Глава 37

В сарае мы пробыли еще два дня.

Когда стало окончательно ясно, что осенняя хмарь не рассеется ни завтра, ни послезавтра, Темир принял решение выезжать налегке. Причин своей спешки он мне так и не открыл, но дал понять: Тайдула-хатун ждет, и медлить нельзя. В его глазах план выглядел безупречно: привезти меня к «бабушке», предъявить мою бесполезность как свершившийся факт, а потом… потом ждать моего согласия.

Самоуверенности ему действительно было не занимать, что мне уже начинало нравиться, ведь за словами всегда шло дело. Так что его решение я приняла, но наотрез отказалась оставлять Гульнару в поселении.

Однако замедлять отряд тяжелой телегой ради женщин Темир не собирался. В итоге он пошел на компромисс: отдал нам Ветерка. И снарядил в дорогу со всей ответственностью – холод меня не донимал. Теперь я сама правила конем, а девчонка сидела в седле впереди меня, прижавшись спиной к моей груди. На нас с ней, помимо привычной одежды, постоянно были накинуты просторные кожаные плащи, головы же венчали шапки из плотного войлока. Лицо, конечно, мокло, но в остальном мне было даже жарко, как и Гуле.

Так и тянулись наши дни.

Мы шли по степи, ставшей мрачной от бесконечной влаги. Редкие привалы не приносили полноценного отдыха, походный рацион из-за спешки оказался в основном сухим, но, что особенно радовало, ни одной ночи нам не пришлось провести под открытым небом. На пути попадалось немало сараев, разных по достатку: убогих и поприличнее, зажиточных и вовсе богатых. И пусть для нокеров (Темир взял с собой сотню воинов) мест там не хватало, мне и Гульнаре везде было тепло, чисто и сытно.

Да, дневные переходы утомляли, но зато и Ветерок слушался безоговорочно. Хотя в его искренней дружбе я начала сомневаться. Самую малость… Еще в тот день, когда Темир ошарашил меня своим сватовством, а я сбежала в конюшню жаловаться жеребцу на судьбу, конь, оказывается, занял сторону хозяина. Уходя из стойла, я обернулась и успела заметить на лице нокера заговорщическую улыбку, и готова была поклясться – он подмигнул Ветерку, а конь тихо заржал в ответ. Эти двое определенно были в сговоре.

Но и упрямилась я больше для вида. Глупо было отрицать очевидное: чем дольше мне доводилось наблюдать за Темиром в деле – как он обходился с теми, кто был ниже рангом, как спокойно строил сотню, как проверял подпругу на моем седле – тем яснее приходило понимание, что пойду за него.

И дело было уже не в практичности выбора.

На вторую неделю пути я поймала себя на постыдном занятии – засмотрелась на его спину и крепкий затылок. В голове же гулял ветер: ни одной мысли – верный признак влюбленности. Этот урус-княжич таки сумел растопить мой прагматизм, но демонстрировать ему капитуляцию раньше времени не хотелось. Пусть помучается. В конце концов, за мои страдания в степи и за манипуляции его драгоценного Борчи кто-то должен был ответить.

При этом совсем уж отстраненно я себя не вела: принимала заботу, охотно разговаривала, и, пожалуй, позволила бы больше, не будь мы постоянно на виду и не окажись он таким «джентльменом». Мою честь Темир берег похлеще собственной и подобных вольностей, как на кухне, себе не позволял, не забывая, что я в родстве с правителями Джучи.

Но его взгляд все равно изменился. Это не походило на внимание Тогрула с собственническими замашками. Нет… Темир смотрел на меня как на будущую жену: с принятием, нежностью, терпимостью и заботой.

Мне было за что его благодарить уже сейчас, особенно за то, как он решил вопрос с кулами. На продажу Темир их не погнал, позволив пристроить в своем доме в Сарай-Берке. Сейчас вся эта толпа тянулась где-то позади нас, отстав на несколько дней пути. И вся она, как и имущество каравана, впредь считалась не только моей собственностью, но и моим приданым.

Эта мысль дошла до меня не сразу: из бесприданницы я вновь превратилась в завидную невесту.

Но такого «добра» мне было не нужно. Я всерьез строила планы, каким цивилизованным способом смогу от него избавиться. Возможно, через год получится смягчить приговор, добавив право на отработку долга, а через пять-шесть лет и вовсе отпустить кулов. Но до того момента придется нести за них ответственность.

Мысли о караванщиках наравне с погодой омрачали мне настроение в пути. Была, правда, еще одна причина, которой я не спешила делиться с Темиром.

Гульнара.

О тайне знала лишь Умай. Ее единственную Темир взял с нами в качестве моей служанки, и взял не просто так. Насколько я понимала, он провел с ней профилактическую беседу, а проще говоря, запугал до икоты. Бывшая апа и наедине со мной боялась лишний раз открыть рот. От таких перемен в ней мне было тошно, но от помощи я не отказывалась: Гульнара приносила нам немало проблем.

Девчонка изменилась резко. Это случилось на третий день пути, в одном из сараев. Она до полуобморока напугала Умай: пока я ворковала с Темиром, та присматривала за ней. Вернувшись, я сама едва не обмерла. Передо мной застыла молчаливая сцена: Умай, судорожно вцепившаяся в амулет на шее, и Гульнара, неподвижно смотрящая на нее своими черными глазами.

На лице девочки не было ни единой живой эмоции. Она словно впала в глубокий транс.

С тех пор такие провалы случались регулярно. В остальное время Гуля оставалась прежней: послушной и плаксивой. Но я уже всерьез опасалась, что дар Айше действительно перетек в нее.

С одной стороны, мне стоило бы и порадоваться. Я получила то, о чем мечтала: нормальные глаза и перспективу счастливой жизни с Темиром. Почти свободу... Но, глядя на Гульнару, я не могла не замечать, что моя «земля» не просто нашла в ней пристанище – она травила девчонку изнутри.

От этого делалось гадко и совестно. Теперь Гуля несла чужой крест, и этот груз был явно ей не по плечу. Но пугало другое: оценив возможности, Борчи обязательно вцепится в нее мертвой хваткой. Наплевав на слепоту, он будет использовать ее по полной, как до того намеревался использовать меня.

Ведь Гульнара сейчас делала именно то, чего старик и хотел – она смотрела. Но, в отличие от прежней Айше, видела лишь «землей». В ней не было ни капли «неба», способного уравновесить дар. И такой перевес не только вредил – он медленно убивал.

Как бы ни хотелось смалодушничать, забирать мое у нее все-таки придется. Именно об этом я и боялась рассказать Темиру. Знала: стоит вернуть дар, и Тайдула-хатун уже не отпустит внучку. Не так скоро, во всяком случае.

Да и времени на раздумья судьба мне не дала. Пока эта дилемма сводила меня с ума, жизнь нанесла удар первой.

После очередного ступора Гульнара не пришла в себя: ни через час, ни к рассвету. Она обмякла в моих руках, провалившись в глубокое беспамятство. В состояние, из которого я, со всем своим опытом врача, была не в силах ее вытащить.