Глава 40

Я чувствовала себя опустошенной. Слабость не отступила: путешествие за черту действительно выжало меня до предела, так что в будущем придется аккуратнее «увлекаться». Это там мне было легко и беззаботно, тут же организм требовал компенсации.

Но до того, как опять провалиться в сон (желательно без каких-либо сновидений), я должна была убедиться, что не зря старалась.

— Приведи ее, Темир...

Уже через несколько минут Гульнара влетела в юрту: с растрепанными косами и припухшими веками, но стоило ей увидеть меня, как ее лицо осветилось такой детской и незамутненной радостью, что я сама начала улыбаться.

— Айше! – девчонка буквально обрушилась сверху, вешаясь мне на шею.

Я обняла ее в ответ: она была теплой, живой, хоть и уставшей. И, судя по тому, как мгновение спустя деловито принялась поправлять мое одеяло, полностью прозревшей.

Следом за ней в юрту вошла и Умай.

А вот бывшая караванщица выглядела паршиво: кожа бледная, под глазами залегли глубокие тени, губы посохли. Похоже, эти двое суток именно она львиную часть времени не отходила от меня.

— Благодарю, Умай, – я улыбнулась и ей.

А потом, отстранив Гулю и удерживая за плечи, внимательно изучила девчонку. Теперь, когда дар вернулся, я видела ее иначе: не через призму диагнозов, а так, как, наверное, смотрела прежняя Айше.

Светлая, чистая душа – она и в прошлом казалась мне такой. Если у меня когда-нибудь будут свои дети, я бы попросила Бога, чтобы они походили на нее – такие же цельные и добрые. Если бы… В этот момент я снова расплылась в улыбке, окончательно осознав: Гуля уже давно стала для меня родной. Почти дочерью. Ради нее я во второй раз шагнула за черту. А вот ради Темира…

Я покосилась на нокера. Он стоял у входа, прислонившись к опорному столбу, и не сводил с моего лица внимательных глаз. Уставший, но собранный, с тем же едва уловимым светом в области сердца и скрытым беспокойством во взгляде, от которого сладко защемило в груди. Однако там, в серости, я ведь тоже видела этот свет, почувствовала тепло, и все равно ушла дальше.

Темир меня не задержал... Все же влюбленность – еще не любовь, но в том, что она во мне была, я больше не сомневалась.

— Гуля, ответь... – я постаралась перевести разговор на другую тему и стереть эту глупую, несвойственную мне ухмылку. – Что ты там запомнила, пока спала?

Да и было любопытно узнать, таким ли и ей предстал этот серый мир. Но девчонка моего энтузиазма не разделила, побледнев.

— Ничего... Ничего я не видела. Темно было.

— И то верно, – согласилась я.

Выбивать из нее подробности расхотелось. К тому же лимит моего бодрствования быстро исчерпался – меня клонило в сон.

Заметив это, Умай тут же взяла бразды правления в свои руки.

— Отдыхать тебе нужно, хатун, – твердо произнесла она, переводя взгляд на Темира. – Иди, бей. Я подле нее буду.

— И я, – тут же пискнула Гуля, устраиваясь в ногах, но об их присутствии я забыла уже через минуту.

На этот раз сон был другим: крепким и лечебным. Однако, несмотря на отдых и обильное питание, мне понадобились еще сутки, чтобы просто немного восстановиться. Плата за возвращение «земли» оказалась существенной, напоминая состояние после длительного гриппа: слабость и муть в голове.

Но перед Темиром и Гулей я храбрилась. Выдавливала из себя положительные эмоции, пила отвары Умай и старалась не показывать, как меня поташнивает от каждого резкого движения. Пока что мой внутренний рационалист возводил баррикады перед вернувшимися способностями: я сознательно подавляла вспышки дара, чтобы попросту не растрачивать ни физических, ни душевных сил. Наверное, поэтому мне все время хотелось спать – глубокий сон оставался единственным убежищем, где получалось не «смотреть».

Теперь я понимала, почему прежнюю Айше считали блаженной. Тут любой бы свихнулся без должной фильтрации. Мир в одночасье обрел для меня дополнительные шум и цвет, а вместе с ними и многослойность, привыкнуть к которым по-настоящему не получится ни через месяц, ни через два.

Столько дней мне никто бы не дал, да и Темир по-прежнему настаивал на спешке. Каждый час простоя в этом сарае мог обернуться против нас.

Но за последнюю неделю дороги до столицы у меня получилось немного окрепнуть. И не только. Я начала практиковаться, пыталась дозировать это свое «зрение» по капле. Училась, опираясь на память тела. И кто бы мог подумать, что моим «якорем», удерживающим на плаву в этом процессе, неожиданно станет Умай. Не Темир и не Гульнара, а эта молчаливая апа.

В ее простом, приземленном мировоззрении было что-то успокаивающее. Я даже поймала себя на мысли, что когда-нибудь, пусть лишь вся эта пыль уляжется, мы сумеем по-настоящему подружиться. Не сейчас, но в будущем, когда я обязательно верну ей и свободу, и здоровье. Вот тогда, чем черт не шутит…

Глядя на нее сквозь дар, я отчетливо видела причину ее бесплодия – застарелый воспалительный процесс, спайки, которые в моем веке убирали несложной лапароскопией. И уже знала, как это исправить, но пока боялась вновь нырять в «серый мир». У моих способностей имелись жесткие побочные эффекты. Каждое использование лупило по психике, выматывало нервную систему, чего, вероятно, не знала прежняя Айше, потому и выгорела до основания. Мне же следовало беречь ресурсы. Если Темир прав, и я действительно столкнусь с лечением Великого хана, распыляться на другие задачи сейчас было бы глупо.

А предстоящего я опасалась. Время же, как назло, летело быстро – семь дней до Сарай-Берке миновали на одном дыхании. И сколько бы мне ни хотелось притормозить, наш отряд неизбежно приближался к цели.

Особенно остро я прочувствовала это в последнем сарае. Меня вдруг окатило пониманием: там, в столице, все изменится.

Вольный уклад путешествия закончится: я стану собственностью хана и инструментом в руках Борчи, а Темир... Темир останется при Тайдуле-хатун. Между нами вырастут стены из дворцового этикета и сотен чужих глаз.

Я даже не была уверена, что лекарю правителя и нокеру хатун позволят просто встречаться.

Мысль о том, что нас могут разлучить уже завтра, отозвалась во мне запоздалым сожалением. Так что свидания с ним этим вечером я ждала как на иголках. И он, похоже, переживал то же самое, потому и пришел раньше назначенного срока: забрав меня из юрты, повел в степь. Не к кострам, не к очагу общего дома, где грелись десятки воинов, а в самую гущу холодной чернильной ночи.

Его правильность тоже дала трещину перед лицом неизбежного – Темир наплевал на приличия, просто спрятав нас подальше ото всех.

Я знала, что он не позволит себе лишнего. Таким он был, мой урус, – честным до скрежета на зубах. Но за это я и начинала его любить, ощущала с ним опору и ту самую каменную стену, которой мне так не хватало в обоих моих мирах.

Едва нас укрыла темнота, Темир смял меня в объятиях. Мы почти не говорили. Рядом с этим мужчиной ночная степь опять показалась мне прекрасной: он целовал сперва нежно и осторожно, а потом все более жадно и горячо, пока его дыхание не сбилось в рваный ритм. Но час, украденный у ночи, пролетел мгновенно.

Темир первым нашел в себе силы отстраниться – намеренно не задержался, обрывая момент. Я понимала его – из нас двоих выдержки набралось больше именно у него, но все равно была благодарна за эту бережливость. И за молчаливое прощание, и за подаренный взгляд, и за его улыбку...

А на следующий день, ближе к закату, нас уже встречал Сарай-Берке.