Глава 3

Утро выдалось дождливым и зябким – не редкость для зимы. Ветра, как ни странно, не было, и рассеянный свет, лившийся с затянутого серой пеленой неба, превращал пожухлую траву в россыпь мелкого жемчуга.

Вот и год прошел… Конрад усмехнулся, подтягивая повыше застежку плотной куртки. Это для него прошел год. Алайцы измеряют время по-другому.

Впрочем, неважно. Важно то, что сегодня Рождество. И что ровно один земной год назад у него появилась дочь. Конечно, подводить итоги рано. Сержант-инструктор Дитц вообще не был уверен, что сумеет подвести их, пока жив. О каких итогах может идти речь, если каждый прожитый день меняет Лану и его самого? Может быть, старый хрыч вроде него меняется не так заметно, но все же меняется. А уж девчонка…

Им непросто пришлось. Обоим. Переходный возраст, случается, и ангелочков превращает в сущих поганцев, а ангелочком, как очень быстро понял Дитц, его приемная дочь не была.

Она хотела перемен – и изо всех сил сопротивлялась им. Боялась всего подряд – и боролась со страхом посредством нелепых выходок. Слушала, что ей говорят, понимающе кивала, никогда не спорила – и частенько поступала по-своему. Почти патологическая привязанность к приемному отцу переплеталась с недоверием к нему же. Доходящее до покорности послушание соседствовало с явными и тайными попытками нащупать слабину и сесть на шею. Прикрикнешь – втягивает голову в плечи и плачет. Смягчишься – начинает дерзить. Поначалу у Конрада просто опускались руки.

Он даже подумывал обратиться за советом к психологу, хотя терпеть не мог мозголазов. Помог – почти случайно – Бронислав Стефанидес, рассказавший Дитцу кое-что о жизни девочки в родной семье.

Когда она появилась на свет, папаша Кронберг был безмерно горд: «„двойной топаз“ Зель-Гар» появлялся очень редко, не в каждом семействе и не в каждом поколении прайда. Разумеется, Кристоф изо всех сил задирал нос перед соседями. Задирал до тех пор, пока у дочери не сменился первый зуб. Зуб сменился, а «Зов» не пришел. Надежда семьи оказалась никчёмой, а Кронберг стал посмешищем. Надо ли говорить, кого он обвинил в этом?!

С матерью Ланы, Галиной Ордоньес, Кронберг немедленно развелся, и та ушла, в соответствии с законом забрав с собой тех из своих детей, кого сочла нужным. Лана в их число не попала. Как и младшие, еще не вошедшие в возраст «Зова», дети: Галина, должно быть, решила не рисковать. Впоследствии оставшиеся «услышали Зов», но предательства матери единоутробной сестре так и не простили.

Кстати, именно уход Галины послужил причиной того, что на разборку по поводу права собственности на Лану Кронберг позвал приятелей-собутыльников. В отличие от того же Стефанидеса у него попросту не было сейчас взрослых сыновей.

– Видишь ли, Конрад, – говорил Бронислав как-то вечером, примерно через пару месяцев после их первой встречи. Они довольно быстро перешли на «ты»: глупо было бы разводить политесы. – С Тимом все было ясно с самого рождения. А Лане не повезло дважды. Мало того, что не такая как все – так это еще и поняли не сразу. Конечно, она боится перемен, в её жизни они уже были. И до встречи с тобой все, как на подбор, скверные. Случись ей родиться в образованной или хотя бы не слишком зашоренной семье… говорю же, не повезло. Я пытался объяснить Кронбергу, но…

– Объяснить – что? – Лана с Тимом были отправлены на пробежку, и старшие могли поговорить без посторонних ушей, чем и решил воспользоваться Конрад.

– Знаешь, об этом не принято вспоминать, но когда-то все мы были такими, как Лана и Тим. Первый «Зов» был зафиксирован уже на Алайе, после восстания. Считается, что это проявление мутации, следствие того, что наши предки работали на шахтах трансуранидов. Процесс пошел лавинообразно, связь между сменой зубов и «Зовом» заметили очень быстро… и несколько поколений спустя уже забыли, что может быть по-другому. Забыли потому, что на протяжении столетий «Зов» слышали все.

– А дальше? – тихо спросил Дитц.

Солнце садилось, тени стремительно удлинялись, от прогретой за день земли веяло теплом. Глаза Бронислава смотрели куда-то вдаль, голос звучал глухо.

– А дальше случилось то, что и должно было случиться. Конрад, моя семья разводит скот давно. Очень давно. И чего я не знаю о близкородственном скрещивании, того и знать не стоит. Когда наших предков привезли на Алайю, их было мало. А потом стало еще меньше, многие погибли на шахтах в первый же год. Всё-таки они были не слишком умны – тогда. В общем, для создания нормальной популяции оставшихся в живых не хватило. Браки между родственниками были неизбежны, особенно если учесть, что двойня у мринов норма, а тройня – обыденность. И девочек у нас рождается больше, чем мальчиков, так что полигамия неминуема.

Конрад знал, что у Стефанидеса семь сыновей и одиннадцать дочерей, но посмотреть на проблему с точки зрения заключения браков и рождения потомства ему в голову не приходило. А Бронислав продолжал:

– Рано или поздно должны были начаться неприятности. Какое-то время – довольно долгое – за процессом размножения следили сотрудники купившей мринов корпорации, держа появление потомства под строгим контролем. У подобранных для воспроизводства пар не было права голоса, неполноценным детям не просто не давали вырасти – им не позволяли родиться. Искусственный отбор в чистом виде. Следует также помнить о том, что Отцы применяли для эксперимента исключительный материал, в частности, собственные гены. Да еще и мутации. Да еще и вливание крови «вулгов» после восстания. Как показала практика – недостаточное. Но сначала этого не поняли, а затем зациклились на собственной исключительности. Запущенный Отцами и отлаженный после них, механизм работал даже после того, как пришла долгожданная свобода. Работал много лет, но однажды забуксовал. Свобода – странное дерево, Конрад. Не все его плоды бывают сладкими. Галине Ордоньес не стоило иметь детей от Кристофа Кронберга. От Винсента стоило, а от Кристофа – нет. Со старшими прокатило, и с младшими – тоже, даже с близнецом Ланы, а вот на ней самой произошел сбой. В этом нет ни унции её вины, но девчонку замордовали до такой степени, что… трудно тебе придется, помяни мое слово.

– Ладно, – проворчал Дитц, вставая и прислушиваясь. За распадком громыхал лай Руди: детишки возвращались. – Разберёмся.

Впрочем, это был далеко не самый трудный из новобранцев Зверюги Дитца. И старый сержант не просто знал способ ввести ситуацию в рамки, но давно опробовал его и отточил почти до идеала. Всё просто. Меньше свободного времени – меньше дури в голове. Так что как только Лана немного окрепла, Конрад начал нагружать её, с каждым днём всё больше. Учёба в школе, помощь по хозяйству, ежедневные тренировки… бывало, она едва доползала до постели.

С учёбой, кстати, не все выходило гладко. Никто особенно не следил за успеваемостью никчёмы – зачем? Да и сама Лана особенно не старалась – зачем, опять же? Теперь, когда она сделалась свободной дочерью свободного человека, спрос стал совсем другим. Пришлось Дитцу напрягать мозги, растолковывая то, что сам он успел основательно подзабыть. А ведь девчонке следовало не только наверстывать упущенное и усваивать новое, но и отбиваться от тех, кому не понравилось изменение её социального статуса. И таких было до чёрта. В первую голову усердствовали биологические братья и сёстры.

Порой из занимаемой девочкой комнаты доносился по ночам жалобное поскуливание. Услышав его (микрофон располагался над притолокой комнаты девочки, приемник – рядом с кроватью чутко спавшего сержанта), Конрад, ни слова не говоря, заходил к дочери. Делал массаж, разминая натруженные мышцы. Просто гладил по голове, бормоча утешительную чепуху. Однажды она перестала вздрагивать и замирать при звуке приближающихся шагов, и это было первое очко, которое Зверюга Дитц занёс на свой счёт.

Вечерами – ласковый отец, днём он был суровым наставником. Сержант… далее – по тексту. И результаты не замедлили проявиться. Сначала крохотные, почти незаметные, однако Конраду было не впервой раздувать тлеющие угли. Лане по-прежнему доставалось от сверстников, но отставной легионер изо дня в день ободрял, объяснял, показывал. Терпение и труд перетирали слабость и неуклюжесть, страх и неуверенность.

И настал день, когда Лана вернулась из школы с очередным фингалом и полуоторванным рукавом. Вернулась, остановилась в дверях и с насквозь фальшивым безразличием сообщила: «Лукас огрёб». А увидев торжествующую улыбку приёмного отца, принялась взахлёб рассказывать, что и как она сделала. Металась по комнате, демонстрировала диспозицию и свои действия, тараторила (что ей, обычно немногословной, было совершенно несвойственно)… еле угомонилась. И когда все-таки заснула, Конрад церемонно чокнулся с зеркалом: дело пошло!

А там и Тим поверил в себя. В мальчишке начала проявляться здоровая агрессивность, он перестал надеяться на родственников, и однажды встал рядом с Ланой. Формально детишки тогда проиграли, но победа их противников оказалась насквозь пирровой.

Окрыленные успехом ребята скалили зубы, и Дитцу пришлось даже закатить им изрядную лекцию о разнице между самоуверенностью и уверенностью в себе. И о том, чем жёсткость отличается от жестокости. Превращать дочь и её друга в отморозков он не собирался. Точнее, собирался, и многое делал для этого превращения, но отморозки бывают разные.

Вот, к примеру. Не далее, как вчера, он отправил мелочь на охоту. За гусем. Рождество у нас, в конце концов, или что? Озеро, кстати, было новым. Рукотворным.

Старое, на берегу которого Конрад подобрал Лану, располагалось слишком близко от участка Кронберга. Пакостить по-крупному Кристоф не решался, но птицу постоянно распугивали, в воде обнаружилась какая-то гадость… можно навесить камеры (что Дитц и проделал с новым озером), но как успеешь что-то предпринять, если от дома до озера куда дальше, чем от озера до границы? Не устанавливать же дистанционно управляемый стрелковый комплекс, в самом-то деле. Вопрос даже не в цене оборудования. По кому палить? По умирающим от зависти к сестре сорванцам, настропалённым папашкой-промокашкой?

Спасибо Стефанидесу, помог с выбором места для озера, а его старшие – с углублением и расширением небольшой естественной котловины. Что значит – большая семья и наличие у этой семьи нужной техники! Полдня и готово!

Вызванный из Лазарева подрядчик пробурил скважину прямо в центре будущего водоема, пульт управления подачей воды находился в доме Дитца. Тут уж возможность диверсии была сведена к минимуму: плавать, а тем более нырять мрины не любили.

В воду напустили подходящие водоросли и (для комплекта) каких-то мелких беспозвоночных, рекомендованных Брониславом. Берега засеяли кормовыми травами. В планы Конрада входило по прошествии времени и рыбу развести, чтобы уж использовать водоём по полной программе, но делать это следовало чуть позже. Когда устоится свежесозданная экосистема.

В общем, гусям понравилось. На новом озере их было даже больше, чем на старом. Случалось, конечно, что их гоняли и здесь: Конрад учил «молодежь» плавать, нырять и задерживать дыхание. «Никогда не знаешь, что и когда пригодится!» – повторял он, а юные подопечные лезли из кожи вон, лишь бы доказать, что достойны своего наставника.

И у Ланы, и у Тима имелись уже собственные арбалеты, курс скрытного перемещения по пересеченной местности они в первом приближении усвоили… но такого результата Дитц не ожидал.

Отсутствовали они довольно долго, Конрад даже начал волноваться. Проверил камеры… пусто. То ли еще не дошли (с чего бы?), то ли уже ушли. Правда, с детьми отправился Руди, а это давало некоторую уверенность в благополучном исходе если не всего предприятия, то хотя бы его части. Когда же ребята вернулись…

Каждый из них нёс по гусю. Третьего, изрядно помятого, тащил в зубах донельзя довольный собой пес. Как немедленно выяснилось, двух птиц они подстрелили сразу же. Потом потревоженная стая начала взлетать, но Тим успел перезарядить арбалет, и третий гусь был подбит в тот момент, когда уже поднялся в воздух.

Выстрел оказался не особенно удачным, пришлось ловить подранка в разлившемся по случаю зимних дождей озере. И ведь поймали же! Вымокли и перемазались с ног до головы, все трое, продрогли как последние цуцики, но результат был налицо.

Двух гусей, которых упромыслил Тим, Дитц торжественно вручил мальчишке с наказом отдать матери. Ему, что уж греха таить, хотелось продемонстрировать Стефанидесам, что обучение паренька сулит не только расходы в виде исправно поставляемой провизии, но и некоторый прибыток.

Тим укатил, сияющий как пряжка ремня парадного мундира.

А потом, уже ближе к ночи, с Конрадом связалась Беттина, и где-то на самом дне восторженной скороговорки – сын стал добытчиком! – отставной сержант услышал слезы.

Услышал, но промолчал.

А вот Бронислав Стефанидес, судя по всему, молчать не собирался. Уж звук двигателя его машины Конрад в силу постоянной практики давненько научился узнавать. Сейчас, заслышав далекий ещё рокот, он не сомневался, что в гости пожаловал отец Тима. И не ошибся.

Знакомый пикап легко одолел раскисший от дождя пологий подъём. Из его кузова торчала нога мясной туши, судя по размерам – бараньей. Или даже две ноги. Толком вытаращить глаза Конрад не успел: выскочивший из машины Бронислав решительно махнул рукой: «Что стоишь? Помогай!» и устремился к кузову.

– Слав, ты сдурел! – откровенно заявил сержант. Мринг он за год вполне освоил – некоторые понятия и определения Лана физически не могла высказать на интерлингве. Пришлось приспосабливаться. – Что ты творишь? Нам этого за месяц не съесть!

– Ничего, – пропыхтел Бронислав, извлекая примостившийся по соседству с действительно цельной тушей объемистый бочонок, – с Руди поделитесь. Верно я говорю, собакин?

Если судить по превратившемуся в размытый круг хвосту, с идеей делёжки пес был согласен целиком и полностью.

Дитц пожал плечами и принялся таскать в дом всё, что выгружал Стефанидес. Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! Целый баран. Огромный ящик, забитый молочными флягами. Головка сыра, сметана, творог… домашний хлеб и какие-то печенюшки, не иначе – привет от Беттины… пакет с колбасами и сосисками… свежие и маринованные овощи… корзинки с тепличными ягодами, запредельно дорогими сейчас, в конце зимы… соседи что, ещё и грибы выращивают?! Ну, Бронислав!

– Конни, перестань, – отец Тима с немыслимым для вулга комфортом разместился на ограждении террасы, заняв горизонтальное положение на узком брусе. Нет, вы на него поглядите: мало того, что не падает, так ему ещё и удобно! – Во-первых, у тебя сегодня праздник, я прав? Рождество и всё такое…

– А во-вторых?

Знающий по опыту, что пытаться переспорить хоть мрина, хоть кота суть одно и то же, то есть занятие абсолютно бесперспективное, Конрад расположился в плетёном кресле и забросил в рот кубик мяты. Брикет он обнаружил утром, в висящем над плитой кривовато, но старательно вышитом чулке.

«Ты же не христианка?» – спросил он собирающуюся в школу дочку, делающую вид, что ничего особенного не происходит. «Нет. Но ты – христианин. Весёлого Рождества, па!», – невозмутимо ответила она и вдруг коротко прижалась к приёмному отцу и, привстав на цыпочки, потёрлась лбом о его плечо. Лана ластилась очень редко, тем ценнее был для Дитца каждый такой момент.

– Во-вторых… мы – фермеры. Выращивать еду для нас обычное дело. Добывать – совсем другой коленкор. Да, мы отстреливаем хищников и вредителей, но на моей памяти ни один Стефанидес не охотился ради пищи. Вчера Тим перешёл в совершенно новую категорию. Перешёл благодаря тебе. Видел бы ты, что творилось! Этих гусей готовы были с перьями сожрать, чуть не передрались: каждому казалось, что у соседа кусок больше!

Конрад неопределенно усмехнулся. Его (их) собственный гусь, старательно ощипанный, был обварен, натёрт солью и травами и дожидался своего часа в подвале. А эти, выходит, сразу слопали? Не приготовив толком? Ну-ну…

С другой же стороны – лестно, что уж там. И мальчишке на пользу. Признание семьи…

Сержант совсем уже собрался сказать что-нибудь, в равной степени легкомысленное и уместное, но Стефанидес вдруг дёрнул ухом (это свойственное мринам движение всегда завораживало Дитца) и насторожился.

– У тебя гости, Конрад.

– Н-да? – сам хозяин дома пока ничего не слышал, но на мринов по части засечь чужака положиться можно было без раздумий. Даже у Руди слух не такой острый, что уж говорить о пожилом вулге?

– Ну, или кто-то заблудился. Но вряд ли. Вполне целенаправленно движется. Хотя и новичок. Машина хорошая, а вот местности не знает.

Теперь и отставной легионер вычленил в шелесте дождя приближающийся гул. И чем-то таким родным вдруг повеяло от этого звука, что губы старого вояки сами собой начали расплываться в улыбке.

Кто бы ни заявился на участок Зверюги Дитца, передвигался этот «кто-то» на «Саламандре», тяжелой, но при этом вёрткой машине, используемой Легионом. Что, уже и до Лазарева добрались, черти? Нет, в Даркстоне вербовочный пункт был, причем уже несколько лет, как и ещё в паре городов. Однако, что эти ребята (а кстати, кто конкретно?) забыли в Округе Зель-Гар?! Ладно, вот сейчас всё и выясним…

Похожая на тень «Саламандра» вынырнула из пелены мороси, окутавшей вельд, и остановилась у подножия холма. Двигатель стих, камуфляжная раскраска побледнела, и машина стала нейтрально-серой там, где не была забрызгана грязью от проселочной дороги. Какое-то время ничего не происходило, потом открылась водительская дверца, и наружу выбрался человек. Не слишком высокий, крепко сбитый. Чернокожий. С такой же, как у Дитца стрижкой: полоса полудюймового ежика шириной в ладонь от лба к затылку, а весь остальной череп выбрит до глянца.

Выбрался, да так и стоял, прижимая левым локтем к боку продолговатую коробку, перевязанную красно-зеленой рождественской лентой.

– Ха! – громыхнул Дитц, минуты две назад покинувший кресло. Нижнюю ступеньку крыльца навес террасы не защищал, но вот теперь-то старшего сержанта дождь ни капельки не беспокоил. – Ха! Ты зачем в такую даль забрался?! Пейзажем любоваться? Или птичек считать? А ну, бегом марш!

И человек вдруг сорвался с места и почти мгновенно оказался рядом с крыльцом. Двигался он, как не преминул заметить Бронислав, так же, как в последнее время старался бегать Тим: легко, мягко, для вулга – практически беззвучно. Словно не касаясь земли, а стелясь над ней, как стелется туман. Добежал, развернул плечи, щёлкнул каблуками:

– Сэр, майор Рипли, сэр! Представляюсь по случаю…

– Да пошёл ты! – прохрипел Конрад и сграбастал нежданного гостя. Коробка, стукнувшая сержанта между лопаток, выразительно булькнула. – Выпендриваться он будет!

Самому себе Ловкач Рипли был обязан чином майора. Зверюге Дитцу – тем, что стал офицером. И ещё тем, что вообще дожил до поступления в офицерскую школу Галактического Легиона. Обязан как минимум дважды. Точнее, сам он насчитывал три случая, сержант в свое время со скрипом и оговорками соглашался на один, приходилось пользоваться средним арифметическим.

Сегодня майор Рипли приехал, чтобы снова стать должником. Серьезным должником. И, уж конечно, рассчитывал, что удастся поговорить с глазу на глаз.

Впрочем, чернявый зеленоглазый дядька с польским именем и греческой фамилией (Алайя!), представленный Дитцем как сосед, оказался мрином понимающим и откланялся очень быстро. Попросил хозяина дома «гнать Тима домой сразу, как появится!» и умчался.

Сержант и его гость остались вдвоём и теперь, уйдя с дождя под крышу, с удовольствием разглядывали друг друга. Первые приветствия остались позади, и бывшие сослуживцы не спешили начинать разговор: успеется ещё. Наконец Дитц хлопнул Рипли по плечу и добродушно буркнул: «Пошли в дом». Огромный пес, с заметной неохотой согласившийся считать майора «своим», показывал дорогу.

Небольшая прихожая понравилась майору сразу. Слева от входной двери, если стоять к ней спиной, располагались крючки для одежды и обширная низкая стойка, заполненная ботинками и домашними мокасинами из мягчайшей кожи. Мокасины были разных размеров, и это наводило на мысль, что не таким уж затворником живет Зверюга Дитц.

Стена справа косвенно подтверждала этот вывод: её сплошным ковром покрывал самый разнообразный тренировочный инвентарь. Отдельно, на почетном месте, висели три спаты, предназначенные для спарринга: одна побольше и две поменьше. Тут же вспомнился высокий навес рядом с домом, под которым были вкопаны брусья и турник. Основательные такие, выглаженные ладонями до блеска. Подумав, что истинная цель приезда сюда представляется вполне достижимой, Рипли повеселел, переобулся, повесил куртку на свободный крюк и прошел в комнату.

И тут же был вынужден признать, что, вероятно, поторопился с заключениями. Потому что чисто прибранная помесь кухни и гостиной выглядела по-семейному обжитой. Именно по-семейному, после женитьбы майор научился чувствовать разницу. М-да, может и сорваться… но не будем спешить.

О наличии пусть небольшого, но семейства, говорило все. И кухонный уголок, за прозрачными дверцами шкафчиков которого располагалось слишком много посуды для одного человека. И необъятный диван с несколькими подушками, разложенными таким образом, чтобы двум – да, пожалуй, двум – людям было удобно. И стулья у обеденного стола: двумя явно пользовались постоянно, третьим очень часто и только четвертый стоял для комплекта.

За центральной дверью в глубине помещения, полускрытой лестницей на чердак, располагался, похоже, санитарный блок. Две боковые двери вели, должно быть, в смежные комнаты. И рядом с правой Рипли увидел предмет, наличия которого уж никак нельзя было ожидать в жилище Зверюги Дитца. А вот поди ж ты: на метровой примерно круглой колонке восседала отлитая из темного металла Баст. Макушка статуэтки недвусмысленно поблескивала: должно быть, к ней частенько прикасалась почтительная рука.

– Ты стал бастианином, сержант? – слова слетели с языка прежде, чем майор успел сообразить, что такой вопрос может показаться бестактным.

Дитц, однако, не обиделся. Проследил за взглядом гостя, усмехнулся:

– Не я. Дочка. И не стала, а всегда была. Да ты присаживайся, Джимми, не стой. Как насчет перекусить с дороги и тяпнуть по маленькой? Пока Лана в школе, можно спокойно поговорить. Не скажу, что от неё много шума, но у этого конкретного маленького кувшинчика чертовски большие ушки. А ты ведь по делу приехал. По делу, нечего улыбаться. Я все твои ужимки наперечет знаю. Забыл?

– Такое забудешь, – хмыкнул Рипли, выдвигая тот стул, которым, по его прикидкам, не пользовались никогда.

Зверюга одобрительно кивнул и принялся быстро нарезать копченое мясо. Нож, используемый им для этой благой и вполне мирной цели, майор прекрасно помнил. И глазами помнил, и кожей на кадыке (а не надо было хамить сержанту!), и прочно застрявшей в густом кустарнике и тут же освобожденной рукой. Правда, кроме проклятой лианы нож тогда и предплечье разрезал – по-другому никак не получалось. Зато вовремя выбравшийся из ловушки Ловкач Рипли остался жив, а это дорогого стоит.

Лезвие ножа порядком истончилось за те годы, что они не встречались. Для тяжелой вылазки заслуженный клинок уже, пожалуй, и не годился. Но вот «хлебушка зарезать», как говаривал Майки Рогозин, держащий сейчас кабачок аж на Руби – вполне, вполне.

– Ты всегда обладал хорошим чутьем на выпивку и закуску, – говорил Дитц, быстро заставляя стол тарелками и правильно истолковав картинно вытаращенные глаза Рипли. – Сколько тебя знаю, зависимость прямая: где вкусно, там и Ловкач! Однако, – скомканная обертка с коробки отправилась в мусорный бачок, на столешницу плюхнулись два тяжелых стакана, – для того, чтобы ты организовал вкусноту кому-то еще, должна быть серьезная причина. Особенно для ТАКОЙ вкусноты. Выкладывай.

Майор уже успел отвыкнуть от того сокрушительного впечатления, которое всегда производила на него проницательность сержанта. В сочетании с действительно хорошим знанием всех своих питомцев эффект был ещё тот. Однако молчать не имело никакого практического смысла: Зверюга, если вцепился, зубы уже не разожмёт, так и будет трепать, как терьер крысу. И выпить не даст, а это обидно: виски Рипли привез действительно неплохой.

– Я хотел тебя завербовать.

– ЧТО ты хотел со мной сделать? – горлышко бутылки испуганно дзинькнуло о край стакана.

– Завербовать. Вытащить обратно на службу. Легион ставит базу в окрестностях Лазарева. Тут кое-какие деятели взяли концессию, нас нанимают в качестве охраны. Думаю, ты понимаешь, Конрад, кого пришлют охранять карьеры. В общем, мне нужен толковый старший сержант. Я специально запрос посылал, где ты сейчас, готов был лететь к черту на рога. По связи ты бы меня сразу к черту послал, а при личной встрече… когда узнал, что сержант-инструктор Дитц на Алайе, да еще и в Округе Зель-Гар, решил – судьба.

Успевший слегка переварить новость Конрад уселся за стол, отсалютовал стаканом своему визави, отхлебнул и покачал головой:

– Не судьба, Джимми. Год назад – без проблем, а сейчас не судьба. Я человек семейный.

– Так и я тоже! – Рипли решил, что шансы всё-таки есть, главное – правильно подобрать тон разговора. – Вот, посмотри на моих девочек!

Маленький дисплей развернулся в воздухе, и с него на сержанта вызывающе уставилась девчушка лет восьми. Кожа её была тона на два, а то и три светлее, чем у Рипли. Перевязанные яркими ленточками хвостики торчали в разные стороны, нос-кнопка забавно морщился. Хитрющая улыбка и заметные чёртики в глазах явно достались ей от отца, да и в целом… про таких детей говорят: папаше можно без зеркала бриться!

– Это Эми. А вот она с матерью. Узнаёшь?

Дитц вгляделся и вдруг схватился за голову:

– Безбашня?! Ты женился на…

– Ага, – с усмешкой подтвердил Рипли, довольный произведённым эффектом. – Привет тебе передает. Со мной бы приехала, да с её пузом сейчас лучше туда-сюда не мотаться. Я её в Даркстоне оставил. Здесь-то мы пока на мешках живем. Вот отстроимся, а там и она родит… доктора говорят – парень будет.

– Да вы ж с ней всегда, как кошка с собакой, я вас растаскивать не успевал! – картинка в голове сержанта никак не желала складываться. Ловкач и Безбашня… Безбашня и Ловкач… ну и ну!

– Потому и поженились, – хитро подмигнул майор. – Я когда новое назначение получил, смотрю – какие люди! Да ещё и без охраны! А Безбашня по старой памяти тут же намылилась мне рёбра пересчитать. Хорошо хоть с глазу на глаз. Ну, скрутил я её… не сразу, правда, но скрутил. И как-то так мне вдруг понравилось её в руках держать, что мысли сразу в странном направлении свернули. Ведь не мальчик уже. Однако чую – дело пахнет кислятиной. Она ж не успокоится, а нападение на командира… В общем, втолковал я красотке, что драка с офицером дело подсудное, а с мужем – семейное, так что если она и дальше хочет периодически запихивать меня в лазарет…

Конрад, у которого уже не осталось сил сдерживаться, махнул рукой и расхохотался. Рипли охотно к нему присоединился, и некоторое время мужчины просто смеялись, глядя друг на друга и издавая невнятные восклицания.

– Короче, семья не помеха, – заключил майор, когда они немного успокоились и виски в стаканах перестал плескаться от тряски. – На базе будет совсем неплохо, дети не только у меня, есть и ещё, дневальным это только на пользу… а, Конрад?

Сержант осушил стакан, почесал в затылке, что-то прикидывая, но все-таки решительно покачал головой:

– Нет, Джимми. Соблазнительно, конечно, но нет. У Ланы только-только жизнь в колею вошла.

– Она приёмная? – негромко уточнил Рипли.

– Да. Причем… ты наливай, парень, наливай. История долгая.

– …и уже под утро я подумал: а ведь сегодня Рождество. Время чудес. Так неужели же целого старшего сержанта, пусть и отставного, не хватит, чтобы организовать рождественское чудо для одной-единственной девчонки? Плевать, что она в Христа не верит. Я верю, и этого достаточно. Скажешь, сентиментальный старикан?

Рипли, покусывающий нижнюю губу и непривычно серьезный, достал пачку сигарет и вопросительно приподнял брови.

– На террасе, – кивнул Конрад, и мужчины вышли на воздух.

– Сентиментальный старикан? – негромко повторил майор, усаживаясь и медленно разминая толстую коричневую сигарету. – Нет, Конрад. Знаю, ты привык, что я говорю глупости, но поверь – Ловкач Рипли хоть немного, да поумнел за эти годы. Не уверен, что сделал бы я сам в такой ситуации… но обратно в так называемую семью девочку точно не отдал бы. Какие же сволочи…

Конрад плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло и криво усмехнулся. Насколько Джеймс знал своего сержанта, сейчас будет рассказано что-то ещё похлеще… хотя, казалось бы, хлеще некуда.

– А потом Кронберг захотел её вернуть. Полицию привлек, мразь: дескать, я заставил его продать Лану.

– Решил, что продешевил? – процедил Рипли.

– А он действительно продешевил, – на секунду глаза Конрада стали настолько страшными, что Рипли поёжился. Замеченные им ещё в доме велеречивость и многословность Зверюги были насквозь непривычными, и от этого становилось только неуютнее. – Тут система интересная… в общем, если такие, как Лана, не признанные семьёй, доживают до возраста фертильности, родителям предлагают проявить гражданскую сознательность: стерилизовать, чтобы не размножались. Аборт денег стоит, эвтаназия младенца, если вдруг не уследили, и он всё же родился – тоже. А стерилизация не просто дармовая, за неё платят. Не слишком много, но существенно больше сотни. Кронберг, оказывается, уже договорился, а когда в первый раз ко мне припёрся – забыл, пьянь. Потом проспался, вспомнил, ну и… тут такое шоу было, когда сначала он с дружками и помощником шерифа припожаловал, а потом эти хреновы медики заявились! Уж на что у меня Руди мальчик воспитанный, и то…

Услышавший своё имя пес застучал хвостом по полу террасы.

Майор стиснул зубы так, что перекусил сигаретный фильтр. Сунул окурок в плошку с песком, стоящую на столике между креслами, отплевался и прикурил новую сигарету.

– Почему ты не пристрелил его, сержант? Ну на кой черт таким жить, а?! Я бы…

– Да сглупил я, – досадливо отозвался Конрад, отламывая от брикета очередной кубик мяты. Курить он, похоже, бросил, в плошке окурков не наблюдалось помимо того, который утопил в песке Джеймс. – Не хотел на глазах дочери убивать. А больше Кронберг на мою землю не совался. Пропойца, а в отношении собственной шкуры соображает, паскуда.

– Паскуды всегда соображают, – зло сплюнул майор.

– Именно. Ага! – Дитц одним гибким, плавным движением поднялся на ноги.

Сделал ли он это одновременно с тем, как вытянувшийся в струнку Руди водрузил лапы на ограждение террасы, или секунду спустя, Рипли не отсёк, и разозлился на себя. Виски, конечно, хороший, но надо бы и честь знать!

– Вот сейчас и познакомишься, – ухмыльнулся сержант. – Посмотришь, чему я девчонку успел научить.

Из-за холма вынырнул ярко-красный (кажется; под потеками грязи не очень-то разберёшь) скутер. Мокрая земля была ему нипочем, и через минуту оба седока спрыгнули у крыльца. Большие очки, каскетки поверх капюшонов изрядно загвазданных непромокаемых комбинезонов, школьные рюкзаки за плечами… майор не сразу понял, кто есть кто. Однако сообразил довольно быстро, стоило очкам сдвинуться вверх.

Водитель мог быть только девчонкой: худощавой (чтобы не сказать худой), чуть нескладной, явно рвущейся вырасти: из одежды, из скутера, из окружающего пространства. Настороженной.

Пассажир, коренастый мальчишка, являл собой образец дружелюбия и довольства миром и собственной персоной. Ни черта он не боялся, в отличие от девочки. Эта держалась так, словно в любой момент готова ударить – или удрать. Что же с тобой сделали, маленькая, что ты за полный земной год не отошла? Впрочем, Ловкач уже знал – что. Знал. И понимал теперь Зверюгу Дитца. Он и раньше его понимал, а сейчас, когда увидел этого опасливого зверька…

– Так, салаги! – рявкнул отставной сержант. – Стоять смирно, вести себя прилично, помнить божий страх! К нам заглянул на огонек не кто-нибудь, а Джеймс Рипли! Джимми, это моя дочь Лана и её друг Тим Стефанидес. С его отцом ты уже знаком.

– Лана! – протянул руку майор. – Тим! Наслышан. Рад личному знакомству.

Ладошки подростков были крепкими (ну да, турник и брусья, конечно!), костяшки говорили опытному глазу о многократных отжиманиях на кулаках.

– Тим, тренировки сегодня не будет. Отец тебя ждёт.

– Вас понял, сержант! – вытянулся парнишка. – Пока, Лана, до завтра!

Когда девчонка сняла в прихожей комбинезон, Рипли мысленно присвистнул: такого он еще не видел. Никогда. Глаза разного цвета (вертикальные зрачки не в счёт) и у обычных людей встречаются, хоть и редко. А вот такие волосы – нет. Их было примерно поровну: темно-рыжих в красноту, золотистых и цвета заварного крема. И все три оттенка словно светились изнутри. Ни один парикмахер не смог бы создать подобный шедевр, разве что окрашивал бы каждый волос по отдельности. Да уж, любая модница пары лет жизни не пожалела бы ради такого… а дочке Конрада наплевать. Собрала в хвост и на том успокоилась.

На левой ушной раковине поблескивало широкое кольцо цвета черненого серебра. Похоже, Зверюга обеспечил дочери коммуникационный комплект, используемый в качестве экипировки бойцами Легиона. Где его раздобыл притворяющийся сейчас сугубым штатским старый чёрт, Ловкач не знал. Да, по правде сказать, и не хотел. Чего он хотел, так это рассмотреть девчонку повнимательнее. Но как это сделать, не пялясь совсем уж неприличным образом, Рипли не имел ни малейшего представления.

А вот Лану вопросы приличий не волновали совершенно. Бросив косой взгляд исподтишка, майор обнаружил, что его беззастенчиво разглядывают. Заметил это и Дитц.

– Что скажешь, Лана? У тебя было достаточно времени.

– Легионер. Офицер. Твой.

Отрекомендованный таким образом Рипли присел на краешек стола и слегка склонил голову набок:

– Ну, легионер – понятно, – провел он рукой от лба к затылку. – Почему офицер?

Губы Ланы тронула улыбка с явным привкусом превосходства. Она слегка встряхнулась, и вдруг стала словно выше ростом. Плечи, такие узкие только что, сейчас, пожалуй, прошли бы не во всякую дверь. Острый подбородок приподнялся. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, тяжелея на глазах. Светлая кожа, рыжие волосы, юное треугольное личико… какая, в сущности, разница?! На Джеймса Рипли, властно сощурив разноцветные глаза, смотрел он сам.

Майор понимал, что это всего лишь иллюзия, но она была реальной до мурашек, ползущих по коже. Впору перекреститься.

Положение спас Дитц, правой рукой хлопнувший по плечу бывшего сослуживца, а левой слегка дернувший дочь за ухо:

– Хватит, Лана! Мы всё поняли. Осанка, манера держать голову, смотреть… да?

– Да, па.

– А почему мой?

– Джимми, – пожала плечами девчонка, снова ставшая обыкновенным подростком. – Ты сержант, он офицер. И всё равно Джимми.

– Однако! – покрутил головой Рипли. – Скорость соображения меня определенно радует. Как и наблюдательность.

– А то! – приосанился хозяин дома. – Погоди, это только начало!

Начало… это слово не давало майору покоя весь остаток дня. Начало чего?

По всему выходило, что Конрад относится к Лане не столько как к дочери, сколько как к новобранцу. Новобранцу, которого следует подготовить наилучшим образом. У Рипли возникло серьезнейшее подозрение, что конечная цель подготовки – служба в Легионе. Интересный выбор жизненного пути для девочки. Неординарный. И определенно не её собственный. Вернее, возможно, что её – но под активным влиянием приёмного отца. Зачем?

– Зачем? – негромко переспросил Дитц, когда, уже в темноте, они спустились к «Саламандре». – Затем, что здесь, на Алайе, у Ланы есть прошлое и нет будущего. А в Легионе прошлого нет ни у кого, а будущее имеется у любого, кто возьмёт на себя труд извлечь голову из задницы. Некоторые головы, конечно, приходится извлекать за уши…

Под многозначительным взглядом сержанта майор картинно потупился, делая вид, что смущен. Когда-то Зверюга Дитц вытащил Ловкача Рипли из полицейского участка. Вытащил весьма оригинальным способом: когда оборзевшие полисы отказались отдавать бойца его командиру, Дитц, не говоря худого слова, попросту пригнал к участку два бронетранспортера. Разумеется, представитель военной прокуратуры тоже присутствовал, но не он впечатлил зарвавшихся копов. Хотя этих последних вполне можно было понять: когда бордель, отказавшийся обслужить легионеров, берут штурмом по всем правилам военного искусства…

Операцию спланировал и командовал ею тогда еще рядовой Рипли. У Зверюги Дитца, по его собственным словам, было два варианта действий: продолжить вразумлять засранца самому или спихнуть эту головную боль кому-то ещё. Сержант предпочёл второй способ. Рекомендация направить рядового Рипли в офицерскую школу, подкрепленная копией полицейского рапорта, ушла наверх и была учтена при определении дальнейшей судьбы Ловкача. Что ж, никто и никогда не обвинял Легион в тривиальности решений при работе с личным составом…

– Вот что, Джимми. Перебираться на базу я не стану, ты это уже понял. Но ты в любой момент можешь обратиться ко мне за советом.

– Тебе что-то нужно? – проницательно прищурился майор.

– Среди твоих обормотов нет ли случайно приличных «клинков»?

Рипли скрестил руки на груди и слегка склонил голову набок. Вопрос был не из простых.

– Сейчас, пожалуй, нет. «Клинки» – редкость… кому я это говорю? Но и базы еще нет, кто знает…

– Если вдруг найдется, свистни, не сочти за труд. Я вполне способен поставить руку Тиму. Но вот Лане – вряд ли. Базовые навыки я ей дать могу, но не более того. Не мне гранить этот камешек.

– Договорились. Если вдруг что – ты узнаешь первым, сержант.

Лане и Тиму сравнялось семь лет Алайи, когда на базе Лазарев объявился Альберто Силва.

* * *

«Вот он и настал – великий день. День, когда проект перешел из фазы эксперимента в производственную. Сегодня первые наши дети, доработанные в соответствии со всеми промежуточными результатами, покинули инкубаторы.

Пятьдесят минервари, пятьдесят дианари и четыреста марсари. Тысяча сто церерари ждут своего часа, их срок придет через полгода. Волнуюсь ли я? Странный вопрос. И в то же время уместный, поскольку то, что я испытываю – не волнение. Это страх. Я боюсь не за себя. Меня страшит судьба самого проекта.

Венерари так и не пошли в серию. Спонсоры проекта заявили, что новые миры нуждаются в уме и силе, а красота подождёт. Санчес… Санчес сломался. Весь последний год он высказывал всё больше сомнений в том, имеем ли мы право вот так вмешиваться в замысел Создателя. Отказ воплотить то, на что он потратил восемь лет своей жизни, подкосил его окончательно. И всё же – монастырь? Не понимаю. Хотя…

Порой мне кажется, что мы – преступники. И те, кто с пеной у рта называют нас „реинкарнациями доктора Менгеле“, правы на все сто. Что мы творим… если бы я верил в бога, то не сомневался бы в том, что меня – всех нас – ждёт ад. Мы – грабители. Агенты наших нанимателей перерыли все существующие банки тканей в поисках подходящих образцов. И те, чей генетический материал мы использовали, не знают об этом. От них не останется даже имён, мы даем детям имена и фамилии, наугад используя телефонный справочник. Но все же замысел претворяется в жизнь. Претворяется ценой безжалостной выбраковки некачественных прототипов. Мы – убийцы, это следует признать.

Те, кто финансирует наш проект, не хотят ждать. Им нужны результаты, нужны немедленно. Поступило категорическое требование ускорить рост детей, чтобы они стали работоспособными как можно раньше. Все попытки объяснить опасность подобного подхода разбиваются о деловую составляющую. Быстрее, еще быстрее! Они не слышат, когда я говорю о необходимости дать мозгу возможность повзрослеть, о том, что мы сознательно – сознательно! – не взяли от кошачьих скорость роста. Можно быстро получить взрослое тело, но взрослый мозг?

Ли тоже обеспокоен, хотя по его каменной физиономии этого и не скажешь. Поль Гарнье легкомыслен как всегда, но и ему, похоже, не по себе. Ройтман и Джонсон просто злятся. А я… я – боюсь».

Из дневника профессора В. Зельдина.

«Эксперимент признан провалившимся, финансирование закрыто. Средний IQ семьдесят… а я ведь предупреждал. Жалкое оправдание.

Завтра их продадут. Всех. Я не хочу на это смотреть. И не буду. Никто из нас не будет. Некому смотреть. Гарнье разбился насмерть. Ройтман ушел на яхте в шторм. Джонсон запустил рак. Ли тоже, в общем-то, нет – ранний Альцгеймер… Санчес вряд ли даже услышит о торгах в своем монастыре.

Я остался один и не смогу выдержать этот кошмар. Слабость? Пусть. Сегодня мне опять снилась Баст. Она усмехалась. Должно быть, я действительно смешон: жалкий человечишка, вообразивший себя Богом.

И все же в этот день, который, я решил, станет последним в жизни Валентина Зельдина, я надеюсь. Надеюсь, что однажды искра разума в глазах наших детей вспыхнет полноценным светом. И, быть может, они найдут в себе достаточно сил и милосердия, чтобы простить своих отцов».

Из предсмертной записки профессора В. Зельдина.