Глава 69

Я так и не вернулась к прерванной фразе. Не только не нашла для Гульнары ничего подходящего, но еще и малодушно обрадовалась, что мне помешали ответить.

В дверь неожиданно постучали. Мы же, смотревшие друг на друга, обе вздрогнули: после таких признаний любая весть показалась бы дурной, но в этом, спасибо Господу, я ошиблась.

Принесла ее Умай.

— Хатун…

— Случилось что? Беда?

— Не беда… Весть от Кутлуга-ички.

— Проходи же, – я поманила ее к нам.

— Нет. Мешать вам не буду, весть у меня короткая.

От ее внимания не укрылись ни мое побледневшее лицо, ни мокрые ресницы девчонки. Но, едва расслышав родное имя, я все равно растянула губы в улыбке – ничего не смогла с собой поделать.

— Темир-бей воротился…

— Где он?! Здесь?

— Да что ты, хатун, – она замахала руками, не дав мне подняться с постели. – У себя он.

Я несколько мгновений рассеянно моргала, порываясь вскочить, но смирилась: меня не то что из дворца, из нашего крыла в такую пору никто не выпустит. Кутлуг, конечно, молодец – порадовал хоть этим, но мог бы добавить подробностей. Мог бы и лично явиться.

Зыркнув на Умай, я приструнила радость.

— А Саида?

— Тут она. В темнице при ханском дворце.

— Я хочу ее увидеть, – выдала я сама себе, отчасти догадавшись, почему ички не спешил меня будить.

Чтобы просьбами своими его не доставала.

— Утром же, хатун, – подавив зевок, сонно заметила Умай. – Он велел тебе приготовиться и ближе к полудню ждать его, а до того носа из покоев не показывать.

Выходит, я попаду на допрос так скоро... Не повезет – и на казнь тоже.

Сообразив, что с последней тянуть не станут, настроение у меня резко вернулось к прежнему.

Но хорошо бы до того свидеться с Темиром. Через Умай я ведь передала ему еще одно поручение: допросить Саиду первым. Тайно. Да и получилось ли у него вытащить из нее правду – другой вопрос.

— Поутру к Темиру сбегаешь, – обратилась я к ней. И пусть верила, что он сам во дворец поспешит, лучше было перестраховаться. – Попроси его, чтобы пришел ко мне, да побыстрее.

— Сбегаю, хатун, – Умай уже попятилась, и ей в пару увязалась Гульнара.

— А ты куда? Обожди... С тобой мы не закончили.

Дожидаться ее Умай не стала, прикрыла дверь.

Взгляд же девчонки опустился к полу, и улыбка вышла то ли виноватой, то ли просящей.

— Дай пойду. Спать лягу.

— Гуля…

— Не надо, Айше.

— Что не надо?

— Держать меня.

Странно же, но это «держать» относилось вовсе не к тому, что я цеплялась за ее запястье – между слов оно горело.

Высвободившись, она добавила тише:

— И жалеть не надобно… С тобою мы уж не встретимся, когда час придет, но я за все тебе благодарна. Ты это помни: не будь тебя с малых лет моих, я бы сгинула давно.

— Гульнара…

Кое-как я не выдала грусти, понятной для моей переменившейся девочки. Но пока собирала слова в кучу, не успела открыть рта – она уже юркнула к двери, там обернувшись.

— А я ведь его и раньше видела.

И вновь понятно, кого. Непонятно лишь, где. В ставке моего деда хан не появлялся на моей памяти ни разу, но Гульнара объяснила.

— Видела во снах… Так что это – новое во мне всегда и было. Дремало только.

— И часто?

— Часто. С осени прошлой…

Я умолчала тот факт, что с осени на него и легло проклятие, не помешав ей высказаться.

— …не ведала, кто он такой, – продолжила она смущенно, с вернувшимся на щеки румянцем. – А тут, когда пришел той ночью… Представь же, не признала его сразу, как он меня перепугал. Он же во снах моих сильный и здоровый был. Как сейчас. Каким ты его сделала.

— Не я, Гуля, – я помотала головой, все-таки разродившись с ответом. – Не одна же я. Вот это ты должна знать: ты его спасение. Твоя любовь. Ваша… Любит он тебя чисто, каким бы ни был. Потому ему рядом с тобой легче – душу ты его врачуешь. Но о том никому. Слышишь? Никому не вздумай наболтать. И не забывай: любовь тут – не радость, а слабое место. В него же первым и бьют... А о том, – прежде чем попросить ее о последнем, я сама взвесила мысль, будто Борчи во мне сидел, – о том, что дар в тебе этот проснулся, не говори тем более. И ему не говори…

— Почему же? – удивленно спросила она, уловив мой неозвученный протест. – Нет, ты не подумай. Я и не говорила еще.

— И не нужно – не мути воду… От слов лихо одно.

Не знаю, поняла ли она меня или же нет, но кивнула.

— Пойду я...

И посмотрела опять по-взрослому, мудро, притворив за собой дверь.

На таком «веселом» мы с ней и разошлись. Наседать дальше я побоялась, замечала же и без того, как все эти разговоры ей костью в горле давят. К тому же мне и самой не помешает переварить услышанное. И принять, чтобы в дальнейшем как минимум не обидеть, а где и помочь.

Что может чувствовать человек с ее способностями, я понимала лишь отчасти: сильного дара предвидения у меня не было.

Зато он был у Борчи.

Свои умения старик растерял – на время или навсегда, тут уж кто его разберет, – но именно он мог оказаться полезным для Гульнары, как никто другой.

Ворочаясь на простынях, мне даже пришла на ум дерзкая мысль: свести их на этой общей почве. Но как такое устроить, придется подумать. И захочет ли Борчи вообще ввязываться, ведь его срок уже закончился – это я тоже приняла. Как и то, что он все еще оставался здесь, во дворце, со мной, исключительно по своей воле.

Однако же бросить ее тут мне было бы куда легче, будь при ней кто-то понятный. Свой. Кому не страшно и открыться.

Все же каму нужен кам.

А видящему – умеющий слушать.

И к Джанибеку с подобным Гульнаре не пойти. Хоть и глупая пока, а должна же понимать: если он и это в ней примет, если и не откажется от ее умений, то пророчествами своими она такой мути наведет – черт ногу сломит.

Нет, за любое слово отвечать придется. И за любой совет... Может, оттого и Борчи, имея такую силу, применял ее так скупо. И едва ли Тайдула-хатун понимала, насколько непрост был ее «верный» нокер и каких дел он мог наворотить.

Так что уж лучше пусть молчит – в себе свои кошмары носит...

…

До зари я так и не уснула.

С трудом вытерпела остаток ночи, маясь и головной болью, и предстоящим днем. А еще нет-нет, да и примеряла на себя Гулины пророчества.

Что толку себе врать – я очень хотела уехать. И на дворец этот бы не обернулась, не будь тут ее, но вместе с тем боялась оставить Гульнару одну. Особенно после того, что она поведала о своем будущем.

С другой стороны, коль судьба снова даст мне шанс на свободу и на счастье с Темиром, то я прогневлю и Бога, и черта, отказавшись от всего во второй раз.

Не выберусь из Берке – действительно погибну.

Может, не сразу. Может, даже не от удавки и не от иных здешних методов. Но там, где не справится петля, сладит время.

Я просто не привыкну: истреплюсь вся, изъем себя быстрее, чем это сделают другие. А дальнейшее принуждение использовать дар, лезть в чужие души, выковыривать чужую боль либо же чужую гниль выжжет меня и того быстрее.

Мне бы и этот день кто помог пережить. Он еще и начаться толком не успел, а я уже покусывала костяшки пальцев, нервничая с каждым часом все больше.

Возможно, меня и не заставят присутствовать на самой казни, но Саиду она все равно не минует. А допрашивать ее, как ни верти, придется. Я же отчего-то растеряла к ней и ненависть, и жажду мести. Давно причем растеряла – еще когда впервые увидела ее в том сарае. Но и просить милосердия для нее от хана не могла – не настолько же глупая и слепая.

Никто ее не пощадит…

Я бы, наверное, доконала себя этими мыслями, если бы в какой-то миг не очнулась не на постели.

Сначала и не сообразила, как, заслушавшись утреннего пения – призыва на молитву, – сама сползла вниз – на колени. И до купальни не добралась, и до молельного коврика: развернувшись к постели, кулем свалилась вперед, сложив руки.

Молитвы я знала, но сегодня шептала от себя. Шептала все подряд.

— Дай покоя… Всем, кто дорог мне, дай…

Промолившись минут десять, покуда не выравнялся пульс, я еще немного просидела на полу, слушая возню в соседней комнате от Гульнары и Умай. Затем наспех умылась и привела себя в порядок, упрямо игнорируя последствия недосыпа. А когда вышла к своим, Умай там не было – она ушла к Темиру.

Гульнара же стояла у двери, принимая у служанок подносы. Такая же невыспавшаяся, как и я.

За стол мы с ней сели вдвоем.

Я уже расширила свою диету – не до прежней вольницы, конечно, но от пресной пищи, на которой сидела в первую неделю после лечения хана, отказалась. Да и с того дня, как Борчи принялся учить меня контролировать способности, справляться с даром стало легче.

Но будь моя воля, к нему бы я не тянулась никогда.

Этот дар я так и не приняла: мой он или же чужой – неважно, привыкнуть к нему у меня тоже едва ли получится. Уж слишком большую цену за него приходилось платить – быть и белой вороной, и до горя умной дурочкой.

Но именно он, этот проклятый дар, сейчас спас мою жизнь.

И не мне одной...

Посмотрев на раскинутый между нами дастархан, я застыла.

Еды принесли щедро, что уже вошло в норму – через меня хан баловал и Гульнару. Лепешки, кислое молоко, мед из свежих запасов, сухофрукты, мягкий сыр разных сортов, яблоки, с десяток ломтей дыни – лакомство, что вскоре отойдет до следующего года, и любимый девчонкой рис, сдобренный маслом, темными набухшими изюминами и курагой.

Ничего плохого на первый взгляд в этой каше не было, аромат же и вовсе раззадорил аппетит у нас обеих, даже вопреки настроению.

А потом Гульнара отломила лепешку, набрала щедро риса и потянула ко рту.

— Стой!

Я выбила еду из ее руки, еще не сообразив, зачем.

— Ты что?

— Не ешь.

— Чего это? – возмутилась она.

— Погоди...

Вот сейчас бы в помощь Умай: она бы сообразила куда быстрее. Мне же пришлось наклониться к рису и принюхиваться. Сначала я уловила только масло, сладость и пряности. Потом – другое. Терпкое и неприятное. Не то мышиный дух, не то гнильца, от которой меня передернуло.

Болиголов... от него этот дурной запах.

И от него же смерть.