Глава 17

В голове еще плавала тьма, и реальность воспринималась с трудом. Несколько раз я пребольно врезался в мощные крепостные стены, в переходы между его корпусами, пока не вырвался из паутины.

Сколько я кружил в тучах, одному Эйне известно. Крылья силы хоть и не совсем крылья, то есть, не обременены горой мышц для управления ими, но спину тем не менее сводило болью с непривычки. Меня так никто и не научил летать, хотя Орлин когда-то обещался.

Хорошо, что никто не видит — во тьме, клубившейся вокруг меня, даже я ничего не мог разглядеть — а то смех один, как меня заносило на виражах и крутило воздушными потоками. Мир столько раз перевернулся вокруг моей оси, что я едва удерживал в себе собственный желудок. Вот бы Иллира повеселилась над своим придворным шутом. Над забавной игрушкой.

Волна ярости снова подхватила меня, и я опомнился только в неимоверной высоте, когда воздух даже в легких замерз, а латы заиндевели и жалобно поскрипывали.

Стоп. Какие латы? Когда я успел их надеть? Да и не было у меня таких крутых, антрацитово-черных с багряными сполохами. Я бы помнил!

Надо возвращаться. Разобраться с теми, кто посмел в меня метать жалящие огни.

К тому же, в замке остался мой меч. И корона. Не пропадать же добру. Я нашел всех дарэйли в нашем зале собраний — большом трапециевидном помещении с колоннами и стрельчатыми окнами в витражах. Мои вассалы окружили Доранта и Сьента с Кейеном, и ожесточенно о чем-то спорили: половина дарэйли приняла боевую форму, и было довольно тесно.

При моем появлении никто не стал хвататься за оружие, но все чудесным образом потеснились, отступив в широкую часть зала.

— Вернулся! — воскликнул Ринхорт. — Я говорил, что он вернется!

— Еще не совсем, — заметил Сьент, выразительно глянув на мои крылья мрака.

Я встал перед ними — великий и ужасный, в черно-багровых доспехах, в которых себя и обнаружил, когда опомнился. Круче, чем у Ринхорта, зря завидовал. И крылья не убирал — не одному же мне ими любоваться.

Меч Иллинир я уже забрал из разбитых вдребезги покоев — дед не посмел его присвоить. Осталось взять мою корону, и пусть попробуют тогда меня убить — замучаются ловить. Вытянув руку в наручах, я понаблюдал за игрой алых и фиолетовых искр, пробегавших по черным когтям и узорам на доспехе. Я прекрасен.

Грюнт попытался пристроиться рядом, но я на него зашипел, и дядя отодвинулся с укоризной в глазах. А ведь он единственный, кто меня не предал, хотя присягу не приносил, как дурак. И никто из дарэйли не умер, когда проклятый жрец ударил меня, а они даже не дернулись защитить сюзерена.

Нет ненарушимых клятв. И никого не накажет бог. Только я, черный ангел возмездия, да. И почему никто не трепещет?

Лишь Мариэт, закутанная в плащ Сьента, дрожала, спрятав лицо у него на груди. Наверняка все решили, что я ее изнасиловал — вон как осуждающе смотрят. И пусть.

Гончар обнимал ее и гладил спутанные локоны. Убью. Потом.

— По договору мы обязаны сообщить о двукрылом… — начал было говорить князь Дорант.

Сьент его оборвал:

— Знаем. Но ты сказал, что с договором проблемы. Так подумаешь, одной больше, одной меньше.

— Но он же обезумел! Весь почернел, даже волосы, ты только посмотри на этот кошмар.

Посмотрели все. Дались им мои волосы.

Я злобно сверкнул огненными очами (вспышка отразилась во всех устремленных на меня зрачках) и оскалился:

— Ты лицемер, Дорант. Я тебе сразу не понравился. Тебе было жалко для меня меча Иллинира, а княжескую корону до сих пор не хочешь отдать. Ты никак не можешь решить, чего хочешь больше: моей смерти или моей жизни.

— Совсем невменяем, — кивнул старику Гончар.

— А тебе я нравлюсь, наставник, — я с ухмылкой поправил когтем взъерошенное перо в крыле. — Ты полюбил меня с первого взгляда, еще мертвого, в святилище. Ты за мной гонялся десять лет и три месяца, как старая дева за последним шансом, ночей не спал, думая обо мне! Правда, я хорошенький?

— А это как-то лечится? — спросил Ринхорт.

— Заржавеешь лечить, если прежде не вылечишь Щепку! — мой приговор. — Ты еще не оплатил долг перед ней.

Ринхорт растерянно глянул на Мариэт. Заплаканная девушка мотнула головой:

— Ни за что! Я к нему не притронусь! Никогда!

Ей я ничего не сказал. Поймаю — изнасилую молча. За измену.

Святой Кейен попытался подойти, но на него я нарычал, что тебе стая псов. Как же старец изумился! Знай наших. А то заладил — «да какой из него демон».

— А что говорится в договоре о двукрылых? — проклекотал Орлин, стараясь не смотреть мне в очи. Тоже грешки какие-то за душой прячет. Боится, что я припомню, как он бросал меня лететь камнем с заоблачной высоты. Насквозь всех вижу, предателей. Судить они меня тут собрались. Убивать. Ха!

— Я восстановил текст по памяти, — Дорант достал из кармана свиток и зачитал.

Из договора следовало, в частности, что Эстаарх и Линнерилл признают суверенитет Подлунного мира и соблюдают полное невмешательство в его дела до тех пор, пока на его территории не появится двукрылый какого-либо из высших миров.

С этого момента равновесие считается нарушенным, и мир, чьи интересы оказались ущемлены, имеет право наказать нарушителя смертью, а породивший и выпустивший его мир — по своим законам.

Подлунье обязуется блюсти равновесие между мирами, служить силам Света не более и не менее, нежели силам Тьмы, и наблюдать за Вратами, дабы никто из высших двукрылых не преступил границ.

Но если двукрылый будет порожден в граничном Подлунном мире, то это создание, а также допустивший его появление на свет человек или маг, подлежат смертной казни, а Подлунный мир становится ленной территорией мира, противоположного стороне сущности оного двукрылого. При оказании сопротивления договор считается нарушенным, и мир подлежит полной зачистке.

«А ведь меня тут не предусмотрено», — задумался я.

В голове слегка прояснилось, но в душе по-прежнему было все беспросветно.

— Как так? — воскликнул Ринхорт. — Из-за одного двукрылого — целый мир в рабство? Из-за одной ошибки, одной случайности? Так не бывает! Чем опасны для них двукрылые?

— Дела давние… — уклонился Дорант.

Я рявкнул, угрожающе растопырив перья:

— Ты знаешь! Ты говорил мне. Зачем ты идешь на прямой обман, дед? Да есть ли в тебе хоть капля крови Энеарелли?

Князь побледнел:

— Как ты смеешь, мальчишка!

Я не смел. Меня несло.

— Смею даже без короны. Не магическая вещь делает владыку владыкой, а он делает вещь магической. Так ведь, князь Дорант? Ты был хранителем короны Подлунья, но ты — просто человек, и ее магия тебе недоступна. Иначе Ионт не сумел бы захватить замок и взять тебя в плен. Не хочешь говорить, я скажу. Сумеречный владыка завещал корону первому же двукрылому, рожденному здесь, потому и договор таков, чтобы исключить его появление. Но и эти запреты им не помогли, — снова ухмыльнулся я, любуясь маленькими фиолетовыми молниями, пробежавшими по перьям мрака. Симпатичный такой эффект, линнери оценят.

— Не потому ли Гончары делали наших девушек бесплодными? — спросил кто-то догадливый.

Дарэйли в гневе — это что-то. Как еще зал уцелел, когда они все вспыхнули, выметнули крылья силы и нацелились на единственного присутствующего здесь слугу Эйне. А он — мой, этого врага я никому не отдам. Так и внушил всем, обнажив Иллинир и активировав печать на пальце, иначе не услышали бы.

— Не потому, — невозмутимо сказал Сьент, когда стих шум, и мой меч успокоился в ножнах. — Вы — наполовину искусственные создания, у вас не может быть детей, такова ваша природа. Но даже чисто теоретически — ваши дети не будут двукрылыми, так как смогут наследовать только одному из родителей. Двукрылыми в Подлунье могут быть только дети высших магов… и такой уникум, как наш принц-князь, а теперь еще и владыка мира Райтегор. Растешь слишком быстро, мальчик. Выше только бог.

Мальчика тоже не забыть ему припомнить.

— Ты слукавил, — заметил я.

Он скривился.

— Проницательный ты наш. Не повезло же нам с твоей сущностью, Райтэ. Да, я сказал не всю правду. Дети у вас могут быть, если изменить принципы существования Подлунья и равновесие сил в трех мирах. А это приведет к возобновлению изначальной катастрофы и гибели всех — и нас, и архетов, и линнери. Ваши дети не успеют родиться.

— Запугиваешь, Гончар?

— Если бы… — вздохнул он и знакомым жестом соединил подушечки пальцев, сложив ладони в круг. — Началом Подлунья стала катастрофа двух высших миров, где жили бессмертные маги, называвшие себя воинами Света и воинами Тьмы.

Зная ораторские способности Сьента, я уселся на стул, повернув его спинкой вперед, и облокотился, приготовившись к массовому гипнозу — любимая тактика линнери, когда им надо усмирить толпу разъяренных хъёрсов.

— Представьте два круга, — говорил жрец. — Эстаарх и Линнерилл соприкоснулись в одной точке, потом образовалась область пересечения, и она росла. В миры высших пришел ужас, которого они не знали никогда — их вселенные поглощали друг друга. И тогда боги этих миров решили: пусть поединок воинов Света и воинов Тьмы решит, чей мир останется, а чей канет в небытие. Но, придя к границе, маги увидели то, что боги, замкнутые в своих мирах, могли увидеть только их глазами: не выживет ничто. Это была зона абсолютного уничтожения, гибели материи и духа обоих миров. Не они поглощали друг друга, а нечто поглощало их.

— Пришел бог Несуществующего? — спросил кто-то.

Ответил паттер Кейен:

— Единый не может придти. Приходят к нему.

Притихший народ потребовал оставить проповедь на потом и рассказывать дальше, и Гончар продолжил:

— Воины Света и воины Тьмы впервые прекратили извечную вражду и стали искать способ выжить. Нужно было как-то раздвинуть Линнерилл и Эстаарх, но даже боги не сумели расцепить вселенные. От границ столкновения просачивалась в миры высших неизвестная сила, маги стали подвержены смерти, и солнца начали угасать. Тогда археты и линнери решили создать в зоне пересечения силу, которая отталкивала бы их миры друг от друга, и придумали магические механизмы противодействия поглощению. Но добились лишь того, что два сцепленных мира и дыра между ними уравновесились. Зона уничтожения перестала распространяться, маги начали укреплять ее границы подобно тому, как укрепляют овраги. Конечно, выглядело это иначе, но принцип тот же.

— Так вот почему наш мир такая гнусная дыра! Он и на самом деле — просто заштопанная иллюзиями дырка! — скривилась Анабель.

— Не иллюзиями, тут сложнее. Но ты отчасти права: всё, что видимо глазу, видится каждым по-своему, а, значит, не так, как есть на самом деле. Никто не способен видеть истинное лицо универсума. Но вернемся к изначальной трагедии нашего родного Сумеречного мира, — продолжил бывший иерарх сферы Логоса и вообще Верховный, не давая загипнотизированным кроликам отвлечься. — В итоге усилий высших, между Эстаархом и Линнериллом образовался некий полумир, и надо было дать сюда жизнь, чтобы бушующий здесь круговорот смерти не проникал в высшие миры, не тянул жизнь из них. Сюда сбрасывали живые формы, забракованные в иных мирах — вырождающиеся естественные или результат неудачных экспериментов. Как из оврагов иногда делают свалки, засыпая их отходами. Что касается разумных форм, то сюда ссылали и изгоняли преступников, больных и увечных из низших сословий. А иногда и высших, предварительно подвергнув ритуалу лишения магии. Это изначально тюрьма для презренных изгоев. В котле искаженного полумира вся эта свалка прессовалась, перемешивалась, изменялась подобно… — голос жреца дрогнул, упал до шепота, но он все-таки продолжил, опустив глаза, не смея поднять взгляда на бывших рабов, — подобно плоти эйнеры в Гончарном круге Эйне.

Гробовое молчание придавило его плечи — ни вздоха, ни шелеста одежд, у дарэйли даже сердца словно бы остановились. Все вспоминали своих матерей, небесных и земных.

Сьент вскинул глаза на меня, словно я тут самый крайний.

— И результат оказался более чем похвален, — сказал он так, словно отчитывался передо мной лично. — Сейчас все миры стабильны настолько, что археты и линнери то и дело спорят, кому из них мы должны принадлежать. Но катастрофа никуда не делась, она все еще длится. Вчера. Сейчас. Завтра. Каждый миг. Она лишь усмирена.

Все в потрясении пытались осознать сказанное. У меня не получалось. Не верилось как-то, что мы, можно сказать, живем в свалке, попавшей в око тайфуна. Слишком прекрасен мир Подлунья, особенно, в сравнении с Линнериллом. Вот где ежедневная катастрофа.

— Ее хорошо кормят, эту жуть, вот и усмирили, — добавил святой Кейен, не терявший времени: он штопал рукав сутаны, приняв помощь от дарэйли только в виде иглы с ниткой.

Сьент кивнул:

— Можно и так сказать. В Подлунье все через смерть. Не умрет одно — не родится другое. И те магические механизмы, что препятствуют поглощению, тоже нуждаются в непрерывной подпитке. Когда исчезла магия в людях, спасение нашли в дарэйли. Не умрет один близнец-дарэйли — не оживет сила второго. Оставшаяся часть духа эйнеры, то есть вы, укрепляет эту землю. Ушедшая — держит границы высших миров, чтобы они не сближались более, но и не расходились, иначе Подлунье исчезнет. Провалится в Небытие. Вот это и не нравится высшим, что мы не позволяем их вселенным разойтись. Они решили, что наш мир стал не лечением, а продолжением болезни. Но даже высшие ошибаются, и это показала последняя война, когда катастрофа возобновилась. Прожорливой бездне затыкает глотку наш такой прекрасный сейчас мир. Но он существует только через жертву.

Сьент замолчал, и мы тоже молчали. Может быть, каждый спросил у бога Сущего: стоят ли все три мира такой цены, какую люди, археты и линнери берут с нас, дарэйли?

Я хоронил мечту о лучшем из миров — Сьент убил ее и растоптал. Даже если мы найдем себе землю где-нибудь в Пустошах, отгородимся от людей и создадим рай — кто его унаследует? Я дал клятву мести Гончарам, а выполнить ее не смогу без того, чтобы не нарушить равновесие. А ведь Энеарелли — хранители равновесия.

Как же выйти из этого противоречия? Только если найти способ вернуть магию людям — Гончары тогда исчезнут. Но что будет с нами, оставшимися, если свой мир невозможен для дарэйли?

Мне показалось, я теряю цель и смысл, как Мариэт, к которой тоже прикоснулся лунный дьявол. И я встряхнулся. Ну, нет, отец тьмы. Меня ты так не достанешь. Это мне придется достать тебя еще раз.

Князь Дорант вывел нас из оцепенения:

— Уже светает. Подходит срок передачи договора Трех миров новому хранителю, а мы так и не решили, что делать с двукрылым. Высшие могут понять на церемонии, кто перед ними.

Ох, еще и это… Я сосредоточился на чистке перьев: мне показалось, что их роскошная тьма слегка потускнела, словно запылилась.

— Главное, близко их не подпускать, — Сьент устало потер переносицу. Глаза его покраснели от бессонницы, на щеки легли землистые тени. — Если они будут смотреть издали, есть возможность утаить истину. Все зависит от того, сумеет ли Райтегор держать себя в руках. Пока его сила нестабильна. С ведущим Гончаром ему было бы проще…

— Не дождешшшься! — зашипел я и направился к двери.

— Куда это ты собрался? — вскинулся Гончар. — А разрешения спросить у наставника? Наша клятва еще не разорвана.

— Пшш… — взъерошились перья. Я прищурился на жреца. — Ты же не с вершителя брал клятву послушника, а с дарэйли смерти, которого в наличии не оказалось.

— Не лукавь, не по карману, — ответный прищур холодноглазого противника.

— А мне надо ждать, когда вы вспомните, что меня надо убить? Я же темный двукрылый.

Грюнт вздрогнул и подобрался поближе, всем видом показывая, что будет защищать единственного племянника по материнской линии до последней капли крови.

Святой Кейен тихо улыбнулся:

— Что ты говоришь такое, Лостер? Темным двукрылым был Архатар. Светлым — родоначальник ваш Энеарелли. И оба обещали, что третий, последний, придет единым. Истинные-то крылья у тебя двухцветные, так ведь? А в договоре Трех миров речи нет о таком крылатом. Это сейчас след дьявольский тебя помутил, но, благодарение богу Единому, укрепила Его благодать твое светлое крылышко, выровнена сила-то.

Облик я держал только из гонора и хвастовства — давно уже схлынула тьма сумасшествия, но возвращать двухцветные перья не хотелось. И доспехи понравились. А вдруг, сменив оперенье, окажусь перед всеми голым? У Сьента второго плаща нет, а Мариэт не отдаст.

Мариэт… Простит ли она меня когда-нибудь? Я боялся на нее смотреть.

Дарэйли обрадованно встрепенулись, но Сьент оказался умнее:

— Не сработает лазейка, друг мой Кейен. Археты и линнери просто поделят наш мир пополам, чтобы никому из них не было обидно. И не надо надеяться, что никто из линнери не сунется к нам. Соглашение Райтегора с лунным дьяволом — это хорошо, но договор Трех первичен, и не все в Линнерилле поклоняются отцу тьмы. Божок, как всегда, слукавил, обещая удержать всех своих линнери, имея в виду только адептов Отца Тьмы, а Райтэ… Вершителю еще учиться и учиться.

Ненавижу. Он и мою победу отнял. А я был так горд собой… идиот! Почему я не вспомнил, что половина линнери поклоняется первородной Тьме?

— Замучаются делить, — фыркнул я, взявшись за массивную ручку двери. — У меня еще есть идеально беленький сюрприз для высших, и придется им решать: пополам поделить, или хапнуть все, а каждый захочет все. Но, что бы они не решили, я тут же сменю цвет.

— Неплохо. Но я повторяю вопрос: куда ты собрался? — Гончар поднялся, забыв о прижавшейся к нему девушке, сделал ко мне шаг.

— В Линнерилл, — огрызнулся я, хотя намеревался просто поспать. Я, в конце концов, устал. — Они много нам задолжали, хотя последняя шуточка с пустым пергаментом мне понравилась — символично.

А про себя подумал: зачем мне, по сути — наследнику трех корон, подписывать договор с самим собой?

— Ну-ну, — скептически хмыкнул Сьент. — Голову побереги — ты в ответе за всех, кто тебе присягнул. Ближайшие Врата в Лунный мир находятся аж в Озерной обители. А чтобы неповадно было, как наставник, я запрещаю тебе покидать пределы княжества.

Да как же, разбежался!

— Запрет отклонен, — ухмыльнулся я, порадовавшись, что о тайне замка Энеарелли жрец не осведомлен. — Ибо исходит не из насущной необходимости, а только лишь из свойственной инициатору запрета жажды власти и желания напакостить раздражающему его субъекту.

Сьент так и застыл. Святой Кейен тихо рассмеялся, с непередаваемым удовольствием разглядывая вытянутое лицо Гончара, который вроде как еще мой наставник, и я обязан его рабски слушаться. В теории. Если бы не был в данный момент демоном возмездия, в теории — ангелом воздаяния, а в целом — восстановителем равновесия. То есть, справедливости. Как же мне нравится моя сущность! Все-таки есть от нее какой-то толк.

— Ученик, — вкрадчиво сказал Сьент при всеобщем изумленном молчании, делая ко мне еще один осторожный шаг. — Пойми, я лишь не хочу, чтобы ты совершил очередную непоправимую глупость. Пока твои силы не структурированы, ты плохо себя контролируешь, точнее, совсем никак, в этом мы убедились. Тебе нельзя покидать наш мир. Не сейчас. Кроме того, ты — инициированый полностью двукрылый. Все наши Врата зачарованы так, что обратно они тебя уже не впустят. На этот раз линнери тебя убьют, и будут в своем праве.

Фразу насчет линнери я пропустил мимо ушей — не актуально. А вот насчет Врат жрец не прав — не все. Но я, конечно, промолчал насчет особых Врат замка, связавших три короны. У Доранта тоже ни единый мускул не дрогнул.

Черный рыцарь металла не преминул выразить всеобщее мнение:

— Гончар прав, Райтэ… Твой побег будет предательством по отношению к нам, твоим вассалам. Мы не можем приказывать сюзерену, но совесть-то у тебя есть? По крайней мере, сделай сначала то, что должен!

— Создание рая не в моей компетенции, — отмахнулся я от всех долгов.

— Зато в твоих силах не допустить здесь вторжения ада, — это снова премудрый Сьент. — Ты хотя бы представляешь последствия того факта, что ты обезглавил Восточный Сферикал, оставив нетронутым Западный? Ты, как блюститель равновесия, не ощущаешь разве, насколько искажены сейчас все сферы бытия Подлунья и накренилась чаша весов? Наши лазутчики доносят, что Запад, воодушевленный нашей слабостью, собирает армаду и готовится к вторжению на материк. И в первую очередь они посетят Закатное море. Не только из-за его стратегического расположения и удобных бухт. Западных слуг Эйне, как и нас, как и Ионта когда-то, тоже очень интересуют тайны древнего замка Энеарелли.

Я прошелся взглядом по угрюмым лицам (и клыкастым мордам) вассалов. Не признаваться же сейчас, что пошутил насчет Линнерилла. Хотя… было б здорово похитить у них подлинник договора Трех. Я бы смог, если короны связаны. Никто лучше меня не знает, где он спрятан. Я им заинтересовался незадолго до бегства, хотел почитать, но не успел. Иллира ни за что не найдет. Ох, и повеселимся!

Однако, от меня ждут ответа.

— Это здорово, Гончар, что твои соперники и мои враги сами припрутся, не надо будет мне тащиться через море-океан за их Верховным. А дома и стены помогают, да еще такие, — я с уважением оглядел суровый, ничем не прикрытый камень массивных стен. — Только когда еще это произойдет? Между прочим, пока мы тут препираемся, время выходит. Дед, если ты не передумал объявить меня хранителем, новый свиток давай, мне его еще наизусть выучить надо.

Князь Дорант, тщетно пряча улыбку, протянул мне свиток с восстановленным текстом договора Трех миров.

— Держи, внук.

Сьент, нахмурившись, потер переносицу:

— Кстати, князь, — вперился его тяжелый взгляд в Доранта. — Каким образом происходит засвидетельствование прав нового хранителя перед высшими? Все летописи странным образом умалчивают о столь важной церемонии.

— Вот и мне интересно, — хитро улыбнувшись, поддакнул святой Кейен.

Я напрягся, но дед не оплошал, при этом не соврав ни словом, но и не открыв правды:

— То остатки древнейшей магии, что весь этот замок еще держит. Я не маг и в ней не разбираюсь.

— Но ты проходил через этот ритуал, — напомнил въедливый Гончар.

— Конечно. Но в памяти не остается почти ничего. Думаю, основатели ритуала о том позаботились.

— Ну, а где всё это происходит? — упорствовал Сьент.

— Зарницы в хранилище подземном помните? И песочек после оных оставшийся?

Оба жреца — Эйне и Единого — согласно кивнули.

— Вот там, в подземелье, и закрываем нового хранителя со свитком. Одного, — пояснил Дорант и даже сочувственно вздохнул. Никогда не заподозрил бы деда в комедиантстве. — Ежели небесные силы признают его право, то выйдет живым. Ежели нет, то останется от бедолаги только свиток, на горстке пепла лежащий. Обязанность хранителя возвращается к предыдущему, и он снова должен искать преемника.

— А если бы ты погиб на том поле? Что тогда? — не поверил дотошный Сьент. — Дело-то межмировой важности.

— Но я жив, — пожал старый князь широкими плечами. — За пять тысяч лет ни разу не случалось прерваться цепочке. Ни разу. Всегда передаем свиток из рук в руки, живой — живому. Сам подумай, какая магия была вложена в создание такого документа и в печати на нем. Вон, даже бог не смог полностью изничтожить. И высшие уж всяко предусмотрели хрупкость и недолговечность низших хранителей. Но даже если случилось бы прерваться… я успел передать Райтэгору княжескую печать и меч Иллинир, а рыцарю Ольхану — поручение отвести наследника в хранилище. Остальное решили бы боги, магия свитка и высшие силы.

Сьент кивнул, нехотя принимая объяснение. А вот Кейен выглядел вполне удовлетворенным. Даже забыл о недоштопанной сутане и поднялся, намереваясь покинуть помещение. Но я стоял на пути всех, загораживая выход, как черная крылатая скала.

— Дед, а ты больше ничего не хочешь мне передать? — прищурился я. — Не по чести мне с непокрытой головой высоких гостей встречать, будто я челядь какая.

Когда Дорант тут же вытащил из-за пазухи княжескую корону, я ему все простил. А дед-то, похоже, готовился передать мне ее даже на бегу. Как я был наивным простачком, так и остался, никакие крылья ума не дали.

Старик, пропустив между пальцев полосу испещренного рунами металла, будто бы задумался, и о ждущих Вратах забыл. А они ждали, я чувствовал. Слышал зов.

— Хоть сейчас, Райте, хоть сейчас. Но вот в чем дело… Как хранитель равновесия, князь не может быть одновременно послушником у Гончара и носить эту корону. Даже я все эти годы, пока был неофитом Эйне, не смел к ней прикоснуться.

Сьент зло и шумно выдохнул воздух через ноздри, что тебе дракон. А злопамятный Ринхорт не преминул добавить ему еще одну пощечину:

— Могу напомнить: у вероломного Гончара, не выполнившего клятву, которую давал мне.

Кейен, опять примостившийся на стульчике, заинтересованно подался вперед:

— Это которую же по счету?

Сьент, застывший в двух шагах от меня, зло сощурил глаза, оглянулся на зал.

— Я всегда выполняю клятвы, Кейен, уж ты-то мог бы знать.

Ох, как же ему не хотелось терять власть надо мной! Хоть такую, призрачную. До зубовного скрежета не хотелось, до стиснутых жадных ладоней.

— Выполняешь. Когда-нибудь, — ехидно уточнил святой. — Вопрос во времени: когда изволишь? Нет у нас десяти лет в запасе. Нет и часа. Нешто не можешь обойтись без насилия? Отпусти мальчика. Захочет учиться — будет. Не захочет — жизнь научит. Тут все свидетели вашего договора собраны, окромя меча да кругляшки твоей жреческой. Только зачем тебе мертвая материя в свидетелях, когда клялись живые живым?

Сьент досадливо поморщился, махнул рукой:

— Да свободен он. Отпускаю тебя, Райтэ. Теперь проситься будешь в ученики — еще подумаю, взять ли.

Мои демоны-мстители только этого момента и ждали: тут же взвились всякие там тигры. А ведь я им сто раз запрещал!

— Стоять! — гаркнул, взметнув крылья грозовой тучей и отсекая своего врага от моих ретивых вассалов. — Пасти захлопнули, когти втянули, мечи вложили в ножны, крыло силы прибрали. Все! — я обвел грозным взглядом готовую к атаке толпу. — Сьент тут гость. Мой и моего деда. А потому — неприкосновенен. Так ведь, дед?

Дорант погасил кровожадный блеск в глазах и нехотя кивнул.

— Так. В пределах княжества, — тут же уточнил он со зловещей усмешкой.

Мариэт возмущенно пискнула, а я только сейчас сообразил, что теперь никакой отговорки в виде злого наставника у меня нет и, если она вспомнит о моем предложении стать даэрлинами, то придется срочно сделать какую-нибудь гадость. Потому что проклятие Лунной королевы всё ещё не снято, и повторения приступа безумия мне совсем не хочется.

В результате на синеглазую земную копию лунной заразы даже не смотрел. Пусть считает меня сволочью и злодеем, не привыкать. Злодей и есть.

Между тем, Дорант, забыв о Гончаре, поднял корону на вытянутых руках:

— Пора, внук. Наконец-то она дождалась тебя, Райтегор, двукрылый потомок Энеарелли Сумеречного! Прими завещанное, храни мир и правь справедливо.

Церемония коронации заняла ровно одну минуту: старый князь, пробормотав пару слов торжественным тоном, нахлобучил на меня атрибут власти и ободряюще хлопнул по плечу, мол, владей на здоровье. Пока я привыкал к тяжести груза, а груз приспосабливался ко мне, утягиваясь по диаметру, дарэйли трижды проорали «Ура!», побряцали оружием, изобразив салют.

И никаких помутнений разума от счастья обладания короной Сумеречного мира или иных возвышенных чувств я не испытал. Какая разница, какое украшение у меня на голове? Если не удастся замаскировать двукрылого и обвести высших вокруг пальца с договором, то мне и голову недолго носить осталось.