Глава 10

Говорят, что человек – животное общественное. Ещё, бывает, утверждают, что человек – животное стадное. Поговаривают даже, что человек – животное политическое. Глупости всё это. Человек – животное правильное. По части придумать правила, следовать им и заставить окружающих делать то же самое, человеку равных нет.

Кстати, когда некоторые особи, полагающие себя продвинутыми, заявляют в какой-то момент, что отныне их кредо – не соблюдать никаких правил, они даже не подозревают, насколько сложно это правило по части практического выполнения. И большинство из них рано или поздно возвращается к правилам попроще.

Однако сколько бы правил ни придумало для себя то или иное сообщество людей, и какими бы эти правила ни были, всегда существует правило номер один. Основополагающее, самое главное, то, которое определяет собой все остальные. Аксиома.

Первое правило Легиона гласит: Легион не бросает своих. А если не бросать уже поздно, мстит за них. Мстит так, что черти в аду трусливо поджимают хвосты, втягивают в плечи рогатые головы и честно расписываются в собственной профнепригодности.

Время от времени находились умники, кичившиеся бережливым отношением к ресурсам и заявлявшие, что такой подход вопиюще расточителен. Однако их аргументы вдребезги разбивались о простую, как апельсин, истину: большому количеству вооруженных людей нужна общая идея. И не просто нужна, а необходима как воздух. И если не дать им в качестве идеи что-то полезное и благородно хотя бы звучащее, рано или поздно они додумаются до чего-нибудь вредного, в чём и отзвука благородства не будет.

Конечно, «первое правило Легиона» имело и свои отрицательные стороны. К примеру, руководство базы «Роузхилл» прекрасно отдавало себе отчет в том, что, запросив помощь, оно помимо собственно помощи получит грандиозный нагоняй. За то, хотя бы, что из двух коптеров, числящихся за базой, один перманентно пребывал в полуразобранном состоянии, постепенно отдавая более удачливому собрату одну запчасть за другой.

Увы, после того как был принят сигнал бедствия, переданный сгорающим заживо пилотом, замять дело не представлялось возможным, как бы ни настаивал на таком обороте менеджмент «Дистант Констракшн». Не перекрывать же все без изъятия каналы связи? Оставалось только максимально подчистить отчётность до того, как прибудет подкрепление, но уж это-то было для майора Льюиса делом вполне привычным. Не впервой. Хотя времени определённо в обрез.

В случаях, подобных происшествию на планете Гарден, командование Легиона действовало исключительно быстро. Скорость прохождения сообщения по инстанциям и принятия решения заставляла поросячий визг завистливо вздыхать.

И меньше суток спустя над островом Эм-4 завис орбитер поддержки. Одна из его обращенных к планете секций раскрылась как ладонь, выпуская на волю хищных стальных птиц, и на злополучный участок суши обрушился Планетарно-десантный Дивизион.

Понятие «компромисс» в словаре капитана Малькольма Рурка отсутствовало в принципе. Соответственно, даже те из бойцов его роты, которые были знакомы с этим понятием, начисто забывали его значение уже максимум через месяц службы. «Золотому Грифону» клюв, когти и крылья даны не для того, чтобы рассусоливать.

Дивизион всегда пользовался самой элементарной математикой. Кто не спрятался – сам виноват. Кто спрятался – виноват вдвойне, а значит, на орехи получит в квадрате. Ничего сложного, правда?

События развивались по много раз сыгранному сценарию, и рота Рурка высадилась почти без приключений. Правда, какой-то сумасшедший попробовал выстрелить по одному из заходящих на остров десантных катеров. Легкой ракетой с ручного пускача. Оптимист хренов. Возможно, он даже успел пожалеть о своей глупости, но это вряд ли.

Бронированное чудовище, именуемое катером скорее по привычке к простым определениям, заметно отличалось по части размеров и прочности от коптера землегрызов. А уж как оно отличалось от упомянутой скорлупки в том, что касалось боевой мощи!

Короче, катер лишь слегка качнуло. А вот в точку старта ракеты немедленно отправились три её «старших сестры» побыстрее и помощнее. Шутить с наглецами, посмевшими тронуть Легион, не собирался никто.

Так или иначе, улов оказался невелик. Там, куда попали выпущенные с катеров ракеты, образовался небольшой симпатичный кратер, и искать в нём выживших было занятием, как минимум, бессмысленным. Планомерное прочесывание острова, начавшееся от геологического лагеря, принесло в качестве добычи не так уж много.

Штуки четыре прохвостов, отловленных в джунглях, валили вину за нападение на покойного босса. Также было обнаружено некоторое – явно недостаточное – количество трупов легионеров. Чуть больше посторонних покойников разной степени комплектности. И, в качестве довеска, живой мистер Ассенгеймер.

Ободранный, грязный как болотная кочка мужчина, изголодавшийся и перепуганный, был немедленно доставлен к капитану Рурку и выслушан со всем вниманием. И чем больше он говорил – а говорил он много, всплескивая руками и заполошно частя – тем сильнее каменели скулы капитана.

Прибытие на остров… обследование лагеря геологов… нападение… бегство… выделенные в качестве охраны легионеры бросают своего подопечного и скрываются в пещере… скальный выступ, в который попала ракета («Или что-то вроде, я не специалист, да и приглядываться было некогда, я прятался, сэр!») обрушивается, наглухо запечатывая вход и почти с гарантией убивая тех, кто оказался внутри – не самой ракетой, так отсутствием воздуха…

Малькольм Рурк никогда не считал служащую на земле шелупонь достойными уважения профессионалами. Кроме того, огромная груда скальных обломков, громоздящаяся там, куда привел десантников мистер Ассенгеймер, говорила сама за себя. Да, не выполнить приказ и бросить бесполезного, мешающего быстро двигаться штатского – вполне в духе землегрызов. Вот только…

Одна из младших офицеров роты, стоящая непосредственно за спиной Ассенгеймера, обессиленно присевшего на замшелое бревно, поймала взгляд Рурка, и её изумрудно-зеленые глаза выразительно прищурились. Этот человек лгал.

Многочисленные любовники называли Эрнестину Дюпре «кошечкой». Куда менее многочисленные друзья – попросту «Эрни». Врагов у неё не было, во всяком случае, таких, которых стоило принимать всерьёз. Разумеется, без недоброжелателей не обходится ни одна сколько-нибудь успешная карьера, но собака лает – а караван идет.

Что касается противников, то их мнение никого не интересовало. А, кроме того, противникам элементарно не хватало времени не только на то, чтобы назвать её хоть как-то, а даже просто высказаться. Лейтенант Дюпре искренне полагала, что двадцать пуль лучше двадцати слов. И действуют быстрее, и эффект заметнее.

Разумеется, как у почти любого офицера, у Эрнестины Дюпре были подчиненные и начальники. Первые порой за глаза (беззвучно, еле шевеля губами) именовали ее «Стервой». Вслух использовались исключительно «мэм» и «госпожа лейтенант». Последнее обращение оказывалось особенно актуальным, когда лейтенант ловила очередного подчинённого на очередном вранье, а ловила она всегда.

Что касается начальства – взять хоть того же капитана Рурка – то оно считало способность лейтенанта Дюпре чувствовать ложь весьма полезным дополнением к прочим достоинствам хорошего взводного командира.

В данный момент Эрнестина, присевшая к костру с банкой кофе, пребывала в самом скверном расположении духа. Надо было растаскивать завал, но как? Вручную? Это до следующего года возни. Взрывать? Никакого смысла. Живые погибнут, мертвых опознавать замучаешься.

Попытка арендовать оборудование в той же «Дистант Констракшн» закончилась пшиком. Более того, капитан Рурк, вынужденный выполнить настоятельную просьбу мистера Ассенгеймера о личном сопровождении, вчера ближе к ночи прислал сообщение и вовсе несуразное. Дескать, в данный момент юристы компании оформляют эксклюзивное право собственности на остров с целью обустройства на оном – нет, вы только подумайте! – мемориала.

Враньё сочилось из всех щелей, обжигало как концентрированная кислота, но выхода не…

– Мэм, – голос взводного связиста отдался болью в висках, – есть засечка!

– Кто?! – вскочила на ноги Эрнестина. Бурная деятельность по приготовлению завтрака – в предутреннем мраке, ну да им не привыкать – замирала на глазах.

– Дитц. Миль пятнадцать отсюда. Высоко. На плато, наверное.

– Кидай на меня. Ага. Здесь лейтенант Дюпре, Планетарно-десантный Дивизион. Назовитесь.

– Здесь рядовая Дитц, база «Роузхилл», – так хрипят и хватают ртом воздух те, кто пребывает при последнем издыхании. – Личный номер икс 000327681 икс. У вас есть врач?

– В Дивизионе есть всё, – небрежно отозвалась лейтенант Дюпре. На дисплее браслета уже вырисовывался контур местности вокруг засечки. Точно, на горе. – Сколько вас?

– Двое. Я и Тор… то есть, Кристенсен… он без сознания, я его внизу оставила, по пандусу было не втащить…

– Секунду, Дитц. Бросайте всё, ублюдки, по местам! Взлетаем! Дитц, мы тебя видим, не меняй дислокацию, поняла? И кстати, что ещё за пандус?

– Тут база… под скалами, в пещерах… сэр…

– Мэм, – лейтенант Дюпре невольно улыбнулась. Удар по горлу, пропущенный в ранней уличной юности, одарил её хриплым баритоном и на слух в обращении путались все, кто не был в курсе того, что она женщина.

– Мэм, пожалуйста, быстрее, Тор… он…

– Ким, включайся. Дитц, перевожу тебя на нашего медика.

Покидать канал Эрнестина и не подумала. И теперь с мрачным удовлетворением слушала, как прерывающий голос девчонки – снимок она видела и до сих пор недоумевала, как эту рыжульку занесло к землегрызам – сипит:

– Мы сутки… больше… провалялись… этот сучий Ассенгеймер потравил нас, как крыс… Тор до сих пор не пришёл в себя… дышит плохо… совсем… надеюсь, что всё ещё дышит… я отсюда не слышу… ветер шумит… там холодно, а он на камнях лежал… аптечки – хлам… и воды почти не было…

– Спокойно, Дитц, – капрал Ким обладал редкой способностью двумя словами уравновесить почти любого психа. Сработало и сейчас. Кажется.

– Спокойно. Потравил – чем?

То, что сам медик, мягко говоря, недоволен услышанным (сигнал чипа Дитц на таком расстоянии не ловился), выдавали лишь желваки на скулах. Ким, кстати, в отличие от большинства легионеров, прозвищем не обзавелся. Не липли к нему прозвища. Так и остался просто Кимом.

– Сэр… сэр, да?… Сэр, я не знаю… там иероглифы… черный цветок на баллонах… звездочки над лепестками…

– Ясно, – катер уже взлетал. – Жди, мы на подходе. Вот что, Дитц… Дитц? Дитц!!! Лобстер, жми, если они действительно нюхнули «Черного лотоса», то я не…

Подгонять пилота не требовалось. Все без исключения бойцы взвода доверяли чутью своего лейтенанта и опыту медика. И если одна решила, что штафирка (вызвавший неприязнь у всех без исключения) врёт, а другой всполошился…

– Лобстер, – негромко проговорила лейтенант. – Тормознешься над краем. Фифа, бери своих и прыгайте. Темно и тихо, ясно? Я эту Дитц не знаю.

– Мэм, – вклинился медик, – у неё явно нарушены функции дыхания, я поймал чип, он выдаёт черт знает что, надо спе…

– Функции дыхания иногда нарушает приставленный к голове ствол. Так что спешить будем, не торопясь, – отрезала Эрнестина Дюпре, не отрывая глаз от экрана. Она (в общем и целом) верила сказанному девчонкой, но чем лучше прикрыта спина – тем выше продолжительность жизни.

Катер ненадолго завис, и дюжина бойцов канула в черноту тропической ночи, беременной рассветом, но всё никак не решающейся разродиться. Сообщение о благополучном приземлении… ещё пять мучительно долгих минут… вот теперь можно.

– Есть визуальный контакт, – невозмутимо доложил связист. Экраны ожили. – Живой объект – один. Если не считать каких-то сусликов и наших на подходе.

– Свет! – рявкнула лейтенант.

Прожекторы залили крохотное нагорье голубоватым мертвенным сиянием, и в их лучах уставившиеся на дисплеи десантники увидели лежащего ничком человека в легком шлеме наземных сил.

Вот он приподнял голову… оперся на локти… встал на четвереньки, подтягивая конечности друг к другу, собирая тело по частям, как игрушку-самоделку из детского набора для моделирования. Поднялся на колени… на одно колено… вздёрнул себя на ноги даже со стороны болезненным рывком. Пошатнулся, но устоял. Постарался выпрямиться, оправил изодранную куртку, прижал руки к бокам, снова покачнулся… расставил ноги в лохмотьях штанов, пытаясь удержать равновесие… удержал.

Это была худшая стойка «смирно» на памяти лейтенанта Дюпре. Это была лучшая стойка «смирно» на ее памяти.

– Уважаю, – негромко и веско произнес сержант Марек по прозвищу «Скунс», старейший и поголовно чтимый боец взвода. – Уважаю.

– Есть за что, – согласилась Эрнестина. – В «Ящерку», ребятишки. Охранение, не спать! Садись, Лобстер.

Из почти ласкового забытья Лану вырвали свет и звук. Звук появился, кажется, раньше, но одного его не хватило, а вот в сочетании со светом – вполне.

На плоскую вершину горы опускалось что-то огромное, черное, внушающее уважение одним своим видом. Посадочные опоры утвердились на камнях и грозный рык двигателей затих. Свет стал менее ярким – или это её глаза притерпелись, наконец. Многообещающе зевнул откинувшийся слип, и из непроницаемой тьмы чрева Левиафана выкатился старый знакомый – «Василиск».

Лане всего несколько раз, ещё в «Сан-Квентине», довелось посидеть за рычагами управления такого красавца, но даже её скудного опыта хватало, чтобы по достоинству оценить мастерство водителя. Тяжеленный и в сравнении с той же «Саламандрой» не слишком маневренный, сейчас «Василиск» буквально крался, почти беззвучно скользя над землёй.

Из правой передней дверцы остановившейся машины выпрыгнула фигура в тактическом шлеме и полной броне. Силуэт заметно утяжеляли контуры гравиподвеса, но двигался человек так, что будь здесь Конрад Дитц – немедленно поставил бы его в пример дочери.

А потом «Василиск» словно взорвался, выбрасывая из своего нутра всё новых и новых людей. Несколько секунд – и за спиной первого человека образовался ощетинившийся оружием полукруг. Часть стволов была направлена наружу, часть – на Лану. Что ж, обидно, но правильно. С чего бы им ей верить?

Лану пошатывало, однако перед приближающимся офицером – лейтенантский пунктир на левом плече сверкал в свете прожекторов почти нестерпимо – она постаралась стать как можно ровнее. Мышцы спины взвыли, сопротивляясь насилию, а уж подъем руки на предмет отдания чести…

– Мэм, рядовая Дитц, мэм!

Некоторое время офицер стоял (стояла?) неподвижно и молча. В черноте забрала отражался кто-то незнакомый Лане и имевший предельно жалкий вид. Что-то вроде отощавшей дворняжки-пустолайки с фермы Кронбергов, ещё более непрезентабельной по сравнению с красавцем Руди.

Потом руки лейтенанта поднялись, что-то щелкнуло, причмокнуло, и шлем покинул свое законное место, переместившись под мышку. И вот тут-то Лана Дитц испугалась по-настоящему.

Белые – не седые, а именно белые как мел – волосы, брови и ресницы в сочетании с черными стрелами родовых знаков без тени сомнения причисляли лейтенанта Дюпре к строго определенному прайду. Как саму Лану – разноцветные глаза.

Когда дочь Конрада Дитца, будучи старшеклассницей, подрабатывала в «Белом котёнке», манера частенько заглядывавших вояк приветствовать друг друга казалась ей граничащим с выпендрежем позёрством. Но сейчас ладонь правой руки сама собой сжалась в кулак и стукнула по левому плечу. Голова склонилась, подбородок уперся в грудь, насколько позволил шлем:

– Рри Зель-Ройт!

– Рри Зель-Гар! – пророкотала лейтенант Дюпре и вдруг оказалась совсем рядом. – Эй-эй, не падай! Ким!!!

Между жалостью и сочувствием есть существенная разница. Принято считать, что жалость унижает. Поэтому лейтенант Дюпре никогда никого не жалела. Убить – никаких проблем, работа у неё такая, но унижать? Дурной тон.

И когда лейтенант поймала себя на том, что, кажется, начинает жалеть Лану Дитц, она самым решительным образом приказала себе не дурить. Девчонка не заслужила жалости. Жалость для слабых. А тем сильным, которых жернова обстоятельств попытались перемолоть, да так и завязли, не справившись с задачей, полагаются сочувствие и помощь. Иногда ещё – хороший увесистый нокаут, чтобы не мешали помогать. В случае Дитц последний пункт был весьма актуален.

Сначала она самым тривиальным образом отрубилась. Ну, это-то понятно: задачу выполнила, помощи дождалась – вот сознание и сделало ручкой. Сложности начались через минуту. Ким, на свою голову почти мгновенно выдернувший девчонку из отключки, столкнулся с отчаянным сопротивлением. Она отпихивала руки медика. Выворачивалась. Требовала бросить её и спасать того парня, Кристенсена. Порывалась куда-то бежать. Мягкие увещевания врача вдребезги разбивались об идею-фикс, полностью завладевшую пациенткой.

– Дитц! – рявкнула Эрнестина, у которой пока хватало забот и без вздорной девчонки. Надо разведчиков послать, наладить освещение и связь под землей, а тут возись ещё с этой! – Сама будешь смирно лежать, или парней кликнуть?

Секунду спустя она прокляла свой язык – такая смесь ненависти и застарелой боли соткалась на измученном лице. Последняя фраза явно была построена неудачно, задев в душе сжавшейся пацанки какие-то струны, которые задевать не следовало.

И без того узкие глаза Кима превратились в брызжущие осуждением щелочки. В силу своей квалификации и положения в подразделении медик обладал определенными привилегиями. И сейчас ясно давал понять командиру взвода, что она… эээ… не очень умная женщина.

– Тихо! Тихо, я сказала! Я Кима в неизвестность не пущу, сейчас ребята там посмотрят, что к чему… посмотрят, говорю, и он пойдет, а пока с тобой разберётся. И не гляди, что он не мрин, мы в Дивизионе не по происхождению делимся, а по способностям. Ну, вот и умничка. Ким, работай.

В сущности, после отдачи необходимых приказов Эрнестина была полностью свободна. Мальчики и девочки всё сделают и без неё. А пока можно помочь врачу. К примеру, поить его пациентку, обезвоживание налицо безо всяких диагнозов.

– Подвесы… – прокаркала Дитц, отрываясь от поднесенной к губам фляги. – У вас есть подвесы… там пандус длинный, спускаться долго… надо прыгать… на шесть… потом лево два… потом пять… внизу всё заставлено, а так сразу на месте…

Предельно четкая инструкция весьма заинтересовала лейтенанта Дюпре.

– Имеешь опыт?

– Я прыгала в Либертании… и на крыле летала, на Маунт-Кост.

– Ого! – вполне искренне восхитилась Эрнестина, снова приближая флягу. – Высоко забиралась?

– До Кривого Носа, – последовал ответ после нескольких глотков.

Командир десантников мысленно поежилась. Маунт-Кост с её ветрами и так-то полный экстрим, а уж Кривой Нос… нет, сейчас Эрни Дюпре на хорошем (желательно – десантном) крыле прыгнула бы оттуда без проблем, хотя и без удовольствия, но эта…

– И не страшно тебе было?

– Мэм, – кажется, эта гримаса означала усмешку. Хрипа в голосе, однако, поубавилось, – мне было восемь. Выросла в тридцати милях от Лазарева. На ферме. И вдруг полетела, как птица! Представляете, как это было круто?!

Ну да, в восемь – пожалуй. Когда ты подросток из фермерской глуши, всё что круто – то не страшно. Подростки вообще бессмертны, если кто не в курсе. Вот ведь… кто ж тебя, сумасшедшую, в восемь лет пустил на Маунт-Кост, да ещё и с крылом?

Лейтенант отвлеклась от размышлений, по знаку Кима придала Дитц сидячее положение и не без удовольствия вслушалась в то, что негромко бубнит врач. Экспрессивная тирада состояла в основном из глаголов, причастий и местоимений. Существительное он употребил только одно – «пассатижи». И это было хорошо. В действительно скверных случаях Ким работал молча, не отвлекаясь на брань.

– Ну, вот и всё, – три минуты спустя проворчал медик, прерывая ставший уже совсем мирным разговор. – Сейчас я тебе еще капельницу налажу, и хватит пока. Остальное в стационаре. Ты в курсе, кстати, что у тебя треснуло два ребра?

– Два? Я думала, одно…

– Ты, по-моему, вообще не думала. Мэм, братва говорит – внизу всё в норме, там только мужик на чем-то вроде носилок. Живой, живой, лежи ты спокойно! Так что я пошел, гидравлику они успели вскрыть и люк откатили полностью.

Дюпре уже получила сходную информацию, вероятно, более полную и четкую, чем медик. Но и более сухую, несомненно. Интересно, что Скунс сказал Киму? Ладно, сейчас гораздо интереснее, что скажет Дитц. Детальный допрос будет позже, и пусть этим капитан занимается, а мы пока просто поговорим.

Кстати, по какому поводу такая удовлетворенная мордочка? А, разумеется: хлопок направляющего патрона, шесть секунд, хлопок, две секунды, хлопок, пять секунд, взвизг свободного спуска… ну молодец, молодец, всё правильно сказала!

– Слушай, а чего ты Кристенсена в темноте оставила? Я-то думала, фонарь у него, так Скунс говорит – нет там никакого фонаря… и у тебя нет.

– Сдох фонарь, – устало пробормотала Дитц. – Я его бросила где-то по дороге, волокуша и так тяжелая была.

– Эээ… – девчонка не врала, но, кажется, поехала крышей. Обидно. – Он же на десять суток рассчитан при максимальной мощности. Ты ничего не путаешь?

– А он и сейчас, должно быть, полный заряд показывает. Смешно, мэм: заряд полный – а света нет. Аптечки просрочены, пайки тоже, комбезы не греют. И запасных магазинов не было. А я ведь просила. Так интендант, сука жирная… простите…

– Ничего, я привычная. Продолжай.

– В общем, велел брать, что дают, и не умничать. Нам бы хоть по одной запаске на человека, мы б отбились… не было запасок. И гранат не было. Ни хрена у нас не было.

Высказать свое отношение к полученной информации лейтенант Дюпре не успела: пришёл вызов от капитана Рурка. Разумеется, об обнаружении как минимум одного легионера из числа считавшихся пропавшими без вести ему доложили, и теперь он, должно быть, жаждал подробностей.

Оказалось – нет. Капитан, скрежещущий зубами так, что было слышно даже через коммуникатор, приказал сворачивать «прыжки и гримасы»: компания «Дистант Констракшн» оформила права собственности на остров Эм-4.

– Сворачиваться? Сэр, мы свернемся, конечно, но рядовая Дитц такие интересные вещи рассказывает… и местечко не из простых… секунду. Дитц, компания-наниматель застолбила этот островок в собственность и…

– Когда? – Дитц, до сих пор спокойно лежавшая в спальнике с подогревом, снаружи была только перевязанная рука со вставленным в сгиб локтя катетером, села так резко, словно была куклой-неваляшкой. – Когда застолбила?

– Только что. С сегодняшнего дня.

И тут Дитц заорала так, что лейтенант отшатнулась, а все окружающие, побросав текущие дела, уставились на брызжущую слюной девчонку:

– Хрен им! Хрен в глотку, чтоб голова не болталась! Всё здесь!.. – она выпростала из спальника вторую забинтованную руку и принялась лупить ладонью по браслету. – Он у парней коммуникаторы спёр, а до меня не добрался! Всё здесь! Это наше, понятно?! Наше, Легиона, «право первого ступившего», ясно вам?! Я сразу сделала официальную запись, сразу!.. а он нам по миллиону галэнов на нос обещал, говорил, что с командованием базы договорится… всё здесь, не дайте этой гниде…

– Вы всё слышали, сэр? – невозмутимо поинтересовалась лейтенант Дюпре.

– Я вылетаю, – так же хладнокровно отозвался капитан, в отсутствие посторонних именовавший Эрнестину Дюпре просто Эрни. До «кошечки» дело не дошло, да оно и к лучшему, пожалуй. – Возьми у неё – официально! – копию записей регистратора. Не расспрашивай особо, я сам. На «Роузхилл» сообщили?

– Никак нет, сэр.

– Вот и молодцы, и не надо пока. Я тоже никому ничего. Жди, сейчас прилечу и будем разбираться.

Как ни мала была плоская вершина горы, для двух катеров места хватило с лихвой. Капитан выбрался на воздух и с удовольствием огляделся. Услада глаз командира: все при деле.

Ким, медик Эрни, под натянутым тентом возится с кем-то, кого за его широкой спиной почти не видно, даже головы не повернул. Из квадратного отверстия в земле льется свет, яркий даже днём. Бойцы снуют, как муравьи, исчезая внизу и появляясь снова. Неподалеку свалена гора чего-то непонятного, должно быть, добытых образцов. Подошедшая Эрни олицетворяет неприветливую радость подчинённого, который наконец-то может сбросить дурно пахнущую ситуацию на плечи начальства.

– Докладываю, сэр. Копия записей регистратора Дитц получена. Девчонка не врёт – в отличие от Ассенгеймера. Начали обследовать базу. Чья – непонятно, но, думаю, выясним рано или поздно. Скунс повёл своих по маршруту Дитц. Тот ещё маршрут, осмелюсь заметить. Пандус весь в крови, да и в пещерах…

– Принято. Что наши найдёныши?

– Так себе. Ким, сюда.

Подошедший врач озабоченно хмурился.

– Кристенсен – обезвоживание, отравление опиатами, переохлаждение, пневмония, застужены почки, не исключён простатит. Дитц – то же самое, минус пневмония и почки, ну и… она женщина, всё-таки… плюс два треснувших ребра и колоссальное нервное и физическое истощение. Выжата досуха. «Черный Лотос» – не шутки, хорошо хоть дозы конкретно ей не хватило. Она мрина, что и спасло, обычный человек так там и остался бы. Но всё равно… этого здоровилу, на самодельной волокуше, почти девять миль… а потом ещё пандус, пусть и без груза… в темноте, без еды, без воды, без тепла, без медикаментов…

– Почему – без?

– Сэр, – поджала губы лейтенант Дюпре, – я сроду такой экипировки не видела. Фонарь Дитц нашли и принесли. Полюбуйтесь.

– И что? Фонарь как фонарь.

– А вы его включите.

Капитан Рурк, поднеся к линзе затянутую в перчатку ладонь, нажал на переключатель. Ещё раз. Ещё. Посмотрел на индикатор. Нахмурился. Снова нажал.

– Любопытно.

– Дитц говорит – они все такие были. Похоже на то: фонари погибших светят еле-еле при всё том же «полном» заряде. Остатки аптечки обнаружили в её ранце и сравнили с теми, что были у погибших на поверхности. Они идентичны и абсолютно бесполезны, если не считать перевязочных пакетов. У Кима нет слов. У меня тоже. Из комбезов выдраны источники энергии. Аккуратно так выдраны, сразу и не заметишь. Интендантишка – кстати, я пообещала Дитц, что он её и только её – распродал, похоже, всё, что мог.

– Зря пообещали, лейтенант, – невесело усмехнулся Рурк. – Тут трибунал разбираться будет. Впрочем, я вас не виню, рядовую Дитц требовалось успокоить. Она в сознании?

– Так точно, – кивнул врач. – Я ввел релаксанты, но голова у нее работает. Даже лучше, чем следует, никак не уймётся. А больше нельзя, от девчонки половина осталась. В лучшем случае.

– Ну что ж… проводите меня, буду знакомиться.

Капитан Рурк любил побалагурить. Кроме того, он искренне считал, что некоторое количество веселого пустозвонства хорошо действует на объект вне зависимости от его, объекта, принадлежности. Если объект друг, это его поддержит. Если враг – напугает. Да и слегка расслабить девчонку перед предстоящим допросом не помешает.

– Так-так-так! – начал он, приближаясь к тенту. Мрина услышит, без вариантов, к потрясающему воображение слуху «своих» котов капитан уже привык. – А вот мне сказали, что тут есть кошка! Рыжая, хорошенькая… и почему-то до сих пор не моя! Непорядок…

Он осекся. Лицо лежащей девушки было похоже на снимок из личного дела в той же степени, что посмертная маска человека, убитого долгой болезнью – на живой и здоровый оригинал. Впрочем, лицо мужчины в спальнике по соседству даже на посмертную маску не тянуло.

– Эти землегрызы что, совсем шизанулись? Уже детей нанимают в Легион?

– Мне восемнадцать! – огрызнулась себе под нос рядовая.

– Восемнадцать чего? Килограммов веса?! Ч-черт…

– Рядовая Дитц прекрасно выглядит, – тихо сказал неслышно подошедший Ким. – Уже – прекрасно.

– Понятно, – кивнул ротный. Схему ведения допроса явно следовало пересмотреть. – Здравствуй, Дитц. Я – капитан Малькольм Рурк, командир этих бандитов. Лежи. Ким, можно подложить ей что-то под голову и плечи? Для удобства разговора? Спасибо. Ну что ж, рассказывай.

– С какого момента, сэр? – тихо, но вполне ясно спросила Дитц.

– Ну, допустим, с того, как вы получили приказ спасать мистера Ассенгеймера.

Записи записями, и часть он просмотрел по дороге сюда, но личное впечатление самое точное. Записи мысли не читают и в мотивах действий не разбираются, есть у них такой недостаток.

Должно быть, девчонка хотела высказаться, а Эрни, выполняя приказ, не дала ей такой возможности. И сейчас слова били фонтаном.

Лана Дитц заговаривалась. Перескакивала с пятого на десятое. Углублялась в подробности, но тут же обрывала себя, возвращаясь к главному. Дисциплинка, однако… кто ж тебя муштровал, такую красивую?!

Мрина, чьим-то попущением занесенная к землегрызам, то почти кричала, то шептала. В какой-то момент капитану Рурку стало холодно, и ни поднявшееся солнце Гардена, разогнавшее тучи и принявшееся всерьёз припекать, ни прекрасно работающий комбинезон ничего не могли с этим поделать. Кто-то ответит за всё, о чем говорит эта девочка. Ответит, никуда не денется, по полной схеме ответит, или он не Малькольм Рурк.

– Вот, значит, как, – протянул командир роты, когда фонтан иссяк. – А господин Ассенгеймер, не поверишь, заявляет, что вы его бросили…

Секунду спустя он получил ещё одно подтверждение собственной уверенности в том, что умирать не имеет никакого смысла. В данном конкретном случае отсутствие смысла определялось скукой. Бывалого десантника после смерти теперь уж точно не ожидало ничего интересного.

В сущности, не религиозный, но глубоко верующий человек, Малькольм Рурк прекрасно отдавал себе отчёт в том, что по завершении земного существования встреча с Богом ему не светит. Профессия не та. Что же до Дьявола – его, севшего и расстегнувшего спальник для пущего удобства, капитан видел перед собой прямо сейчас.

Дьявол сидел очень прямо, словно проглотил шомпол. Там, где сцепленные в замок пальцы Дьявола прокололи свободную от бинтов кожу рук обломками грязных ногтей, выступили капельки крови. В лице Дьявола ничего не осталось ни от человека, ни даже от кошки. Лица, впрочем, тоже не было. Наличествовала лишь кошмарная морда. Разноцветные глаза Дьявола полыхали двумя сверхновыми. И голос, шипящий, рычащий, с трудом прокладывающий себе путь через окаменевшее горло и стянутые в потрескавшуюся нитку губы, тоже не имел ничего общего с посюсторонними существами:

– Бррррросссссили?! Ззззззззначччччччит, брррросссссили… пасссссскуда!

Это было жутко. Взаправду, без дураков.

И вдруг все закончилось.

– Я дура, сэр, – худая, измученная, несчастная девчонка ежилась и не рисковала поднять голову, пристально изучая застёжку спальника. – Наивная дура. Что мне стоило промолчать?! Это ведь я их убила. Сама Свистку нож в руки вложила, а Ассенгеймеру – баллон. Придержи я язык, и мы бы все благополучно выбрались, а там уж этого гада можно было скрутить… делов-то! Нет, выступила.

Рурк помедлил, подбирая слова. К Лане Дитц у него вопросов по упомянутому поводу не имелось. Вопросы были к Кристенсену, но он валялся без сознания. К сожалению капитана и к счастью для себя.

Какой ты, к черту, старший в паре, если – да, наивная! Но и храбрая тоже, всем бы так! – девчушка вообще успела открыть рот?! Трое более опытных, куда дольше отслуживших мужиков в команде, а говорила эта мелочь! Допустим, Нельсон, по всему судя, тот еще фрукт… был. Но вы-то с Варгасом куда смотрели?! Или Варгас колебался, а ты под ученицу уже прогнулся и сам не заметил, как? Оно конечно, под такой прогнуться, небось, одно удовольствие… чёрт, что-то его не туда понесло.

– Верно, наивная. Но не дура. Наивная – ещё не значит глупая. Все мы сначала не имеем опыта, а потом он приходит. Иногда – с чужой кровью, иногда – с собственной. Ты сказала то, что должна была сказать. Просто неправильно выбрала время. Такое случается. Со всеми. Ты пока отдохни, а мы… секунду… – капитан поднял палец, призывая к тишине, и прислушался к тому, что звучало сейчас в кольце коммуникатора.

– У нас гости.

Быстро сориентировались, однако. Ну что ж, после такого утра погавкаться – самое милое дело.