Глава 9

Я проснулся от ощущения неудобства и тяжести. Мариэт свернулась рядом клубочком, а ее голова доверчиво покоилась на моем плече. Спали мы в одежде, невинно, как смертельно уставшие ангелы. Стараясь не шевелиться, я разглядывал ее высокий округлый лоб, тонкий прямой нос, изгиб чуть приоткрытых в улыбке влажных губ. Черт!

Смотреть надо в потолок. Что я и делал минут пять, успокаиваясь. Но глаз упорно, как стрелка компаса, поворачивался взглянуть на сплошное искушение рыцарскому кодексу.

А никуда я ее не отпущу, вот.

Я за нее дрался с дохлыми крысами, вырвал ее из лап безумного маньяка. Она — моя военная добыча. А как поступают с добычей? Что-то опять мысли не в ту сторону свернули. Я осторожно освободил руку — недовольная морщинка прочертила лоб девушки и тут же разгладилась — и перебрался в кресло. Отсюда лучше видно безукоризненную линию бедер, трогательные тонкие лодыжки и нежные розовые ступни.

Неизвестно, сколько суток я бы предавался блаженному созерцанию, лелея в себе чувство прекрасного, но в дверь громко постучали. Они что, не знают, что днем их сюзерен всегда без сознания валяется?! Они мне ее разбудят!

Я на цыпочках рванул к двери как был, босиком и без рубахи, осторожно приоткрыл створку и, не дав тигриной морде сунуться внутрь, выпихнул визитера, выскользнул сам, и встал, прижавшись к двери спиной и скрестив на груди руки. И тут же узрел перед носом огромные когти, каждый с добрый кинжал.

— Какого черта, Граднир? — спросил я хриплым шепотом. — Что случилось?

Тигрище отшатнулся, втянув когти, с подозрением прищурился. Ну, голос у меня, может, сел. В лабиринте простудиться — раз плюнуть. Сквозняки в замке, опять же, страшные, и холод еще не зимний, но уже пробирает.

— Эммм… — тигрище просверлил дверь взглядом поверх моего плеча. Пошевелил носом. И, понизив голос, тщетно пытаясь шептать по примеру сюзерена, доложил. — Ничего не случилось, ваша темная светлость. Уже ничего и никого. Ну, тогда я пошел.

Унюхал, зараза полосатая.

— Стоять! Кому скажешь…

Желтый глаз скосился:

— Всем. Нашлась пропажа, и хорошо. А то, понимаешь, потеря за потерей вторые сутки… И как я того ублю… эммм… гаденыша лысого упустил? Ведь я от его двери не отходил! Веришь?

— Внутри стен он ходит. Я схему нарисую, потайные ходы запомнить надо всем дарэйли. И нижний лабиринт исследовать, но не по одиночке: там какая-то дрянь прячется. И мне нужен кто-нибудь каменный — лишние щели в стенах закрыть.

— Он с Ринхортом ушел. Еще не вернулись.

Скрывают они что-то от меня, чует сердце. Докопаться бы и к ногтю прижать. Не нравится мне, когда вассалы без моего ведома охоты устраивают. Ладно, это потом.

— Тогда сегодня же всех надо переселить в другие помещения, Граднир. Я подберу подходящие.

— Смотрю, ты на удивление полон сил, князь, — снова прищурился полосатый.

Действительно, я ощущал себя не просто отдохнувшим, а заново рожденным. Чистым до хруста, как морозный воздух ясным солнечным днем.

— Хватит дать тебе по любопытному носу.

Но я дал лишь несколько распоряжений.

Уходя, Граднир поинтересовался этак невинно:

— А ты в зеркало давно смотрелся, ваша темная светлость?

Проводив его мрачным взглядом, я попросил меч у стоявшего на страже дарэйли, отошел под падающий из бойницы солнечный сноп и посмотрелся в отполированное до блеска лезвие. Рожа перекошенная, разумеется, и явно не моя: у меня волосы вроде как черные были от рождения, а тут — уже не пара прядей, а пол-головы стало непонятного светло-желтого цвета.

— Мне кажется, или у меня что-то с головой? — пробормотал я.

Страж — на диво угрюмый дарэйли круга форм, бывший раб Сьента Парк — немедленно озаботился:

— Внутри или снаружи?

— Везде. С чего бы мне так поседеть всего за ночь? От вида крысиного кадавра? Какой же я впечатлительный!

— Не думаю, что это седина. Просто волосы стали цвета лунного серебра: у него уникальные отражательные свойства. Может, ты просто линяешь, принц?

— Что-о?!

— Осень все-таки, — невозмутимо продолжил наглец, — самая пора. Граднир, к примеру, уже полинял. А в твоей сущности есть аспекты сферы Существ: по логике вещей, смерть имеет прямое отношение к живым существам. Мертвые не умирают.

— А тебе не кажется, что Сьент ошибся, и круг смерти сферы Первоначала — лишь одна из составляющих моей сущности?

Иначе Мариэт не смогла бы меня лечить, вообще не прикоснулась бы. Но этого я не сказал. Люблю, когда у зазнаек из сферы Логоса, с их несмываемой печатью мудрости на челе, становятся квадратные глаза — в самый раз для круга форм.

Мариэт даже не шевельнулась, когда я вернулся и, усевшись в кресло с листом пергамента, пером и чернильницей, набросал планы тех частей верхнего и нижнего лабиринтов, какие успел узнать.

Она спала, пока я шастал внутри стен замка, решив не дожидаться деда и Ринхорта и дополнить схему лабиринтов. И помещения подобрать для нас такие, куда вели только самые тайные ходы, а лучше совсем без них.

Она только вздохнула, когда я, умаявшись, забрался на ложе и уснул, обняв ее горячее тело и положив ее голову на свое плечо. Лунная королева никогда не позволяла мне оставаться у нее на всю ночь.

Мариэт не открыла глаз даже утром, когда я, плюнув на слухи — все равно не утаить от однокрылых — провел совет с оставшимися в замке дарэйли прямо в опочивальне.

Вопросов, на которые никто из нас не мог ответить, была куча: почему замок уцелел в войне Трех миров при таком соседстве с Вратами, и почему о них не знают Гончары? Как обезопасить себя от провокаций людей, не покалечив никого из них? Нужно было собирать большой совет, когда вернется Ринхорт. Нельзя ждать, когда нарыв лопнет сам. Такое полезет…

И до кучи: кто управлял кадавром, раз Грюнт оказался в самом деле слабоумным? Какое чудо оживило мертвых крыс, если магии в Подлунном мире нет?

— Ну, скажем, смотря что считать магией, — заметил на последний вопрос огненный Арр. — Разве мы, дарэйли, не воплощенная, в полном смысле этого слова, магия?

— Это мы. А там — дохлые крысы.

— Может, Мариэт сама их случайно оживила? — покосился Арр на задернутый полог балдахина. — С ней постоянно случаются какие-нибудь конфузы. Ей и это дубовое ложе оживить ничего не стоит. Пальчики-то шаловливые, а перчатки она ненавидит, все снять норовит. Однажды мы так и проснулись — все на ветках дуба, как птицы. Как еще шеи не свернули.

Я срочно заглянул за полог — не стащила ли она с себя перчатки. Мариэт лежала под покрывалом, свернувшись клубочком и спрятав руки под завесой волос, так что ничего разглядеть не получилось.

— Она была в перчатках, кажется, — я опустил полог. — Кстати, не слишком долго она спит?

— Не слишком, — успокоил Арр. — Бывало, и дольше восстанавливалась.

— А крыс она тоже сама на себя натравила? И кадавра слепила?

— Его следы ведут из комнат Грюнта, — сказал Граднир. — Может быть, заговора против тебя и нет, принц-не-принц? Твоему дяде мог помогать кадавр.

— Ты видел Грюнта. Он не способен ни на заговоры, ни на некромантию, а кадавр тем более. Кто мог создать подобное?

— Таким не занимались даже Гончары, хотя… — тут Граднир выразительно на меня покосился, — лишь с тех пор, как запрещено призывать в Подлунный мир сущность смерти. Райтэ, я следил за чуланом, где ты оставил Грюнта. Утром туда пришла женщина из прислуги. Проследить за ней?

— Проследи и доложи, но главное — мой дядя. Надо понять, кто им манипулирует.

Я оглядел шестерых дарэйли. Нахохлившийся Орлин почему-то помалкивал, словно дремал с открытыми немигающими глазами. Арр и Парк сидели на полу, скрестив ноги, но мысли обоих где-то витали, судя по отсутствующим взглядам. Дарэйли воздуха Хендар откровенно зевал. Когда они успели так устать?

А вот я на удивление всё еще полон сил, хотя день на дворе. И они не уменьшаются, наоборот. Похоже, Сьент совсем рядом. Или Мариэт мне все силы отдала?

— Идите уж, стражнички, — проворчал я. — Троим — отдыхать не меньше часа. Это приказ. Такое ощущение, что тот клятый упырь ночью всех вас перекусал.

Они разбрелись. И только тогда до меня дошло, что Ринхорт оставил в замке всех четверых бывших рабов Верховного, последовавших с нами от Озерной обители. Почему? Уж не потому ли, что главной целью Доранта и Ринхорта был совсем не упырь? Вот демоны!

Я метнулся к двери.

У покоев околачивался только дарэйли воздуха в качестве стражи.

— Хендар, сообщи Орлину, чтобы разыскал Ринхорта и передал ему: если хоть волос упадет с головы Сьента, это будет расценено как предательство интересов сюзерена.

Он ухмыльнулся.

— Говорил я им, что все равно догадаешься… Излишне гонца посылать. Ринхорт потому и отправился с Дорантом, чтобы старика придержать, если тот Сьента перехватит. Доставит он твоего врага в целости, не волнуйся.

Слегка успокоившись, я вернулся в покои. Проверил еще раз, как там Мариэт (даже не пошевелилась, когда я осторожно убрал волосы с ее лица). Солнечные лучи, пробивавшиеся в щели ставен, висели огромными веерами, играли на позолоченной резьбе мебели, отражались от настенного зеркала, придавая спальне вид сказочных чертогов. Но от солнца никакой рези в глазах не чувствовалось, не хотелось спрятаться, заползти под покрывало и накрыться с головой. Спина только дико чесалась.

И ощутимо потряхивало. Я не мог понять, по какому поводу мандраж? Словно я падал в бездну. Чувствовал-то я себя прекрасно, обновленным, полным энергии. И рана на спине совсем затянулась и жутко свербела.

Я поскреб под лопатками ножнами Иллинира и начал напяливать княжеское облачение, чуть менее громоздкое, чем парадное платье.

Надо допросить Ольхана.

Старый военачальник казался не способным на предательство. Скорее, именно он сдерживает недовольство подчиненных: его авторитет воина, преданного династии Энеарелли, был на высоте. Как о многом он не докладывает мне, а по-прежнему идет к княгине или Доранту?

О Вратах так никто и не доложил. Даже дед о них умолчал. Почему? Не потому ли, что я отдал себя на десять лет в послушничество Сьенту, и мне не захотели доверить родовую тайну? Но князь сам был неофитом Гончаров. Значит, причина молчания не в этом.

Я спохватился, что, задумавшись, натянул нижнюю рубаху на левую сторону. Стащил. Руки попали в столб света, и душа ушла в пятки: вся кожа от кончиков пальце до плеч потрескалась, как земля в засуху, и блестела на солнце подобно солончакам.

На груди и животе творилось то же самое, и зуд был такой, что хотелось окунуться в ледяную воду или забраться в костер. Что за дьявольщина? Пока я таращился и скреб себя ногтями, кожа разгладилась, как ни в чем не бывало. Остались только алые полосы от ногтей. Померещилось?

И тут меня скрутила судорога, бросила на пол.

Гнуло и ломало так, что я испугался разбудить Мариэт. Вцепился зубами в кожаные ножны Иллинира, чтобы не заорать, но через несколько мгновений меня отпустило.

Встав на четвереньки, отдышался. Пот лил ручьем, падая крупными каплями. Чпок. Чпок. До звона в ушах. Я утерся лохмотьями (когда успел порвать?) рубахи.

Вытащил из ножен Иллинир: если я становлюсь чудовищем, то хранитель династии такого не потерпит, на него вся надежда. Провел ладонью по лезвию. На клинке вспыхнул прихотливый, завораживающий узор, и меч словно исчез. Лезвие казалось кружевным, сплетенным из ослепительных нитей света. Но через миг мне показалось, что, наоборот, оно создано из паутины непроницаемого мрака. Я с трудом оторвал взгляд.

А потом стало легко, так легко, словно меня накачали воздухом и пустили в облака.

Сила вернулась. И какая! В два, нет, в сто раз больше, чем было до того, как Гончар срезал мое крыло ритуальным ножом.

Она переполняла сердце, пела в каждой капле крови, расправлялась в каждой мышце, расчищая себе путь, как вода, хлынувшая из прорванной плотины. Я тихонько засмеялся.

Я — не лунный дьявол. Это я понял совершенно точно.

Я не мог быть им.

Не мог, потому что… существовало два меня.

«Так ведь, брат?» — обратился я к самому себе.

«Так, брат», — ответил я себе с улыбкой идиота на роже, отражавшейся в зеркале на стене.

Меня накрыло воспоминание о бегстве из святилища во дворце Нертаиля и о том, что ему предшествовало. Тогда все произошло слишком быстро. Мгновенно. Смерть брата, смерть матери. Или наоборот? Две вспышки: света и тьмы. Между ними был взмах ножа, вырванного из груди брата. Я не дал Ионту завершить заклинание. Может быть, потому душа убитого Дьята и вошла в единственный «неразбитый сосуд», остававшийся в святилище — в меня. И мы вдвоем разорвали круг заклинаний, смогли выйти. Я ничего не успел осознать, понять, кроме отчаянного: «Я хочу жить! Дай мне жить, брат!» А потом — Тьма Лабиринта. И Линнерилл.

Гончары не могли предусмотреть такого поворота: сущность эйнеры воссоединилась в одном «сосуде».

Мы снова нераздельны, едины, как была едина наша мать, эйнера — сущность, давшая нам душу, сущность, разорванная жрецом и вошедшая в сыновей. Разделенная на две стороны. Человек иначе не может, он существует между двумя полюсами: свет и тьма, добро и зло, черное и белое. Ангел-хранитель и демон-искуситель.

А я теперь кто?

Взгляд уперся в клинок Иллинира, сплетенный из светлых и темных полос. Во мне теперь так же все переплетено, не разделить.

Почему мы с братом не убили друг друга? Ведь дарэйлины, принадлежащие разным сторонам одной сущности, взаимно гасят силу. Почему этого не произошло? Не потому ли, что светлая сторона, едва занявшая сосуд, была сметена ворвавшейся темной, и я стал темным… почти весь? Не стал за себя бороться, уступив тело душе мертвого брата?

«Ты жил вместо меня, брат?» — спросил я. И ответил: «Если это можно назвать жизнью. Ты бы не выжил там». — «Но мы уже здесь, — усмехнулся я — Поэтому я все забыл о пребывании в Линнерилле?» — «Мы совсем ничего не должны были помнить о Лунном мире, но ты же вспомнил». — «А крыло силы? У меня должно быть светлое крыло». — «Ты сам отступил, спрятал его поглубже: оно выдало бы нас в Линнерилле. А потом мы не хотели разочаровывать Ринхорта, ведь так?»

Хорошо, когда находишь полное согласие с самим собой.

В принципе, мне плевать, светлый я или темный. Вот совершенно по барабану. Я — это я. Цельный и неделимый. А как это выглядит со стороны, какая разница? Сущность вне человеческих понятий добра и зла.

Так, с цветом и его оттенками разобрались. Оставался главный нерешенный вопрос: а какая у меня сущность?

Вопрос вопросов.

Как пользоваться силой, если не знаешь, в чем она должна проявиться? Кто я? Внутренний голос промолчал.

Под лопатками зудело уже невыносимо, словно отваливались застарелые корки, и я выпрямился, выпуская силу.

Комната преобразилась: одна сторона погрузилась в густой мрак, поглотивший снопы солнечных лучей, зато другая половина осветилась до боли в глазах. Лезвие Иллинира откликнулось игрой ослепительного света и непроницаемой тьмы. Кружевной узор двигался, пульсировал, словно клинок ожил и дышал. Я едва удержал его в руках. Вот это мощь! — охнув, я поспешил убрать его в ножны.

Меч уперся. Он не хотел!

Я положил его на стол. Глянул через плечо: там трепетали перья мрака, не такие длинные, как раньше, но вполне оформленные в крыло. Посмотрел через другое. Ну, чисто ангел. Белоснежный, сияющий, мечта монашек.

Еще раз глянул поочередно через плечи, повел крыльями. Иллинир отозвался россыпью бликов, словно смеялся. Еще бы ему не смеяться — вечно у меня что-нибудь не как у людей! За левым плечом сияло беленькое крылышко, а за правым, которое определено для света, — черненькое.

Можно было, конечно, и так оставить — разницы никакой, но я, подумав, убрал крылья, сосредоточился и снова распустил. Оп-па! Комната осветилась четким темно-светлым веером: перья легли через одно, зато оба крыла выглядели одинаково. А что, тоже вариант.

Позади раздался всхлип. Я резко обернулся.

Мариэт сидела на краю постели. Рубашка съехала с плеча, локоны растрепались, а синие глазищи распахнуты в пол-лица.

— Райтэ…

Я подхватил ее на руки, закружил, окутал крыльями, как мантией, и поцеловал так, чтобы она почувствовала все переполнявшее меня счастье.

— Спасибо, Мариэт! Это твоя волшебная душа помогла мне. И даже Сьент, сам того не понимая, помог мне. Срезав крыло тьмы, он восстановил равновесие. Но ты… ты оживила меня, Мариэт.

— Райтэ… Крылатый… — она то восторженно улыбалась, то страдальчески хмурилась, ее пальчики перебирали мои лучи-перья, а в глазах стояли слезы. — Райтэ… они же теперь убьют тебя. Я же знаю, кто ты. Еще тогда поняла, в святилище, и никому не сказала. И я страшно боялась. Тебя боялась. И за тебя… А ты вернулся, и теперь они снова убьют Крылатого! Третий раз. Последний. И наш мир будет убит вместе с тобой.

Она заплакала, уткнувшись мне в плечо, а я ничего не понимал. Ни-че-го.

— Здесь нельзя… жить… Крылатому… — сдавленно шептала она сквозь рыдания. — Они снова… убьют тебя…

— Почему нельзя? — я втянул крылья. Кажется, они ее напугали.

Она всхлипнула и затихла.

— Последняя война была из-за Крылатого. Договор Трех миров запрещает создавать двукрылого дарэйли. И теперь за этим следят и Гончары, и храмовики, и простые люди, чтобы такого не повторилось.

— Чем же так страшен для всех двукрылый? Глупость какая!

Мариэт вздохнула, отвела глаза, и мне показалось, она сказала не все, что знает:

— Это связано с двумя первыми магами, бежавшими в наш мир из Линнерилла и Эстаарха. С их убитым сыном. Он был первым Крылатым, рожденным здесь. А потом был еще один. Из-за него случилась война Трех миров, и его тоже убили. Я была создана немного позже, когда все уже закончилось. И стала Потерянной, пока Сьент меня не вернул. Я не видела сам договор. Знаю только, что на создание двукрылых строжайший запрет.

— А если мы никому не скажем?

— Я никому не скажу, Райтэ. Но ты не сможешь не летать, не сможешь удержать силу. Прикажи огню не гореть, и он умрет. А я не хочу, чтобы ты умирал. Но они все равно тебя убьют, чтобы соблюсти договор.

Я поднял ее голову за подбородок.

— Клянусь тебе, Мариэт: я никогда не умру.

— Но дарэйли умирает, если нарушит клятву!

Через миг она оценила шутку и слабо улыбнулась, но в глазах по-прежнему светилось отчаянье.

Я был так ошеломлен и растерян, что забыл спросить ее о Кусе. Все-таки эта угроза куда ближе, чем кара за нарушение договора Трех миров (надо бы на него взглянуть, снова напомнил я себе). Зато сообразил взять с дарэйли жизни обещание не покидать покоев, пока я не вернусь. Приказать я ей не мог, к моему величайшему сожалению, но двукрылые птички становятся особо сообразительными.

— Мариэт, ты самая уязвимая из нас. Моих дарэйли защищает клятва. Да я и не настаиваю, не морщись. Если ты не хочешь дать мне вассальную присягу, то, может, станешь моей дарэйлиной?

— Ты только ради моей безопасности предложил? — сверкнули ее глаза.

— Не только. Я понял, что моя жизнь без дарэйли жизни — это не жизнь.

— Ты смеешься! — и она коварно улыбнулась. — А если бы я была какой-нибудь… змеей?

Ну и плевать, что она знает о Шойне.

— Тогда я жить не смог бы без этой змеи.

Ее улыбка стала озорной.

— Я подумаю. А ты покажешь мне еще разок крылья?

Я тут же выпустил рвавшуюся изнутри силу, на этот раз ничего не перепутав: за левым плечом — темное крыло, за правым — светлое. И дал понять Мариэт, что не потерплю отказа — обнял ее так, чтоб не вырвалась, взмахнул крыльями и поднял под самый свод.

— Думай.

— Отпусти! Ой… Райтэ, держи меня! — и ее руки обвили мне шею, что и требовалось. — А если кто-нибудь войдет?

— А ты быстрее думай! — и поцеловал.

— Да, — шепнула она. Все равно деваться ей было некуда.

Чертов балдахин! Крылья запутались, и мы с хохотом повалились в подушки.

Но, когда обнаженные лопатки Мариэт коснулись шелка простыни, и я, покрыв поцелуями ее лицо, заглянул в мерцавшие под полуопущенными ресницами синие глаза, на меня снова смотрела… королева Иллира. Долю мига. Но эта была она. Серебро вокруг зрачка девушки искрило молниями по темной, почти фиолетовой радужке, а в уши влетел ее беззвучный шепот: «Я всегда буду стоять между тобой и той, которая посмеет отнять тебя у меня».

Я резко отпрянул.

— Райтэ? — Мариэт приподнялась на локте. В очах уже никаких потусторонних гроз, а сплошное невинное недоумение. — Что случилось?

Нет большего позора для мужчины, чем слабость перед врагом или женщиной. Я не мог сказать ей о наложенном заклятии линнери. Ни за что, пока не сниму его. Да разве только оно одно? А мерзавец Гончар со своим «наставничеством»? Как я мог забыть!

— Прости. Я не должен был… Мариэт, я страшно виноват перед тобой. Я забыл, что… У меня десять лет не должно быть дарэйлины. Прости.

— Почему?

— Я отдал себя на десять лет Сьенту в послушники. Это почти раб. А дарэйлины связаны так глубоко, что моя несвобода станет и твоей несвободой.

— Я была его рабыней, ничего страшного. Он никогда не обижал нас. И не будет против нашего союза, даже обрадуется, что я выбрала тебя, а не Ллуфа. Сьент хороший, правда-правда. Если это все, что тебя…

Хороший? Я так рассвирепел, что меня перекосило. Хороший Гончар — мертвый Гончар! Да рабство в нее впиталось до костного мозга! Нет хорошего насилия, а любая несвобода — насилие.

— Нет, Мариэт, — встал, оделся, убрал Иллинир в ножны. — Нет. Я не могу допустить, чтобы ты попала через меня в зависимость к Гончару.

Она не сказала мне ни слова, когда я уходил. Позорно бежал с поля боя. Лучше бы сдох от крысиных укусов.