Глава 28
День клонился к закату, а правители все расспрашивали Томи: сколько у нее людей под началом, да как с провиантом, да какие планы на будущее. Томи отвечала весьма туманно: она и сама не знала, сколько в Тэлле полуэльвов, хорошо ли с провиантом и не строила никаких планов. Таким образом у правителей пяти государств сложилось о ней мнение, как об очень скрытном существе, ведущем свою тайную игру.
Томи же успела пожалеть о своем решении явиться на Совет и с нетерпением ждала минуты, когда можно будет вырваться на свежий воздух, но когда эта минута пришла, то оказалось, что всех правителей ждут на праздничном ужине в честь Совета. Томи оставалось только внутренне содрогнуться. Гордо вздернув носик, она встала вместе со всеми и зашуршала шелковым шлейфом, направляясь к выходу. У самой двери ей встретилась женщина в тяжелом бархатном капюшоне. Глаз ее было не видно, но тонкие губы кривились то ли в улыбке, то ли в усмешке. Что-то грубоватое было в чертах ее лица и во всей фигуре, но Томи не обратила на нее особого внимания, ее интересовал вопрос мести: прямо перед ней спускался по лестнице треклятый носферату, и нужно было срочно треснуть его чем-нибудь тяжелым по нагло сереющему затылку, а еще лучше - по отвратительно безэмоциональной роже!
- Не стоит так сердиться, госпожа, - сказал ей Лаони во время ужина, когда Томи в очередной раз представляла, как она прикалывает когтистую руку носферату вилкой к столу, и как мелкие косточки издают неописуемо приятный хруст, - господин Амаддариэл хотел как лучше.
- А ты вообще молчи, старый хрыч, - прошипела Томи, яростно разделывая мясо в своей тарелке, - ты тоже мог меня разбудить.
- Я счел, что ради вашего здоровья могу потерпеть ваш гнев, - Лаони благоразумно пропустил "хрыча" мимо ушей.
- Вот как, значит? Нам не страшен серый волк?
- Простите, при чем тут волк?
- При клыках и серой шерсти! Что ты, что Амаддариэл два сапога - пара: лишь бы покомандовать. Все за других решаете. Мое здоровье - это мое здоровье. Хочу - травлюсь, хочу - топлюсь, хочу - голышом по морозу бегаю! - закипая, Томи так резанула мясо, что нож скрипнул по тарелке, окружающие нервно передернулись. - Я не Хранительница, жить не обязана. И вообще, эти ваши Хранительницы - несчастные существа, вынужденные вечно томиться среди таких вот зануд и консерваторов.
- Не сгущайте краски, госпожа. Хранительницы всегда сменяли одна другую.
- Да чихать я хотела на Хранительниц, не об этом речь! - все больше распаляясь, сказала Томи, и ближайшие к ней гости повернули головы, отчего ей пришлось снова перейти на шепот. - Вы мне не указ: ни ты, ни Амаддариэл. И если его это не устраивает, я могу и съехать, так и передай!
Томи бухнула приборы на стол, извинилась перед присутствующими и вышла из зала. Слуги дома Вострума разбегались прочь от нее, как крысы, выглядывая из-за углов. Томи вышла на широкий балкон с резными перилами и облокотилась, уставившись вниз: там, в саду, украшенном фонариками, расположились на лавочках музыканты. Руки у них мерзли, но играли они хорошо, и вокруг собралась целая толпа из местной знати. Как раз, когда Томи закончила мысленно откручивать Амаддариэлу голову, один из музыкантов отложил флейту и запел:
Песня прозвучала внушительно и душевно. Певец поклонился, толпа ободрительно загудела и потребовала повторить. Певец послушно запел снова. Голос у него был сильный, отдающий металлом - видно, не придворный музыкант, выходец из трущоб: придворные-то все пели слащаво, с витиеватостями.
На второй раз песня, как ни странно, прозвучала еще более душевно и пронзительно. Томи даже передернуло, по спине пробежали мурашки. Неожиданно она почувствовала, как на ее плечи опустилась пушистая шуба, нагретая чьим-то жарким телом. Самое время, а то ее шуба куда-то задевалась. Если Амаддариэл специально ее забрал, чтобы вовремя дать Томи свою и заработать прощение, то…
- Наслаждаетесь музыкой? - спросил ее Талатос, глядя вниз своими круглыми совиными глазами. - Хотите, я позову певца в дом Амаддариэла?
- Нет, спасибо, не уверена, что буду рада провести там вечер, - грубовато ответила ему Томи, отчего-то еще более раздраженная.
- Да, я заметил, что вы поссорились.
- Мы не ссорились! Просто он гад бледный, вот и все!
- Оу. Знаете, пожалуй, вы единственный человек на этом свете, осмеливающийся награждать правителя Элвы столь красочным прозвищем.
- Я его еще и не так наградить могу!
- А в чем, собственно, суть обиды?
Талатос вальяжно оперся о перила правым локтем и уставился на Томи неприятно стекленеющими глазами.
- Это он тебя подослал, да? - спросила та.
- Нет.
- Врешь. Вы с ним друзья.
- Друзья? - Талатос громко рассмеялся. - Ах, дети-дети, ваш взгляд на вещи порой ужасает, а порой приводит в умиление. На Тамиладу, обозвавшего вас ведьмой, вы не обиделись, а на Амаддариэла, пожалевшего ваш утренний сон, готовы обрушить громы небесные. Нет, я не друг Амаддариэла, просто очень много о нем знаю.
- Тогда с чего такая забота? Мне показалось, что тебе важно лишь будущее кварков.
- Верно подмечено. Тросвард - моя жизнь, его интересы превыше всего. Но страна моя существует не сама по себе, а в мире, населенном и другими народами, и подчиняется общим законам.
- Общие законы? Первый раз о таком слышу.
- Ну как же, а Хранительницы?
- Так это же все сказки.
- Легенды, - поправил ее Талатос. - Легенды, цель которых - сохранить воспоминания, чтобы каждый знал, что ему делать, когда мир вернется на круги своя.
- Ты в это веришь?
- Безусловно. И у меня на то свои причины.
- И что будет, если Хранительница вернется в этот мир? Что изменится?
- Многое. Возьмем, к примеру, этого певца. Вы ведь наверняка заметили, что в Элве певцов не ценят, ибо каждый певец - колдун по природе, но если магия не слушается его голоса, то силы в нем ни на грош, и для эльвов такой человек жалок. Их не обижают, но и не привечают. Это никому не нужные калеки. Здесь же, в Лиссе, где поколения обновляются слишком быстро, и животворящая магия почти выветрилась из земли, колдуны не рождаются вообще, и потому певцов давно уже ценят просто за красоту голоса. Но если Хранительница вернется, земля вновь наполнится магией, и все эти певцы обретут силу.
- Вот как? Я не знала. Скажи мне, Талатос, а я бы тоже смогла колдовать, если б Хранительница вернулась? Ведь я умею петь.
- Не могу сказать, госпожа Томи. Я многого не знаю о вас и, признаюсь, вчера был весьма удивлен тем, что вы выжили после всего того, что попробовали.
Томи покраснела. Талатос помолчал немного, выжидая, пока ветер остудит ее щеки, потом склонился к ее уху и тихо сказал:
- Первый раз вижу, чтобы Амаддариэл так о ком-то заботился. А вы сами-то помните, что шептали ему, когда он нес вас домой?
- Н-нет, - дернулась Томи, в голове ее пронеслась сотня предположений - одно другого хуже - о том, что такого она могла ляпнуть в наркотическом бреду. Да чтоб вся "дурь" и все вина разом провалились куда-нибудь!
- Так спросите его, - Талатос как ни в чем не бывало развернулся и пошел обратно в дом.
- Почему вы так заботитесь о нем? - крикнула ему вслед Томи.
- Я забочусь не о нем, - не оборачиваясь, ответил ей кварк.
"Бесит", - подумала Томи и снова принялась смотреть на музыкантов.
Тэлла готовилась к обороне. Бойцы из полуэльвов были никудышные, но никто и словом не попрекнул Алого Пса и ни одного косого взгляда не ощутила на себе голубоглазая беженка. Ворота наглухо закрыли, заложили засовом толщиной едва ли не с хорошую сосну, боковой ход и вовсе завалили камнями. Двое молодых полуэльвов неутомимо поливали ворота холодной водой: наращивали крепкую и скользкую ледяную корку.
- Нам конец, - спокойно, почти весело сказал Винсент, глядя со стены, как к крепости приближаются эльвы.
- Отставить панику! - коротко ответил ему Тирра. - Мы еще даже не начинали.
- Тирра, а какой смысл? Ну, отобьем мы атаку Тола-Вилсы, так другие придут. Даже если мы тут затворимся, нас возьмут измором: вода-то имеется, но ни рыбы, ни птицы не наловить, что есть-то будем? Золото твое? Запасов - кот наплакал. Да и не выстоим мы, когда вся Элва придет под наши ворота, гонимая страхом и ненавистью.
- Что-то ты больно красиво говорить стал, - ответил ему Тирра, прищурив глаз и пересчитывая врага. - Нам не нужно вести настоящую войну, нам нужно продержаться до возвращения господина Амаддариэла. Он не допустит войны.
- Да? Не думаю, что он будет рад узнать, что мы крадем эльвелл, как наши бывшие хозяева, и убиваем отцов, пришедших вызволять дочерей.
- Значит, постараемся никого не убить.
- Как? Под землю спрячемся?
- Не будь таким трусом.
- Я не трус. Но я не воин. Я бы лучше всю жизнь тарелки драил и стирал тряпье.
- Раб до мозга костей, - презрительно сплюнул Тирра.
- Не суди по себе, - холодно ответил ему полуэльв. - Меня зовут Винсент, и я слуга госпожи Томи. А вот кто ты? Двуликая тварь, что служит то эльвам, то полуэльвам в зависимости от выгоды. Зачем только госпожа приютила такую змею?
- Ишь ты, как заговорил? Что-то не больно ты возражал, когда я привез вам первые тюки с мукой, когда договаривался с селениями об обмене товарами, когда придумал, как заработать немного золота на ярмарке.
- Далась нам твоя ярмарка. Ну, съездили, ну, заработали. И что теперь? Погляди за стену, чем все кончилось.
- Разве Я в этом виноват? Научитесь держать себя в руках и соблюдать этикет!
- Кому сдался твой этикет? У нас его отродясь не было, и даже Томи он не нужен. Хочу - ем руками, хочу - хожу в одном исподнем, и плевать мне на ваши правила!
- Ну-ну, пойди, плюнь со стены, заработай стрелу в свой черный глаз, косорылая тварь.
- Как ты меня назвал? Да иди ты, знаешь куда!
- И пойду, больно надо вам помогать!
- Вот и иди!
- Вот и уйду!
С полминуты они сверлили друг друга взглядами, потом Тирра, полыхая гневом, обвязал тонкий канат вокруг железного крюка для смоляного котла и в два счета оказался внизу, за пределами стен Тэллы.
Винсент даже не стал проверять, цел ли эльв после такого спуска: просто смотал обратно ослабевший канат. Собственно, а зачем ему беспокоиться? О ком? О заносчивом юнце, чистокровном эльве? Винсент сплюнул-таки вниз со стены и пошел в детский дом. Полуэльвы остались одни в наглухо запертой крепости: без еды, без госпожи и без надежды на помощь со стороны своих ненадежных "друзей".
Тирра долго бесился. Не особо разбирая, куда идет, он вылетел прямо перед носом народного ополчения, и его чудом не утыкали стрелами. Потом эльвы все-таки разобрались, убедились, что он свой, Тирра сумел выторговать себе коня и под удивленными взглядами соплеменников умчался в сторону Тола-Вилсы.
В дороге его гнев немного развеялся, и он снова стал мыслить трезво и расчетливо. Ну что это было за мальчишество? Даже стыдно за свое поведение. Надо запереть покрепче эмоции и разложить все по полочкам. Будет ли ему польза от разгрома полуэльвов? Никакой. Будет ли ему польза от их спасения? Да, возможно. Но как остановить народное недовольство? Прикинув разные варианты, Тирра пришел к выводу, что ему нужен кто-то, кому доверяют, кто-то, кто способен отдать приказ всей стране. И он помчался в Ламнискату к Тавриэлу, игнорируя сонливость и загоняя лошадей.
Ночь медленно и величаво разворачивала над Ламнискатой свои сказочные крылья. Улицы были пустынны, желтые пятна фонарей лишь едва-едва освещали их. Тяжелые рябиновые гроздья с треугольными снежными шапочками были похожи на пирожное, а мохнатые ели – на обиженных медвежат, которых какой-то шутник обсыпал мукой. Мороз крепчал с каждым днем, и горожане полюбили проводить вечера у каминов, занимаясь простыми, но приятными занятиями, вроде чтения, вязания или филосовских бесед с близкими друзьями. Вот и в доме правителя ежевечерне собирались у каминов его домашние.
- У меня сердце не на месте, - пожаловался Тамиладу травнику, подтягивая колени к груди и забираясь с ногами в кресло.
- Если ты о том, что оно не совсем по центру, то это нормально, - попытался пошутить Сайлус, но шутка не возымела должного эффекта. Тамиладу немного помолчал, а потом продолжил:
- Может, мне стоило поехать вместе с ней? Я прямо кожей чувствую, что что-то не так, - Тамиладу потер лицо ладонями. – Знаешь, когда прорывает плотину, всегда есть момент, когда трещина уже прошла, а вода еще не льется. В полной тишине разносится такой странный звук… Его не столько слышишь, сколько чувствуешь или даже представляешь. И в этот момент понимаешь, что ничего уже нельзя сделать, и вот-вот наступит катастрофа. Вот и у меня сейчас такое же ощущение. Я где-то ошибся, не оставил реке выхода, и судьба прямо сейчас катит все новые и новые воды…
- Это все от безделья, - Сайлус потянулся к чайнику и принялся наполнять чашки. – Ну что такого плохого может случиться? В лютые морозы ни одна армия не решится идти на ратные подвиги, а больше нам бояться нечего.
- Меня не тревожит судьба Элвы. Я беспокоюсь о госпоже Томи.
- Тю! – улыбнулся Сайлус. - Господин Амаддариэл и госпожа Томи наверняка прекрасно проводят время в Горгии. Вряд ли там найдется хоть кто-нибудь, кто ее хотя бы знает, не говоря уже о том, чтобы представлять для нее опасность. Любой здравомыслящий человек понимает, что причинив ей вред, навлечет на себя гнев сразу двух народов.
- Это все пустые слова. В жизни случается всякое.
- В этом ты прав, - Сайлус согласно покивал. – Всякое случается. Вот, например, вчера – не поверишь! – Тивелий спьяну лизнул на морозе железный фонарный столб. Тоня была в ярости. Зато народ повеселился.
Тамиладу словно не услышал его, уставившись в камин и покусывая губу. Сайлус вздохнул. Сегодня ему никак не удавалось развлечь друга. Покопавшись в памяти в поисках чего-нибудь интересного, Сайлус бросил это бесполезное дело и принялся за чтение – благо, гость его абсолютно не отвлекал своим сосредоточенным разглядыванием каминного пламени. Травник прочел больше десяти страниц, когда Тамиладу вдруг сказал:
- А еще меня пугает одна вещь…
Сайлус оторвался от книги и уставился на него вопросительно. Тамиладу повернул голову и сказал:
- Я до сих пор не знаю ее имени.
Сайлус открыл было рот, но потом закрыл его и почесал в затылке. Тамиладу продолжил:
- Без имени, без семьи, без прошлого. Ее будто и не было никогда. Словно она лишь мысль, призрак, тень без хозяина. Такая странная всеобщая галлюцинация. Счастливый сон. Завтра мы проснемся, а ее нет.
Сайлус поморщился.
- Слушай, друг, - сказал он. – Мне кажется, ты и правда не в себе. Тебе нужно выпить горячего вина и как следует выспаться.
- … что если она потеряется? – продолжил, будто не слыша его, Тамиладу. – На улице так холодно, она же замерзнет насмерть. А эти горные реки – они так долго не покрываются льдом. Что, если она упадет с моста? Или просто простудится и умрет?
- Тамиладу, прекрати! – перебил его Сайлус. – Я не привык грубить людям, но ты ведешь себя ненормально. Я прямо сейчас сделаю тебе успокоительный отвар. Он поможет тебе избавиться от дурных мыслей. Но если ты будешь себя накручивать, тебе не поможет и лошадиная доза.
Тамиладу вздохнул, сполз в кресле и снова потер лицо.
- Да, ты прав. Мне нужно отвлечься. Это все пустые мысли, они ничего не значат.
Он поднялся и вышел в коридор. Там было пусто и холодно: дом Амаддариэла был слишком велик, чтобы прогревать его полностью без особой на то причины. Тамиладу шел по мягкому ковру, и в тишине коридоров ему слышались отголоски ее смеха. Казалось, она вот-вот выскочит из-за угла и со звонким «Бу!» напрыгнет на него. Но никто не появлялся. Даже смотритель и кормилица куда-то пропали. Дом опустел. Стены дышали одиночеством и печалью. И еще совсем чуть-чуть – ностальгией. Помнил ли этот дом времена, когда мир был силен и полон жизни? Помнил ли он шаги Хранительниц, их голоса и запахи? Или же Томи была первой на его памяти, кто умел так беззаботно и от всей души ЖИТЬ?
Холодно. Мертво.
Тамиладу остановился у очедерного дышащего леденящим сквозняком окна, и у него перехватило дыхание. Он дернулся, судорожно вздохнул раз, другой, но воздух словно отвердел, его невозможно было вдохнуть. Тамиладу разозлился, стиснул зубы и ударил по стеклу. Раздался звон осыпающихся осколков. Рама старой галереи, где никто не бывал уже долгие месяцы, вдруг подалась и распахнулась. Обжигающе-холодный воздух хлынул в открытое окно, Тамиладу высунулся по пояс и закричал, выплескивая все те странные ощущения, что накопились в нем. Он кричал долго, и ему казалось, что темный пустынный сад словно бы прижимает уши, дожидаясь, когда же он замолчит. Наконец, воздух в легких кончился. Вместе с ним ушли все чувства. Внутри разлилась пустота. Тамиладу развернулся и медленно, покачиваясь как сомнамбула, двинулся в свою комнату.