Глава 5

– И я не поручусь за то, что не было и третьей волны.

– Третьей? – собеседник профессора Рэнсона скептически повёл ухом.

Жилистый, нарочито неприметный, одетый так, что определить не только род занятий, но и слой общества было положительно невозможно, мужчина этот профессору не нравился. Вообще. Впрочем, «гиксосы» не нравились никому. В том числе, возможно, и самим себе. Мигель Рэнсон дорого бы дал за то, чтобы послать своего гостя куда подальше, но увы – посылать сотрудников всесильной Жандармерии категорически не рекомендовалось. Пришлось отвечать, внутренне морщась и тщательно подбирая слова:

– Мы засекли Бэзила Лазарева и Лорана Хансена. Погружение было глубочайшим, на моей памяти такого не случалось. А где Лазарев и Хансен, там, с большой долей вероятности, и кто-то из Зель-Ройт. Не мне говорить вам, за кого вышла замуж Мария Лазарев Ордоньес. Если предположить, что моя пациентка дотягивалась до своих прямых предков – на что очень похоже – то уж парочка-то дианари там точно по родословной потопталась. И каких дианари! А это публика, не приветствующая овации…

«Гиксос» позволил себе тень самодовольной усмешки. Уж он-то был дианари. Настоящим. Можно сказать, патентованным. Другие попросту не попадали в Жандармерию.

– Вы хотите сказать, что если третья волна пришлась на кого-то из дианари…

– …то она, вполне возможно, прошла скрытно, – профессор прошелся по тесному кабинету, привычно огибая мебель и наваленные повсюду кипы распечаток. – Девушка сама может этого не осознавать, но некоторые особенности энцефалограммы…

– Еще одна личность?

– Не исключено. Или, скажем так, суб-личность.

– А физически?

Рэнсон пожал плечами и слегка нахмурился:

– Зубы уже сформировались, тут никаких изменений ожидать не приходится. Хотя сила сжатия челюстей… м-да. Зрение и, в особенности, слух обострились. Сросшиеся неправильно после детских переломов кости выправились и активно укрепляются, как и ногти, шрамы исчезли… ну, это азбука. Наблюдаются определенные изменения суставных сумок и связок, очень болезненные в силу возраста. Мышцы уплотнились, увеличилось число волокон на единицу объема. Скорость прохождения нервного сигнала возросла. Терморегуляция в пределах нормы для мрина, вот разве что…

На невозмутимой только что физиономии «гиксоса» появилось выражение острейшего интереса:

– Да?

– У нас создалось впечатление, что девушка может в случае необходимости менять плотность кожи вне зависимости от окружающей температуры. Сознательно или нет – пока трудно сказать.

Присутствующий при беседе Рой Бертуччи слегка изменил позу. Как ни старался он проделать это незаметно, продавленное кресло предательски скрипнуло, и жандарм немедленно повернулся в его сторону:

– У вас есть, что добавить, доктор?

– Пожалуй, нет. Мне просто интересно: чем этот случай, при всей его экстраординарности с медицинской точки зрения, заинтересовал Жандармерию?

«Гиксос» обворожительно улыбнулся. Точнее, это он, вероятно, думал – обворожительно. С точки зрения Бертуччи зрелище было страшноватое: золотисто-зеленые глаза остались такими же холодными и равнодушными, как на протяжении всего разговора.

Закат, пышущий жаром, ярко-оранжевый, ломился в окна кабинета, как мальчишка из уличной банды – в лавчонку: нагло, самоуверенно, не сомневаясь в собственной безнаказанности и бессмертии. Внизу, в одном из уличных каньонов делового центра, уже почти стемнело, там зажигались первые огни, и по пустеющим тротуарам растекалась последняя волна спешащих по домам клерков.

Здесь же, на верхнем этаже госпиталя, все еще царило солнце. Бледная кожа неприметного мужчины, явного выходца из северных округов, барабанящего пальцами по переплету, как будто теплела под его лучами. Но апельсиновое пламя в зрачках по-прежнему отдавало льдом.

– Своей экстраординарностью, разумеется. Мы подняли архивы и не обнаружили ни одного случая Зова после смены первого зуба. Вообще ни одного. Вы понимаете, что это означает?

– Что Лане Дитц несказанно повезло? – осторожно предположил Бертуччи.

– Отнюдь, – «гиксос» уже не улыбался. – Это означает, что никакого Зова не было. Вы и все ваши коллеги ошиблись, господа. Светлана Дитц Кронберг Ордоньес Лазарев ррат Зель-Гар была и остается никчёмой. И для её же собственного блага будет лучше, если она как можно скорее покинет планету. Желательно навсегда. Ходят слухи о Галактическом Легионе… вот и прекрасно.

– Но… – привстал было с протестующе взвизгнувшего кресла Рой Бертуччи, и рухнул обратно, придавленный брошенным уже от дверей взглядом жандарма.

– Думаю, доктор, вам небезразлично, сколько проживет ваша пациентка, не так ли? Если да, запомните: никчёма. И пусть она запомнит тоже.

Давно уже закрылась дверь. И даже самый острый слух не смог бы уловить звука удалявшихся шагов. В кабинете висела тяжелая, напряженная тишина.

– Вы что-нибудь понимаете, Рой? – выговорил, наконец, Рэнсон. Плотный лист распечатки в его пальцах быстро превращался в множество мелких неровных клочков, усыпающих стол.

– Нет, – поморщился Бертуччи. – Однако сдается мне, это было предупреждение. Или даже угроза. И к ней стоит прислушаться. Просто так эти господа не говорят и не делают ничего. Но в чём причина…

Не отвечая, Мигель Рэнсон прикоснулся к сенсору, и на развернувшемся в воздухе дисплее возникла погруженная в полумрак палата. Не лишняя предосторожность: глаза Ланы Дитц ещё недостаточно адаптировались к новым возможностям, и яркий свет был ей пока что противопоказан. Как и громкие звуки, поэтому сидящие у постели Конрад Дитц, Джеймс Рипли и Тим Стефанидес говорили шёпотом.

Бертуччи прислушался. Ну, точно: вспоминают тот полугодовой давности случай, когда Тим и Лана отправились на очередную «прогулку» на предмет проверить себя на умение выживать – и попали в кирталь.

Тихонько похохатывающий Рипли в очередной раз выражал благодарность за возможность провести внеплановые учения… что ж, сейчас и посмеяться не грех. Тогда-то было не до смеха, кирталь – та еще пакость, хорошо хоть, редко случается…

Кирталем на Алайе называли вызванный затяжными дождями в горах сход селевых потоков, сопровождающийся мощными грозовыми фронтами, напрочь глушащими любую связь. Что уж говорить о слабеньких чипах, вживленных под кожу этой развеселой парочки? Бертуччи тогда вылетел в составе одной из поисковых групп, молниеносно организованных майором Рипли. И впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь.

Тяжелый коптер швыряло так, словно он был детской игрушкой: атмосфера разгулялась не на шутку. Район поиска был известен весьма приблизительно – спрогнозировать, куда занесло Тима и Лану, не мог даже Конрад. Карта?! Какая, к поганым крысам, карта там, где прошёл кирталь?!

Горы… долины… безжизненный, искореженный стихией пейзаж… и вдруг: вышка! Сторожевая вышка на краю давненько заброшенного, а теперь погребенного под мутной, жутковатой смесью глины, камней и воды карьера. Когда-то здесь брали знаменитый на всю Галактику алайский углерод, идеальный компонент брони… да, вышка. И две вполне живые фигурки на ней.

Рой удовлетворенно усмехнулся: хороши тогда были оба! Грязные, как крысы… уже сухие – на то и солнце… перемазанные кровью – хвала Баст, далеко не везде своей. Хотя как они ухитрились всего-то с парой ножей на двоих завалить здоровенного хряка, потомка одичавших свиней, драпанувшего от разгулявшейся стихии, и затащить тушу на вышку, доктор Бертуччи не знал до сих пор. Опасался спрашивать. Нервы свои, не дядины.

Если уж на то пошло – с одним ножом. Второй пал смертью храбрых в процессе ликвидации проволочного заграждения, натянутого между вышками. Молодцы, что уж там: останься проволока на месте, снесло бы и её, и вышки. Не обезумевшим зверьем, так селем. За компанию.

И ведь успели же! И проволоку срубили – а напыление на клинках на что?! – и хряка подрезали. Рой даже не спрашивал – и сейчас не имел ни малейшего понятия – чья это была идея: пересидеть на верхотуре, а не пытаться убежать. Но когда торжествующе оскалившийся пилот подвел коптер к покосившейся вышке, Лана и Тим были в полном порядке.

Несколько обезвоженные – свиная кровь, все-таки, не вода – но сытые. Сырое мясо?! Баст, какие мелочи!

Обожженные солнцем, почти голые, израненные (и, кстати, довольно толково перевязанные ошметками одежды), но живые. И в ушах Роя Бертуччи до сих пор при одном воспоминании гремел восторженный рёв Дитца и Рипли: дети – да какие там дети! – справились!

– Идемте-ка, Рой, – голос Рэнсона был нарочито выверенным. – Надо поговорить с нашей пациенткой.

Участок коридора напротив входа в палату тоже был затемнен. Следовало избегать любых внешних раздражителей, к каковым причислялся и проникающий сквозь открытую дверь свет из коридора.

Хрупкая девчушка-медсестра, не сводившая глаз с установленных на низкой стойке мониторов, вскочила на ноги при виде начальства и тихонько отрапортовала:

– Всё в порядке, профессор. Показатели в пределах нормы, у пациентки посетители, наблюдается выброс эндорфинов…

– Потом, потом, – отмахнулся Рэнсон и вошел в палату. Бертуччи следовал за ним неслышной, но неотвязной тенью.

Внутри было ещё темнее, чем казалось при взгляде на дисплей. Возможно, это создавало определенные трудности для людей, к которым можно было причислить и Тима Стефанидеса. Но для Рэнсона скудное освещение отнюдь не являлось проблемой, и он едва сдержался, чтоб не поморщиться: выглядела Лана Дитц скверно.

По какому принципу выстраивал её организм очередность адаптации к новым параметрам, знал только он один, да, еще, возможно, Баст. В частности, шрамы и следы ожогов исчезли с кожи бесследно, но сама кожа ещё не подтянулась в соответствии с уплотнившимися мышцами. Да и цвет кожи… лежащая на высокой кровати девушка чем-то напоминала сейчас полураздавленную медузу.

Дети, к которым Зов пришёл вовремя, приходили в себя быстро, а тут, видимо, следовало сделать поправку на возраст. Да, Зов, Зов, и плевать на «гиксоса», Мигель Рэнсон не мог ошибиться! Но что же делать-то, а? Как минимум – не молчать. И он заговорил.

Несколько минут спустя Конрад Дитц вскочил на ноги, выматерился – от души и во весь голос – и тут же виновато умолк, увидев, как, зажимая руками уши, почти подскочила на кровати его дочь. Практически невидимый в темноте Рипли, такой же черный, как ладно сидящая на нем форма Галактического Легиона, зло оскалился, но заговорил предусмотрительно тихо:

– И что всё это означает?!

– Не знаю, – прошипел Бертуччи. – Никакой логики…

– Ну почему же? – хрипло рассмеялась Лана, и все обернулись к ней.

Рой вдруг виновато подумал, что, несмотря на многолетнее знакомство, до сих пор где-то на подкорке числит свою пациентку никчёмой. Вещью. Кем-то, кому по статусу не полагается понимать происходящее вокруг и реагировать на него.

– Всё логично, господа!

Она смотрела на собравшихся странным, чужим взглядом и говорила медленно, словно прислушивалась к чему-то, неслышному для остальных. Голос слегка просел – так мог бы говорить мужчина, пытающийся выжать из женских голосовых связок привычный тембр и интонацию.

– Любому устоявшемуся обществу нужны парии. Те, чьей участью матери пугают детишек: «Будешь плохо кушать – вырастешь никчёмой!». Да и вообще тенденция опасная.

– Ты думаешь… – подался вперед Дитц.

– А что тут думать? С каждым годом никчём рождается все больше. И все больше их выживает, и доживает до зрелости. В основном мужчин, конечно. Большинство женщин, я думаю, затрахивают до смерти ещё девчонками. Если Зов возможен в девять лет – то почему не в девятнадцать? Почему не в двадцать пять? Если смена зубов ни при чем – нас нельзя продавать и покупать, использовать в качестве живых макивар и стерилизовать, безнаказанно убивать и насиловать. Появись вдруг у никчём перспектива, кто их удержит?.. Мы ведь мрины. Неполноценные, да – но мрины. Это была угроза, джи Бертуччи, вы правы. Интересно, сколько таких «врачебных ошибок» уже «исправили» «гиксосы»?

– Мне вот интересно, – едко процедил майор Рипли, – почему, в таком случае они не «исправили» тебя?

Лана вяло отмахнулась, кривя в презрительной усмешке истончившиеся, бесцветные губы:

– Слишком много свидетелей. Ничего, завсегдатаям «Котёнка» объяснят… или закроют сам «Котёнок». Врачам – уже объяснили. Думаю, и к родителям Тима скоро наведаются. Мнение вулгов никого не беспокоит. А что касается меня…

Рэнсон вдруг подошёл вплотную к изголовью кровати и негромко, но предельно отчетливо поинтересовался:

– А кто сейчас говорил? Лана Дитц или… или Арон Крессар?

Улыбка девушки была такой же чужой, как интонации:

– А так ли это важно, профессор? Хотя… вы ведь проговорились этому типусу, верно? Ох, джи Рэнсон… мне бы в ваш мир… такой безопасный, такой надёжный… да кто ж пустит?

У Рипли лопнуло терпение. Коротко, но весьма энергично высказав свою точку зрения, он затребовал в палату принтер, и пять минут спустя Лана поставила подпись под контрактом Галактического Легиона. То же сделал и Тим. А еще через час у дверей палаты уже сидели два легионера, получившие приказ никого не впускать, кроме присутствующих здесь. Причем врачей – «Извините, профессор!» – только в сопровождении.

Те двое суток в клинике, на которых настаивал Рэнсон, свежеиспеченному кандидату в рядовые предстояло провести под охраной. А потом – перелёт с тремя пересадками сначала до сборного пункта, потом до тренировочного лагеря. Дорога, по мнению старика, должна была дать девушке время хоть как-то прийти в себя, раз уж оставаться на планете ей не следует.

Конечно, весёлого мало: сейчас новобранцев принимал только лагерь «Сан-Квентин»[5], само название которого знающему человеку говорило о многом. Но задерживаться на Алайе Лане не стоило. А «Сан-Квентин»… да пусть будет «Сан-Квентин», черт с ним. В конце концов, и Дитц, и Рипли начинали свою карьеру легионеров именно там – и ничего… справится, тем более на пару с Тимом. Впору пожалеть курсантов и инструкторов…

– Тяпнем, детишки?

«Детишки» в лице Тима и Ланы переглянулись и синхронно покачали головами. Это было не первое предложение со стороны капрала Шольца, и, можно держать пари, не последнее, благо – благо ли? – лететь до сборного пункта лагеря «Сан-Квентин» оставалось ещё не меньше суток. То, что ему постоянно отказывали, престарелого выпивоху нисколько не смущало, разве что голос раз от разу становился всё более недоуменным, а сопение – все более обиженным.

Что ж, в Легионе хватало и таких. Исполнительных, но безынициативных. В целом неглупых, но твердо уверенных, что думать должно начальство. Незаменимых в случае необходимости выполнить от сих и до сих простую и ясную задачу – к примеру, сопроводить завербованных новобранцев до сборного пункта. Не умеющих или не желающих развиваться. Не помышляющих о карьере. Получающих капральские лычки исключительно по выслуге. В меру вороватых, в меру пьющих. Не представляющих своей жизни на гражданке и тихо тянущих до пенсии.

С Шольцем Лана и Тим были знакомы давно, и почти так же давно решили для себя, что вывернутся наизнанку, но такими не станут ни за что. Во всяком случае, так было. Сейчас Лана уже не была уверена, что знает, о чём думает Тим. Могла лишь ручаться, что ситуация, когда к ней Зов пришел, а к Тиму – нет, казалась вопиющей несправедливостью не только ей.

С каждым днем, прошедшим после её выписки из клиники, старый приятель, парный «клинок» и, если уж на то пошло, первый мужчина, с которым она спала по доброй воле, становился всё более замкнутым. Проклятый Зов – ну кому он был нужен-то? – разом изменил расстановку ролей, сделал Тима нелепым в ипостаси опекающего, рвал в клочья детскую дружбу. По праву гордившийся собой Тим вдруг оказался в ситуации, когда дотянуться до подруги не мог по определению, и уж конечно, не испытывал по этому поводу ни малейшего восторга.

Иногда Лане хотелось, чтобы всё стало, как прежде, лишь бы вернулась привычная легкость отношений. Однако не часто, нет. Стыд за мимолетность сожалений порой жёг щеки, но что поделать? Ей нравилось быть такой, какой она стала – а ведь, судя по всему, трансформация всё ещё продолжалась. Да, не так бурно, как в первые несколько суток, но практически с каждым прожитым часом девушка узнавала о себе что-то новое – и, как правило, приятное.

Было, разумеется, и то, что её не устраивало. Время от времени она ловила себя на жестоких, циничных, пренебрежительных мыслях. Не своих мыслях – так ей казалось. Но как управляться с засевшими в мозгу чужаками, она пока не знала. И то, что она могла в любой момент аргументировано доказать небезупречность (и это еще мягко сказано!) тех, кого до сих пор знала лишь из курса истории Алайи, пока что не слишком радовало.

Неприятными личностями оказались предки. Совсем непохожими на героев, воспетыми биографами и романистами. И сколько ни говори себе, что прекраснодушные идеалисты не смогли бы сделать то, что сделали Бэзил (Василий, вообще-то; Бэзил ему не нравится) Лазарев, Лоран Хансен, Арон Крессар и остальные, суть от этого не меняется.

Хуже всего было то, что сии неординарные персоны (или персонажи) задались, похоже, целью перекроить далёкую пра-пра-пра… и так далее внучку по своему образу и подобию. Лана, привыкшая за годы жизни с Конрадом к тому, что её мнение уважают или, как минимум, прислушиваются к нему, сопротивлялась изо всех сил. Знать бы ещё, чему конкретно и как именно сопротивляться… родовая память, ха! Что-то она ни разу не слышала о таких эффектах. Или всё дело в том, что Зов накрыл её уже почти взрослой? Ладно, поборемся. Будут тут указывать всякие… ну и что, что знаменитые?!

О победе говорить покамест не приходилось, но тот, кого она воспринимала как Арона Крессара, начал, кажется, видеть в ней достойного противника. С изрядной долей высокомерия, а всё-таки. Так себе завоевание: то, что легендарный дианари перестал действовать нахрапом, наверняка говорило не об отступлении, а о смене тактики. Что ж, тем интереснее. Конрад любил повторять: «Противник лучший учитель, нежели союзник. Чем меньше снисхождения – тем лучше результат».

Разберемся, па. Презирать ТЕБЯ я не позволю никому. Я верила тебе всю свою новую жизнь – поверь и ты мне. Договорились?

Сброд. Впрочем, как обычно. Можно было бы и привыкнуть. Как и к тому, что в отсутствие сержанта одной их главных тем разговора для новобранцев становится этот самый сержант. Привыкнуть-то можно, но даже привычка не отменяет раздражения от того, что видят намозоленные глаза и слышат многострадальные уши. Ну вот, опять. Надоели. Поглядеть, что ли, ещё раз характеристики?

Сидящий в крохотной комнатенке, пышно именуемой кабинетом, сержант Коломи был твердо уверен, что испохабленной для простоты произношения фамилии более чем достаточно. А потому в довольно резкой и не всегда цензурной форме настаивал на том, чтобы его имя не коверкали (никаких Джонов, Айвенов или, упаси Господи, Жанов!). Правда, от осинки не родятся апельсинки, и не всякий язык можно правильно заточить, хоть ты разорвись. А уж когда речь идет о новичках… хорош злиться, друже. Когда еще они получат – если получат – право обратиться к тебе по имени! А то, что некоторые щенки из тех, кто помоложе, во весь голос пищат «этот Айвен!» – это от бравады. Себя вспомни на сборнике.

Сержант отрубил просмотр присланных вербовщиками данных и снова переключился на общую зону. Вылет через час, и только дурак скажет, что это всего ничего. Когда речь идет о новобранцах Легиона, каждая секунда на счету. Сброд, да. Хотя… вот интересная, пожалуй, парочка. Всё не так. Абсолютно всё, начиная с одежды.

Первый комплект формы Легиона выдавался рекрутам ещё на вербовочных пунктах. Но делалось это исключительно ради того, чтобы придать толпе новобранцев хоть какое-то единообразие. Естественно, старый армейский принцип «Есть два размера – слишком большой и слишком маленький» цвел пышным цветом. Не говоря уж о том, что форма была… гм… «второго срока службы». И, к примеру, шейные платки доставались далеко не всем. Точнее – почти никому.

Но двое алайцев (где вообще эта чертова Алайя?!) щеголяли идеально подогнанной новешенькой амуницией. Причем качество оной явно выходило за рамки того обмундирования, которое получали кандидаты в рядовые по прибытии в «Сан-Квентин». Одни ботинки чего стоят! А кепи? Где они их взяли-то, какой вербовщик держит в заначке то, что можно выгодно загнать?

А коммуникаторы? Сам Коломи пока лишь приглядывался к комплекту «Зет десять», поскольку эта хреновина, формально числясь стандартом, выдавалась только офицерам. Все остальные должны были покупать «десятку» за свои кровные, если уж так приспичило шикануть. Приспичивало далеко не всем: дорого. И видеть матовые черные браслеты на запястьях (и кольца в ушах) новобранцев было невыносимо до изжоги.

Кроме того, алайцев чипировали – а вот это уже не лезло ни в какие ворота. Не сам факт, нет. Но полный «сержантский» чип Легиона, отслеживающий не только местонахождение, но и физическое состояние объекта…

Так мало этого! Форма, коммуникаторы… больше всего сержанта-инструктора Коломи смущали баулы алайцев. Точнее, не сами баулы, при всем неподобающем курсантам качестве, а то, что стандартные продолговатые чехлы на них явно не были пустыми. Откуда у юнцов, завербованных в какой-то Тмутаракани, взяться спатам?!

Каждый фактор по отдельности значил не так уж много, но вот все вкупе…

Итак, имеем: новая, подобранная по размеру форма; «штатные», но весьма дорогие коммуникационные сеты; чипы; мечи. И при этом, если верить сопроводительным документам, по восемнадцать земных на нос. Дети кого-то из ветеранов? Это объясняло бы многое, если не всё, но почему, в таком случае, «Сан-Квентин»? Почему не «Остролист», не «Сталь», не «Джомолунгма»? Почему, в конце концов, не офицерская школа?

Да, с девкой проблемы, она даже по стойке «смирно» ухитряется стоять так, что встаёт как минимум у половины окружающих мужиков. По той самой стойке. И мордашка расписная, хрен отмоешь (сержант попробовал и не преуспел), «родовые знаки», видите ли. Кошка кошкой. Куда такую в офицеры… но парень-то?!

Кстати, о девке. Фамилия явно немецкая, а вот у неё как раз никаких проблем с произнесением имени «Иван» не возникало. Коломи хохмы ради решил запустить проверочку. И обломался по полной программе. Иннокентий? Пожалуйста. Степан? Никаких вопросов – и никаких «Стефанов» или «Стивенов». Федор? С нашим вам удовольствием, Теодор и рядом не мелькнул. Более того, после стандартного «Разрешите обратиться?» она поинтересовалась, как на самом деле произносится фамилия сержанта. И «Коломиец» в её исполнении прозвучал на «ура».

А уж то, что она завернула (по-русски!) в «дружеской» беседе с попробовавшим подкатиться обломом лет тридцати с Дубны, и вовсе заслуживало самого глубокого уважения. И столь же глубокого недоумения: откуда?! Ведь лексикон-то какой специфический! И акцента ноль! Ну не могла она служить там, где так выражаются, это-то Коломиец знал совершенно определенно: сам служил. Когда-то.

Так, а это что ещё такое?! Кажется, пора вмешаться… ох, Ваня, говорила тебе мама – думать вредно, на работу опоздаешь…

Когда сержант-инструктор влетел в общую зону, безобразие уже прекратилось. Ну, почти. Рекрут – тот самый, с Дубны – с изрядно разукрашенным (пожалуй, слегка обожженным) лицом и безвольно повисшей правой рукой, выворачивался из захвата трёх или четырёх подельников. На абсолютно невредимую Дитц хватало одного Стефанидеса. С заметным трудом, но хватало.

То, что на каком-то варварском диалекте рычал парнишка, сержант понимал с пятого на десятое, но, кажется, мелькнули «гауптвахта» и «зачем?». Неглупый малец, соображает. Интересно, дальше-то сообразит?

– Что здесь происходит?!

Ага, распались, стоят порознь.

– Сэр, рефери Стефанидес, сэр! Учебный рукопашный поединок, сэр!

Ну-ну. Молодец, выкрутился. Кстати, неплохой материал для курсант-капрала. А то и курсант-сержанта. Намекнём, кому надо, кадры решают всё.

– Лифарев, что у вас с лицом?

– Сэр, курсант Дитц, сэр! – а девку, кстати, никто не спрашивал. – Тренировочное занятие по взрывному делу! Недостаточное соблюдение техники безопасности! Больше не повторится, сэр!

Коломиец, пожалуй, поверил бы. Если бы собственными глазами не видел, как громила Лифарев полез в сумку этой самой Дитц и получил прямо в рожу заряд чего-то достаточно безобидного, но крайне унизительного.

– Лифарев?

– Сэр, так точно, сэр!

Ха! А вот это уже интересно. Ну, в том, что эти двое отмажутся, Иван Коломиец практически не сомневался. Но чтобы массивный и на вид категорически туповатый Лифарев срубил фишку… не ожидал, да. Не ожидал. Зря, кстати, не ожидал-то.

А, пожалуй, не такой уж и сброд…

Всё было плохо. Решительно всё.

И самочувствие – Конрад Дитц вдруг почувствовал себя почти дряхлым. И окружающее пространство – пустота в доме давила, не давала дышать; мягкой, но тяжелой лапой сжимала сердце.

Руди, всегда спокойно относившийся к отлучкам Ланы, повадился лежать на пороге ее комнаты, уставившись на колонку, с которой исчезла статуэтка Баст, и тихонько поскуливая. В глазах преданного пса стыла та же тоска, которая превращала отставного легионера в никчёмную (проклятое слово!) развалину. А ведь всего неделя прошла с тех пор, как его девочка, чмокнув отца в – тогда – чисто выбритую щеку, запрыгнула в кар, которому предстояло доставить её и Тима в космопорт.

И вроде бы всё правильно. Дети растут и покидают гнездо. Ты же знал, что не навсегда Лана останется в этом доме? Рано или поздно, так или иначе, но она должна была уйти. В Легион, в семью мужа, в свободный поиск своей судьбы… что же ты плачешь, старый дурак?

Ехидное дребезжание коммуникатора бесцеремонно вклинилось в невесёлые размышления Дитца. Первой его мыслью было содрать кольцо с уха, а браслет – с запястья, и утопить оба девайса в лохани для полива, той самой, в которой (кажется, еще вчера!) отмокала избитая девчонка. Впрочем, это было бы слабостью, а слабостей сержант, по собственной воле не ставший офицером, себе не позволял.

– Да! – предельно неприветливо буркнул он. Номер был незнакомым, и изображать вежливость Зверюга не собирался.

– Джи Дитц? Мигель Рэнсон.

Ого, да это же проф! Нет уж, этому котяре Зверюга хамить не станет. Потому, хотя бы, что если бы не он – не отъезд Ланы был бы сейчас причиной дурного настроения. В этом мире поправимо всё, кроме смерти, и именно Рэнсон не позволил случиться непоправимому.

– Слушаю вас.

– Могли бы мы встретиться, джи Дитц? Нет-нет, с Ланой – я уверен, как врач – все в порядке, но… мне нужна ваша помощь и…

– Никаких проблем, джи Рэнсон. Где и когда? Я у себя дома, мне понадобится некоторое время… – чёрт, в таком виде на люди не покажешься!

Конрад, вполуха слушая указания пожилого медика, уже метался по дому. Гель для депиляции… чистый комбинезон (целая стопка в шкафу, дочка постаралась)… рубашка… кажется, все.

Три часа спустя Дитц вполне неторопливо (а на самом деле – нетерпеливо) прогуливался по зоопарку Лазарева. Каникулы были в разгаре, и дорожки между просторными вольерами заполняли полчища ребятишек. Здесь, в Округе Зель-Гар, школьные вакации были привязаны к сельскохозяйственному циклу: на время посевной и уборочной, отёла и стрижки овец детей распускали по домам. Но надо же и развлекаться?

Наконец на краю крохотной площади, заставленной автоматами с прохладительным и лотками с немудрящими игрушками, показалась знакомая сухопарая фигура. Конрад лениво встал с уютной скамейки, приветственно махнул рукой и, повинуясь почти незаметному движению брови (и уха, конечно), направился к боковой аллее.

Благодушное выражение слетело с лица Рэнсона мгновенно, стоило лишь уйти от многолюдья.

– Что-то с Ланой? – Дитц даже не пытался скрыть беспокойство. Трехчасовой давности заверения Рэнсона его не убедили.

Старый врач поморщился, но ответил вполне учтиво:

– С вашей дочерью всё в порядке – если она, как мне сообщили, покинула Алайю.

– Покинула, – скривился Конрад. – И Тим вместе с ней.

– Это хорошо, – кивнул профессор. – Я взял на себя смелость снабдить майора Рипли медицинскими рекомендациями относительно этого юноши. Надеюсь, в этом вашем тренировочном лагере их примут к сведению. Кто знает, что, где и когда может произойти?

Дитц прищурился. В голове, только что занятой сумбурными мыслями, стремительно прояснялось.

– Рекомендации относительно Тима? Вы думаете, что?..

– Мяты, джи Дитц? – взгляд Рэнсона решительно противоречил светской небрежности тона.

Предложение мяты означало предложение дружбы, это-то отставной легионер успел усвоить.

– Возьмите всё.

Конрад принял брикет и мысленно приподнял брови: вес затянутой в тонкий прозрачный пластик упаковки был НЕПРАВИЛЬНЫМ. Не слишком, но все-таки.

Рэнсон смотрел прямо в глаза Дитца, так смотрел, что Конраду не оставалось ничего другого, как спрятать брикет в карман комбинезона.

– Я немолод, – говорил между тем Рэнсон. – Присядем?

Старик повёл рукой в сторону ближайшей свободной скамейки. Не было ничего удивительного в том, что она не привлекла никого: в этот жаркий день люди и даже мрины предпочитали отдыхать в тени, а эту деталь парковой архитектуры какой-то умник установил на самом солнцепеке.

Тема разговора… выбор места… неправильный – хоть стреляйся! – вес коробочки с мятой… ох, нечисто дело.

– Повторяю, я стар. Не знаю, сколько мне осталось и вовсе не уверен, что мой конец будет естественным. Смерти я не боюсь, я боюсь бесполезной смерти… – негромко, едва шевеля губами, но предельно жестко говорил Рэнсон. Голову он держал так низко, что считать сказанное не смог бы ни один наблюдатель. – Там, в паре кусочков – кристаллы. Я прошу вас, джи Дитц, сберечь их. На них все данные по Зову Ланы и те сведения относительно необъяснимых смертей никчём, которые мне удалось раздобыть.

– Много? – так же тихо, втянув голову в плечи, поинтересовался Конрад. Со стороны могло показаться, что на солнышке греются два усталых старикана, чью кровь выстудил почтенный возраст. Но – только со стороны.

– Много, – едва заметно кивнул мрин. – Даже если учесть, что смерти никчём сплошь и рядом регистрируются постольку-поскольку. Не говоря уж о том, что, как мы видим из конкретного примера, Зов в сравнительно зрелом возрасте дает не самую типичную симптоматику. Рядом с Ланой оказались Рой Бертуччи, который понял, что происходит, и несколько марсари, умеющих сознательно управлять своим теплообменом. Вашу дочь сумели поддержать до прибытия «скорой помощи» – а к скольким её даже не вызывали?

Врач немного помолчал и, хлопнув себя по костлявому колену, нелепо выпирающему из штанины потрепанных шортов, почти прорычал:

– Сохраните информацию, джи Дитц. Когда-нибудь – я уверен в этом – разум восторжествует над косностью и подозрительностью. И тогда моя, возможно – последняя, работа очень пригодится.

Отставной легионер кивнул, поднялся на ноги и протянул руку мрину. Пожатие Рэнсона было крепким, ногти, такие же, какими стали совсем недавно ногти Ланы, царапнули тыльную сторону ладони Дитца. Еще один кивок, пристальный взгляд глаза в глаза, и два старика разошлись в разные стороны.

Несколько дней спустя в местных новостях сообщили о пожаре в лаборатории знаменитого ученого Мигеля Рэнсона. Сообщение сопровождалось некрологом: при пожаре погибли сам профессор и его ученик и друг Рой Бертуччи. А Дитц, вернувшийся с базы «Лазарев», на которой теперь проводил почти всё свое время, обнаружил, что в его отсутствие в дом вломились.

Руди лежал на террасе – там, где его настиг выпущенный кем-то дротик с парализатором. Будь он проклят, этот «кто-то» – доза была рассчитана, похоже, на слона, и сердце верного друга не выдержало. Жилище семьи Дитц неизвестные (действительно неизвестные; вся аппаратура слежения вышла из строя) визитеры перевернули вверх дном.

Похоронив пса, Конрад окончательно перебрался на «Лазарев». Он был совершенно уверен, что те, кто это сотворил, ничего не нашли. Имелся у отставного сержанта один адресок. И именно на него на следующий день после встречи с Рэнсоном ушла посылка, пролежавшая до отправки в сейфе майора Рипли. Посылка ушла с курьером Легиона, и адресат подтвердил получение.