Глава 8

Сьент ругал себя последними словами: надо же было поддаться азарту и не послушать совета благого Кейена! Старик никогда просто так ничего не советует. И что теперь? До замка еще далеко, а коня Гончар лишился.

И кого испугался жеребец среди бела дня? Почему вдруг взвился и понес, не разбирая дороги? Да так, что угодил в волчью яму. Сам Гончар еле успел выдернуть сапоги из стремян и схватиться за ветку над головой, только потому и уцелел. А вот несчастный конь, распоротый заостренными бревнами на дне ямы, вскоре издох.

Ханна примчалась на смертный крик коня и, увидев уцелевшего Сьента, стоявшего над ямой, бросилась к нему, повисла на шее — рыдающая, перепуганная.

— Вы живы, сьерр! Вы не ранены? Слава Единому!

А на одной лошади с Ханной далеко не уедешь, и Сьент попрощался с мыслью добраться до замка к ночи. Пришлось искать ночлег. Глупая задержка.

Но беда не ходит одна. Как назло, несчастье с жеребцом случилось поблизости от деревушки, где находилась часовня святого Хольега с его нетленными мощами. Сначала Сьент увидел в этом обстоятельстве знак бога Эйне своему слуге. Не зря же Гончар сразу глаз положил на это местечко.

Путники выехали к жилью, когда совсем стемнело, и светили только звезды. Ночи новолуния — не самые лучшие для возвращения Потерянных, даже если точно уверен в их сущности. Да и Сьенту хотелось наутро прийти в замок не обремененным рабами, ни старыми, ни новыми. Ни к чему дразнить вассалов Райтегора, да и его самого.

Но можно поднять Потерянного, поручить задачу и отправить в Сферикал.

Потому, договорившись с хозяином одной избы о ночлеге, Сьент оставил там Ханну, а сам отправился к часовне якобы на молебен. Никто же не догадается, что он — Гончар: знака на нем нет, одежда простая.

У двери часовни лежал серый пес. Тот самый. И очень дружелюбно скалился.

— Серко, пропустил бы ты меня, а? — жрец присел на корточки, почесал подставленную песью голову.

Обласканный вильнул хвостом, но не поднялся. Наоборот, вжался в дверную створку с таким видом, что, мол, сдохну, а не пущу. И, едва Гончар двинулся в обход часовни, намереваясь влезть в узкое окно, завыл так, что откликнулось все собачье братство в окрестностях, и о тайном проникновении к святым мощам можно было уже не мечтать.

Сьент, вздохнув, отправился на ночлег в приютивший их дом, решив попытать счастья на следующий вечер. Подумаешь, задержится еще на сутки. Но указание бога Сущего однозначно, игнорировать свое чудесное спасение — себе дороже.

* * *

На следующий день Сьент словно забыл о замке. Ханна с утра изнывала от нетерпения, а Гончар, прикорнув до обеда на сеновале, полдня потом собирал местные слухи о Лунном князе.

Вечером он погрузился в медитацию, готовясь к ночным подвигам.

Ночью серый пес снова был на страже у часовни и завыл, едва Сьент появился. История повторилась, да еще и вся деревня поднялась на вой, похватав вилы и осиновые колья: решили, что по окрестностям шляется упырь, о котором только и было слухов. В часовню набились бабы с детьми, устроили молебен.

Гончар проник туда вместе со всеми, даже приложился к раке с мощами и понял, что его друг Кейен будет очень расстроен. Все-таки святой Хольег оказался Потерянным. Вот только кем? Его сущность Сьент не смог узнать, даже сферу не рискнул определять при таком скоплении народа.

Плюнув, Гончар отправился на сельское кладбище — вдруг еще повезет.

Он обходил могилы, погрузившись в медитацию и насторожив себя, как мышеловку, поисковой методикой, которую для простоты называли заклинанием, хотя к магии этот внутренний зов имел такое же отношение, как магнит, притягивающий железо. А чтобы в ментальную «мышеловку» не вломился «слон», то есть, ближайшие дарэйли из замка Энеарелли, Сьент применил фильтры и будто оглох к окружающей действительности, реагируя только на тишайшее эхо в душе.

Но ему не везло катастрофически. Через час стало ясно, что на сельском погосте покоятся только честные останки. Не брезжило ни следа, кроме слабого, на грани осязаемости отклика от часовни: запертый дух застонал, сквозь оцепенелый сон услышав зов Гончара.

Что ж, если больше ничего не отыщется, придется устранить пса и заняться святым Хольегом, — решил Сьент. Уж с Кейеном он потом как-нибудь помирится.

Прогулка едва не стоила ему жизни. Из медитативной сосредоточенности его вырвал шум и крики: на кладбище двигалась реденькая толпа людей с факелами, сопровождавшая отряд всадников в рыцарских доспехах.

Впереди бежали собаки, и Сьент, уже нырнувший в колючие густые кусты боярышника, выругался про себя, заметив их явного вожака — бесхвостого Серко. К его удивлению, серый пес, уверенно шедший по следу, остановился, повернул голову к кустам, скрывавшим Гончара, коротко взлаял (с ехидными нотками, можно было поклясться) и так же уверенно увел погоню в сторону.

Сьент облегченно вздохнул: среди вооруженных всадников он узнал седого князя Доранта. Подождав, когда шум утихнет, он выбрался из зарослей, к своей досаде все-таки разодрав одежду в клочья, и направился в противоположную погоне сторону — в наиболее древнюю часть захоронений, которую любой другой принял бы за обычный лес.

В густой чащобе не сохранилось ни следа могил — ни памятников, ни оград, и вряд ли о них помнили сами жители деревушки, столетиями лепившейся поблизости от замка. Но жрец, прикоснувшийся к тайнам сферы Первоначала и когда-то пробудивший дарэйли жизни, ощущал здесь темное дыхание смерти. Кто-то был убит здесь совсем недавно и спрятан. Человек. Но вот его убийца… не имел отношения к людям.

Через минуту жрец понял, что идет целенаправленно, удаляясь и от деревушки, и от часовни, как мотылек слепо летит на едва брезжащий свет. Но то, что привлекло Гончара, вряд ли можно назвать светом: Сьент почувствовал внезапно вспыхнувшую черную искру чужой ненависти и ненасытной жажды.

Взяв направление, он заторопился, но медитативной погруженности не терял, в результате спотыкался поминутно о полугнилые стволы, затянутые мхом, проваливался в ямины, скрытые прелой листвой, и не замечал, что давно уже не одинок в пути.

Так он шел до рассвета.

Когда Гончар, поскользнувшись, скатился в глубокий овраг и тщетно попытался выбраться по размытому дождями крутому склону, к нему протянулась рука в железной перчатке.

— Помочь, Верховный?

Сьент ухватился, и его выдернули, как пробку. Медитация была нарушена. Впрочем, было уже не до нее: спасителем оказался Ринхорт. Еще десятка три дарэйли замерли поодаль.

— Спасибо за помощь, — невозмутимо поблагодарил Гончар. — Что находится там?

Он показал направление, где чувствовал угасающее эхо чужой сущности.

— Замок Энеарелли, — ответил дарэйли железа. — Но тебе лучше туда не соваться. Князь Дорант собирается прикопать тебя где-нибудь поблизости за то, что ты сделал с его внуком.

— Зачем же ты меня вытащил? — усмехнулся Гончар, не увидевший поблизости ни князя, ни его рыцарей. — Удобнее было бы прикапывать, яма готова.

— Видишь ли, жрец, я не хочу, чтобы какой-то человек лишил меня удовольствия расправиться с тобой лично… когда настанет срок. И мне пришлось следить за князем, чтобы он тебя случайно не перехватил и не убил при встрече.

Сьент перебил его, поморщившись:

— Ринхорт, все это очень трогательно, но извини, мне не до тебя. Там, в направлении замка, я почувствовал поисковым амулетом небывалую и очень голодную мерзость, возможно, из сферы Первоначала. И эта темная тварь не под властью жреца. И это не Райтегор, прикосновение его сущности я помню. К вашему отряду никто не добавился из Потерянных за это время?

— Нет, — взгляд Ринхорда стал задумчивым.

Дарэйли встревожено переглянулись.

— Уж не эту ли тварь мы ищем три месяца, Ринхорт? — спросила Луана.

* * *

Хнычущего Грюнта нашла в том же чулане его нянька, миловидная дородная женщина по имени Пафелия. При виде ее пышных телес и грозно сведенных бровей уродливый богатырь с умом младенца панически заметался по комнатушке, подвывая от ужаса.

— Вот ты где от меня прячешься, гаденыш! — уперла она руки в бока, встав скалой, загородившей дверь. — Боишься? Чего скулишь-то?

— Кусю оби-и-и-дели! — пожаловался Грюнт.

— Какую еще кусю? Ты себя пожалей, дурак! Я тебе что говорила, забыл? Я тебя знаешь как отшлепаю по яйцам твоим недоношенным? Знаешь! Что ты должен был сделать?

Грюнт перестал всхлипывать, сосредоточенно свел рыжие брови, зашевелил губами, непонимающе уставившись в недовольное лицо женщины. Она наклонилась, ухватила его за ухо и зашептала:

— Я приказала тебе, недоносок, поиграть с твоим новоявленным племянничком в лабиринте. А ты что?

— Я поиглал! Пусти, бо-бо!

— Поиграл он! — женщина, выпустив его ухо, прошипела в лицо. — Ты должен был раздавить его, как ты давишь крыс. Ты должен стать правящим князем, а не какой-то мальчишка, свалился же он на нашу голову. Ты наследник по праву. Я княгиней хочу быть и буду! Зря, что ли, я тебе, уроду, пять лет сопли подтираю? Понял? Да где тебе, дурак! Все еще титьку сосешь, позорник. Только на это и способен.

— Ням-ням, — оживился безумец и потянулся к огромному, как вымя, женскому бюсту, но, получив мощный шлепок по рукам, снова захныкал.

— Нет уж, урод. Довольно с меня. Кормить я тебя буду тогда, когда ты племянника своего порешишь. А пока сиди голодным. Пусть старуха сама выродка своего кормит. И вообще, отныне я тебе уже жена, а не кормилица. Дай сюда руку.

Обиженный Грюнт еще дул на ушибленную конечность, и гладил ее, как котенка, нежно над ней воркуя. Пафелия вытащила из лифа свернутый в рулон пергамент, помахала перед носом дурачка.

— Видишь это, обезьяна лысая? Это наш с тобой брачный договор, уже освидетельственный и освященный преблагим паттером. Мы с тобой сегодня ночью во фрагфуртском храме поженились, к твоему сведению. Да ладно, все равно не поймешь. Знаешь, сколько я заплатила? Все сбережения отдала. Тебе и не снилось столько золота, — развернув свиток, женщина полюбовалась на печать храма, подписи купленных свидетелей и преблагого паттера — ее любовника и вдохновителя плана. — Полгода на всенощные ходила, чтобы благословение нам дали, молилась, как проклятая. Руку давай, говорю, пока я из тебя последние мозги не вышибла! Надо отпечаток пальца поставить.

Перехватив массивную волосатую ладонь Грюнта, женщина вытащила чернильницу, обмакнула в нее палец дурачка, обтерла фартуком излишки чернил и прижала палец к пергаменту.

— Вот теперь все, — она подула на документ, чтобы отпечаток не размазался, свернула свиток и спрятала в лиф. — Теперь княжество у нас с паттером вот тут. И пусть попробует кто оспорить. Всем расскажу, какая бесовщина тут творится. До Всеблаженнейшего дойду!

— Ням-ням! — Грюнт, проследив жест, уставился на ее бюст.

— Слушайся меня, дурак, и получишь ням-ням. Осталось мальчишку прикончить. Княгиню можно уже не считать, скоро эта мегера сама сдохнет, а старый князь уже отрекся перед свидетелями. И кто остается? Ты, мое золотце вонючее, ты. И я, твоя законная жена. И твой преблагой опекун. Ах, какой же он добрый и сердечный мужчина! — толстуха облизнула губы, и глаза ее маслянисто заблестели.

— И Куся! — радостно закивал Грюнт, показывая испачканным в чернилах пальцем за ее спину. — Велнулась! Моя иглушечка!

— Какая еще куся, идиот? — колыхнув телесами, нянька обернулась.

Сзади никого не было. Но сердце толстухи отчего-то захолонуло, а в глазах потемнело.

— Поиглаем, Куся?! — сквозь звон в ушах она услышала счастливый писк дурачка. — Няня Глюнту ням-ням не дает! Кусь ее! Кусь!