяжелее ей лететь.

И если много окаменеет перьев, перевесят они, и упадет душа, станет песчинкой в каменных водах, ширя преграду между миром и Богом.

А если малогрешен был человек — перелетит душа реку, достигнет краешка царствия, но разве сможет она, имея хоть одно каменное перо, летать высоко в мире Божьем, подняться к самому Престолу? Так и будет стлаться по низу и по краю, клюя свои камни, пока не очистится».

Юный Кларт смеялся над бесхитростными мифами, затесавшись в толпу вместе со своим лучшим другом и верным оруженосцем, таким же гулякой, дуэлянтом и любимцем дам, каким был младший королевич.

Их схватили вместе в доме барона Паулери. Оруженосец молчал под пытками и был вздернут на дыбу, и тогда только заговорил — хрипел похабные частушки, пока мог, а на третью ночь таинственно исчез и стал потом святым Кейеном.

Им было по девятнадцать лет. Сьент так и не признался другу, кому тот обязан жизнью. Разве это имеет значение, когда они оба тогда умерли для мира?

«Чем дольше живет мир, и чем он грешней, — говорил тот проповедник, — тем выше каменные воды, тем быстрей наступает на мир живых река Смерти. И вот уже при жизни души человеческие становятся каменными, и весь мир живых тонет в каменной реке, бессмысленно текущей в никуда из ниоткуда».

Дарэйли Ллуф окаменел целиком при жизни, но разве был он грешен? — спросил бы сейчас Сьент того храмовика. И не он ли, Гончар, окаменел тогда вместе с дарэйли весь, до дна? Разве не мог он потратить час или даже день на то, чтобы исполнить обещание? Мог, но не захотел. А сколько еще мог, но не захотел! — вспоминал он, не замечая ни цепкого взгляда наблюдавшего за ним князя, ни тихой улыбки на губах благого паттера.

Сколько он мог! Мог найти любимую, если бы открыл тот пустой гроб еще тогда, тридцать лет назад, а не поверил с такой легкостью в ее смерть. Разве любил он ее на самом деле? Живая Памела помешала бы ему стать Верховным Гончаром, не так ли?

Он хотел мстить Ионту медленно, со вкусом, так, чтобы от брата-отцеубийцы, разрушившего его жизнь, ничего не осталось, растереть его в пыль. А в результате ничего не осталось от самого Кларта, даже имени.

Сьент вздрогнул: показалось, что в сплошном каменном потоке промелькнул какой-то просвет, как тонкий золотой волос, переброшенный через реку, но тут же исчез, унесенный стремниной.

«Зачем же ты спас меня тогда, бог Сущего? Ради чего?» — думал он, кусая губы, глядя на текущую каменную реку под крыльями его души, вспоминая такое же, как сейчас, бессильное отчаянье в ту ночь, когда он висел с переломанными костями, истекая кровью в руках стражников Ионта, и смотрел на растерзанную, изнасилованную его братом Памелу, не в силах отвести взгляд. И сейчас Сьент вспоминал свою ненависть, ставшую его последним прибежищем, когда он умирал, прикованный в гнилом каземате. И мгновение, когда жажда возмездия стала превыше жажды жизни и страха потерять душу. Тогда он услышал чужой стон, чужой ужас. Это ужасался сам бог Сущего. А потом умирающий узник услышал нечеловеческую муку Потерянного, замурованного под древним обвалом, услышал эхо собственной муки. Парк стал его первым дарэйли.

«Зачем ты дал мне озарение и помог выжить, великий Эйне? Для чего? — думал Сьент. — Не потому ли, что лунный дьявол был уже зачат на моих глазах?»

Тогда почему он еще здесь? Почему все еще летит над каменной рекой, если душа Гончара — давно уже мертвый камень и ей пора рухнуть на дно мира? Пора упасть и разбить мертвую реку — грехов Гончара не выдержат даже ее каменные волны.