Глава 11

Некоторое время Паскаль смотрел на меня, по его глазам было видно, как внутри маленькой упрямой головы взвешиваются два ужаса разного калибра. Эклерный победил.

— Шеф, — сказал он. — Только не до конца года. Я всё скажу. Только это… это не то, что вы думаете.

— Я пока ничего не думаю. Я слушаю.

— Этих двоих я не знаю! Первый раз видел, честно, вот чем хотите поклянусь! — он приподнялся на лапах, и его цвет пошёл из белого в честный, глубокий зелёный, у Паскаля это работало надёжнее полиграфа. — Но я знаю, откуда у них схема. И фотография бокса. Потому что… потому что я сам это всё передавал. Раньше. Ещё тогда.

— Кому передавал?

— Маклеру, — выдохнул он, и хвост его виновато обвис со стола. — Ну, посреднику. Через которого я на тех работал, через дорогу которые. Мы встречались за старой аптекой, у баков, он приходил в кепке, всегда в одной и той же, я его по кепке узнавал раньше, чем по запаху. Я рассказывал, он записывал в телефон, а дважды я носил ему флешку, мне её крепили под ошейник-муляж. Я же им весь пакет тогда собрал, шеф. Схему стационара. Кто где спит, кто когда обходит, во сколько гаснет свет. Режим, привычки, всё как заказывали. Разведпакет по полной форме. Это ещё до того было, как я… как вы меня… ну, как я ваш стал.

Вот оно что. Я выпрямился и убрал ладони со столешницы. Картинка, которая всю ночь отказывалась складываться, сложилась с одного щелчка, и мне это не понравилось.

Некоторое время назад по моей клинике ходил профессиональный разведчик и делал свою работу. Делал качественно, на совесть, как он умеет всё, за что берётся, хоть шпионаж, хоть дегустацию эклеров. Полный пакет ушёл заказчику, и заказчик хранил его, как инструмент, который однажды пригодится. Этой ночью инструмент достали из ящика.

Злиться на Паскаля, было занятием со странной логикой. Короткая человеческая злость всё равно пришла, и первые слова я не отфильтровал.

— Я тебе доверял, а ты…

— Это была прошлая жизнь, шеф! — Паскаль вскинулся, встал столбиком, забыв начисто про маскировку. — А сейчас я никому ничего не сливал! В этой жизни у меня эклеры. И… Екатерина Андреевна!

Ещё один поклонник Смолиной. Вслух я этого не сказал. Смотрел я на зелёного, до последней чешуйки, который стоял передо мной на холодном столе и был готов отвечать за грехи прошлой жизни по всей строгости, злость выходила из меня толчками, с каждым ударом пульса поменьше.

— Я думал, та жизнь закончилась, шеф, — тихо добавил Паскаль, и хвост его дёрнулся. — Совсем. Я её даже вспоминать перестал. А она, оказывается, лежала где-то в телефоне у человека в кепке и ждала.

Паскалю я верил.

А голова тем временем пересчитывала ночную арифметику заново, и с каждым действием этой арифметики мне становилось легче дышать. Крота в клинике нет. Утечка историческая. Заказ на кражу собран на старых разведданных, которые сам же объект кражи когда-то и отгрузил, не зная, что однажды они прилетят за ним в переноске. Узкий круг чист. Свои снова были своими, и список, который мне этой ночью так не хотелось перебирать, можно было закрыть, не открывая.

Оставалась ниточка, вела она туда же, куда вели этой ночью все ниточки.

— В прошлой жизни ты и Маклер твой на кого работали? На всех подряд?

— Да. Последним на этих и работал, — Паскаль дёрнул головой в сторону улицы. — Флаберович и Якубс. Думаю, их сотрудничество могло не закончится.

Значит, на другом конце ниточки соседи напротив. Гипотеза, доказательств ноль, но доказательства этой ночью добывали за меня другие люди, и они умели задавать вопросы.

Я посмотрел на Паскаля. Тот следил за мной и на всякий случай держался зелёным.

— И заметь, — Паскаль набрал воздуха, — я вам про Маклера сам рассказал. Ну, почти сам. Под давлением обстоятельств. Но с полной душой!

— С полной душой под угрозой лишиться эклеров.

— Одно другому не мешает, — с достоинством сказал хамелеон.

— Ладно, — сказал я. — Допрос окончен.

— А эклеры?..

— Лимит прежний. Один в неделю, и не выпрашивай.

Я снял его со стола, и он с готовностью перетёк мне на плечо, устроился, обернул хвост вокруг рукава.

— Шеф, — попросил он уже оттуда, вполголоса. — А можно я сегодня не в боксе? Я в приёмной посплю, на стеллаже. Я в бокс пока… не очень хочу в бокс.

Просьба была понятной, из этого бокса его сегодня выносили спящим.

— Можно. Плед возьми.

Пуховик спал на своём посту у фальшстены, положив голову на лапы, и даже ухом не повёл, когда мы проходили мимо. Часовой отстоял смену и заслужил.

В приёмной нас ждали.

Саня и Ксюша стояли у стойки плечом к плечу, и на обоих лицах висел один и тот же немой вопрос, только Саня свой держал с трудом, а Ксюша умела ждать. Шипучка дремала на стойке, Феликс с жёрдочки надзирал за всеми сразу.

— Докладываю, — сказал я, и Паскаль на плече приосанился, сообразив, что доклад пойдёт в его пользу. — Крота у нас нет. Утечка старая. Схему стационара и фотографию бокса заказчик получил давно, из первых лап, когда наш зелёный сотрудник ещё служил другой стороне.

— Так это он… — начал Саня.

— Это он тогда. Сейчас он чист, проверено. Ниточка идёт через посредника по кличке Маклер, который обслуживал соседей напротив. Доказательств пока нет, подтверждение привезут люди Давида Марковича, они как раз заняты именно этим.

Саня переваривал услышанное, шевеля бровями, потом выдал итог всей аналитики:

— Ну, гниды. Я же говорил.

— Говорил, — согласился я. — А теперь берём инвентарь. Скоро открываться, а у нас тут поле битвы.

Зал к этому часу выглядел уже прилично, воду Саня собрал ещё при гостях, но мебель стояла сдвинутая, банкетка после чьего-то манёвра перегораживала проход, по линолеуму тянулись высыхающие разводы, у порога подсыхала кислотная проплешина с оплавленным краем, и весь зал остро пах войной, палёной химией пополам с дымом Феликса.

Работали молча, на автопилоте. Ксюша тёрла разводы, Саня прошёлся с тряпкой по стойке и подоконникам. Мебель по местам вернул я, банкетку мы заносили вдвоём. Феликс руководил с жёрдочки в жанре прораба на пенсии, у него нашлись замечания к углу её установки и отдельно к моральному облику бригады.

— Левее. Ещё левее. По нормативу проход должен составлять полтора метра, а у вас тут баррикада времён Парижской коммуны.

— Феликс, — Саня выжал тряпку. — А норматив по подзатыльникам у нас есть?

— На подзатыльники у меня лицензия, — отрезал комендант. — Боевая. Продлена сегодня ночью.

Крыть было нечем, лицензию он этой ночью действительно продлил, и бригада огрызалась вяло, без огонька, на четвёртом часу ночи не до дискуссий.

— А я, когда орала, — сказала вдруг Ксюша, не отрываясь от разводов, — я думала, всё. Что не поможет. А оно вон как помогло.

— Ор личного состава приравнивается к сигналу боевой тревоги, — сообщил наставительно Феликс. — Задним числом объявляю ваш ор уставным.

— Спасибо, Феликс, — серьёзно сказала Ксюша.

Шипучка сползла со стойки, подобралась к своей проплешине, обошла её, виновато прижимаясь к полу. У проплешины она задержалась, потрогала лапой оплавленный край и посмотрела на меня с самым покаянным из своих серых оттенков.

— Отставить, — сказал ей я. — Ты этой дырой двоих задержала. Заживёт.

Дыру мы накрыли ковриком из смотровой, до прораба Алишера, у которого после сдачи крыла появится ещё одна строка в смете. Коврик лёг косо и предательски горбился, но от входа смотрелся почти невинно.

За окнами понемногу серело. Питерский август рассветает рано, серый свет вползал в зал через витрину, мешался с жёлтым от ламп, и в этом смешанном свете зал выглядел почти прежним, если не смотреть на горб у порога. Ночь заканчивалась. По моему внутреннему счёту она продолжалась суток трое.

К шести утра инвентарь кончился, а вместе с ним кончились и люди.

Ксюша стояла, опираясь на стойку обеими руками, глаза её закрывались прямо посреди фразы. Саня держался бодрее, но бодрость была фанерная, он дважды протёр один и тот же участок подоконника и на третьем заходе пошёл туда же с той же тряпкой.

— Так, — сказал я. — Оба, слушай мою команду. По домам.

— Шеф, да мы нормально…

— У вас сегодня выходной. Смена же Смолиной и Любови Степановны. Марш отсыпаться.

— Шеф, а если этих… ну, если ещё кто придёт? — Саня расправил плечи, и его повело в сторону, аргумент против него работал нагляднее моих.

— Днём? В работающую клинику, при полной смене? Не придут. А если придут, у нас комендант с продлённой лицензией.

Еще какое-то время они упирались, для приличия, потом героизм иссяк так же дружно, как начался. Ксюша перед уходом успела навести на стойке дежурный порядок и выложить для Любови Степановны стопку карточек на сегодняшнюю запись, ровно, уголок к уголку, гиперответственность не отключалась у неё даже в предобморочном состоянии. Саня накинул свою куртку уже у самой двери и там обернулся:

— Шеф, а ты?

— А я подремлю в стационаре.

Врал я неубедительно, и Саня это видел, у меня в холодильнике стояли пробы, которые никто, кроме меня, в лабораторию не понесёт. Сил спорить у него уже не оставалось, он только махнул рукой, признавая поражение, кивнул и придержал дверь для Ксюши.

— Позвоните, если что, — сказала Ксюша с порога. — Хоть ночью.

— Идите уже.

Они пошли по светлеющей улице рядом, не касаясь друг друга, и через десяток шагов Ксюша всё-таки взяла его под руку, а Саня приосанился так, что стало видно даже со спины. Шипучка зевнула на стойке во всю розовую пасть и растеклась спать. Паскаль со своим пледом уже оборудовал позицию на стеллаже, подальше от боксов и поближе к людям, и оттуда доносилось усталое сопение.

За витриной набирало силу утро, по тротуару прошли первые собачники со своими сонными подопечными, проехала поливальная машина.

Я немного подремал и проснулся ближе к восьми.

Дважды умылся холодной водой. Разобрал бумаги на стойке и свёл в тетрадь ночные расходы. Потом поймал себя на том, что организм держал удар лучше прежнего, но и у него имелось дно, и оно уже прощупывалось. Все-таки сна было мало. Но дела не ждали. Нужно было работать.

Первым делом я сделал звонок, который следовало сделать неделю назад, в охранную фирму. С сегодняшней ночи объект встаёт на пульт, полный контур, выезд группы по тревоге, и плевать на то, что датчики придётся отключать при каждом ночном обходе. Эту ночь мы выиграли зверями и везением. Закладываться на везение дважды подряд я не собирался.

Менеджер на том конце заверил, что подключат сегодня же, и по бодрости его голоса я понял, что ночную кнопку у них в сводке уже обсудили.

К девяти я достал из холодильника пробы. Общая клиничная пачка, семь пробирок и два контейнера, среди них, ничем не выделяясь, две подписанные вчера вечером, кровь и соскоб. В графе «вид» у этих двух значилась крупная эфирная ящерица, и это была почти правда, просто очень скромная.

К открытию лаборатории я успел первым, в окошке приёмки меня встретил Петрович, сутулый, седой, в халате, застиранном до благородной голубизны.

— Покровский, — констатировал он, принимая пачку. — Рано вы. И смотрю, весело у вас там.

— С чего взяли?

— Девять проб до завтрака бывает у тех, у кого весело.

Пока я заполнял сопроводительные бланки, за спиной пристроилась девушка с точно такой же термосумкой, мы кивнули друг другу с пониманием людей одной профессии. Утро у лабораторий начинается одинаково по всему городу.

Он расписался в журнале, пробежал направления, на «эфирной ящерице» не задержался, за это я его уважал отдельно. Хороший лаборант читает только то, что написано.

— Срочность есть?

— Вот эти две, — я показал. — Как сможете.

— К вечеру замахнёмся. Ну, до завтра точно.

— Петрович, — сказал я уже от двери. — По этим двум, если что-то будет выбиваться из справочника… наберите меня лично, ладно? Не в общую рассылку.

Петрович поднял на меня глаза, подержал взгляд и кивнул.

— Лично так лично. У нас полдюжины клиник так просят, вы не первый. Справочники нынче отстают от жизни.

Золотой человек. Понимает больше, чем спрашивает.

На обратном пути ноги сами свернули к углу.

Ларёк там стоял аккуратный, деревянная стойка, ровный строй сиропов, к которым никто никогда не просит добавки. За стойкой работала Василиса, всё в том же зелёном фартуке, и постоянных клиентов она знала наизусть, вместе с их напитками и их обстоятельствами.

На меня она глянула мельком. Потом молча взяла большой стакан вместо среднего и заложила в кофемолку тройную порцию.

— Синяки под глазами размером с рубль, — сообщила она, пока машина гудела. — Снова мир спасаете?

— Всего лишь пытаюсь не уснуть на ходу.

— Тогда без сахара, как обычно, и держите крышку крепче.

Кофе она варила неспеша и без единого лишнего движения. Стакан она подала крышкой от себя, с салфеткой.

— Держите. И вот, — она положила рядом со стаканом овсяное печенье. — За счёт заведения. Вы сегодня на человека, который забыл поесть, похожи больше, чем на человека, который забыл поспать. А у меня на такое нет сил смотреть.

— У вас глаз диагноста пропадает, Василиса.

— У меня тут за день сто человек проходит, — она пожала плечами. — Насмотришься.

Мы обменялись ещё парой фраз ни о чём, про то, что август нынче сухой, и что у углового дома опять перекладывают плитку, третий раз за лето. Простой утренний разговор людей, у которых самой большой проблемой недели была плитка. Я стоял, грел ладони о стакан, и пару минут мне было просто хорошо.

Мирная жизнь существовала. Она начиналась в квартале от моей войны.

По дороге я вспомнил про ночную мысль о машине и решил, что мысль была здравая, ночные пробежки хороши в двадцать один год и до первого гололёда. Пункт «транспорт» встал в очередь сразу за пунктом «крыло», очередь у меня в голове никогда не пустовала.

Со стаканом и печеньем я пошёл обратно.

В клинике меня ждала другая жизнь, тоже мирная, но с выправкой.

Смолина уже была в смотровой, отглаженная так, будто её халат ночевал отдельно, в собственной барокамере. Любовь Степановна, в неизменном платочке, развернула на посту регистратуры своё хозяйство, и от стойки тянуло домашними пирожками, они у нее появлялись из сумки в любой день и в любых обстоятельствах.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Смолина окинула меня одним взглядом и от комментариев воздержалась, что само по себе тянуло на жест сочувствия.

— Доброе утро, сыночек, — Любовь Степановна в диагнозах была прямее. — Шо ж вы с лица-то такой? Возьмите пирожок, с капустой, тёплый ещё. А шо это у нас коврик посреди прохода? — она прищурилась на горб у порога с зоркостью, тридцать лет отвечавшего за чужие приёмные.

— Линолеум повредили. Ночью была… хозяйственная ситуация. Алишер закроет вместе с крылом.

— Ситуация, — повторила она, и по интонации стало ясно, что разведсводку по этой ситуации она соберёт к обеду без единого моего слова. — Ну, ситуация так ситуация. Коврик я поправлю, а то ж посетители ноги переломают.

— Работайте, а я посмотрю со стороны, — сказал я обеим. — Если что, я в стационаре.

Обе кивнули без единого вопроса, и в этом тоже была своя роскошь. Я собрал смену, которой можно отдать клинику на день и уйти спать со спокойной совестью, такое богатство наживается дольше любого оборудования. Приём открылся.

Я устроился в стационаре с лицензионными регламентами на экране телефона. Читалось тяжело, канцелярский язык и в бодром состоянии требует перевода, а после такой ночи он превращался в звуковую кашу. Я цеплялся за абзацы про требования к операционным и вполуха слушал зал.

Зал звучал хорошо.

Смолина вела приём с размеренностью метронома. Пригласила, выслушала, осмотрела, назначила, отпустила, следующий, и в этом ритме за час не сбилось ни одного такта.

Любовь Степановна на своём посту цементировала очередь, мягко, но так, что очередь сидела ровнее, чем в сберкассе за пенсией, она попутно снимала с болтливых владельцев свою обычную разведсводку, кто чем болел и у кого на районе что стряслось. Разведсводка лилась к ней сама, ей для этого хватало платочка и интонации.

Первым номером утра через стенку прошла плановая прививка, судя по звукам, болонка, по комментариям хозяйки, «девочка нервная, вся в меня». Смолина отработала её за семь минут, включая успокоение обеих девочек, и очередь двинулась дальше без заминки.

Один раз я всё-таки прислушался всерьёз, когда из смотровой донеслось встревоженное «он у нас третий день чихает». Смолина спокойным голосом развернула хозяйке схему, аллергический ринит, смена наполнителя, контроль через неделю, и я мысленно подписался под каждым словом. Специалисты такого класса делают опасную вещь, при них начинаешь чувствовать себя необязательным.

Феликс дремал на стационарной жёрдочке, при чужих канонично немой, и даже дремал он в образе, с осанкой чучела из хорошего музея.

Моё участие не требовалось нигде, совсем.

Клинике я сегодня не нужен. И это, пожалуй, хорошо.

Ближе к полудню я написал Олесе, что сам я цел и даже накормлен пирожком. Ёмкий ответ пришёл почти сразу: «Знаю я твоё „цел“. Ужин в восемь, попробуй только опоздать». За этим «попробуй только» стояла целая система мер, и нарушать её совершенно не хотелось.

В регламентах я к этому часу дополз до раздела о вводе помещений в эксплуатацию, и раздел упирался в знакомую формулировку, подпись регионального инспектора надзора. Подпись. Одна строка в одном бланке, и на строке этой висело всё моё новое крыло. Я перечитал пункт дважды, отложил его в ту же папку нерешённых и потянулся за остывшим кофе.

Телефон завибрировал в кармане около одиннадцати.

На экране стояло «Гольдман Д. М.», я успел удивиться, по моим прикидкам его службе полагалось возиться с номером до вечера.

— Слушаю, Давид Маркович.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич. Не отвлекаю от пациентов?

— Пациенты в надёжных руках. Слушаю вас.

— Тогда коротко, по вашему ночному делу, — голос его был деловой и свежий, будто ночи в его сутках вовсе не существовало. — Номер из мессенджера мои люди размотали. Вышли на посредника. Взяли, поговорили. Человек в узких кругах известный, работает под кличкой Маклер. Знакомая кличка?

— Знакомая, — сказал я.

— Тем лучше, меньше объяснять. Ваш Маклер оказался человеком сговорчивым и памятливым, у моих людей к таким подход короткий. Заказчики установлены. Ваши соседи напротив, Флаберович и Якубс, оба, заказ совместный. Оплата прошла через третьи руки, но цепочка читается, мои юристы уже подшивают.

— В чем заключался их план известно? — спросил я.

— Да, — твердо сказал Гольдман. — Маклер, утверждает, что ему было сказано украсть любого зверя из вашего пет-пункта. Они хотели вас нейтролизовать хаосом.

Теперь становилось всё более понятно. Флаберсы думали, что напакостят мне, если украдут зверя. А Маклер решил под шумок забрать свой самый ценный актив — Паскаля. Хотя, тот утверждал, что это Маклер работал на него, а не наоборот.

Но тут уже неясно кому верить. Может они оба были в этом уверены.

— Что с будет с иполнителями? — спросил я.

— Исполнители — моя забота, не берите в голову, — в голосе Гольдмана мелькнула скука. — Мелкая рыба, Михаил Алексеевич. Интерес представляют те, кто платил. А мы знаем кто платил.

Гипотеза ночи перестала ей быть. Я поймал себя на холодной сверке, без азарта, все пункты сошлись с расчётом.

— И ещё деталь, которая вам понравится меньше остального, — продолжал Гольдман. — Заказ на вашего зверя Маклер принял неделю назад. С предоплатой.

Вот тут меня и прошило холодом, от загривка вниз.

Неделю назад. За несколько дней до того, как Саня зарядил их вентиляцию тухлятиной. Всю ночь я держал в голове версию про ответный ход, про месть за вонь, и версия эта была почти правдоподобной, в ней мы хотя бы понимали, кто начал.

Теперь она рассыпалась. Вот и вся твоя версия, Покровский. Заказ лежал у Маклера раньше любой вони. Спокойной жизни моему пет-пункту не планировалось изначально, с самого их приезда, и вся их улыбчивая витрина через дорогу с первого дня работала параллельно с совсем другим прейскурантом.

Я вспомнил их открытие. Шампанское на подносах, кофе ожидающим, улыбка Флаберовича на всю витрину, рукопожатие с прессой. В тот самый вечер заказ на Паскаля уже лежал у Маклера. С этим знанием вся картинка открытия пересобиралась задним числом.

— Принял, — сказал я. — Это многое упрощает.

— Упрощает, — согласился Гольдман, и по голосу было слышно, что формулировку он оценил. — Да, Михаил Алексеевич, к слову. Эти ваши задержанные несли моим людям что-то невероятное. Про белую сову-коммуниста, которая летала и заставляла их хором читать стихи про пятилетку. Занятные у них фантазии.

Судя по интонации, Гольдман лишь сделал вид, что поверил. Но я решил ответить серьезно.

Тем временем Феликс на жёрдочке приоткрыл один глаз.

— Усыпляющий газ, которым они сами весь вечер дышали в замкнутом помещении, даёт стойкие галлюцинации, — сказал я. — состав можете сверить, баллон с заводской маркировкой у ваших людей.

— Логично, — хмыкнул Гольдман, и тема закрылась.

Феликс закрыл глаз с достоинством непричастного.

— Работайте спокойно, Михаил Алексеевич. Остальное, моя забота.

Отбой.

— Фантазии, — глухо сказал Феликс, не открывая глаз. Дверь в зал была закрыта, и режим тишины на нас двоих не распространялся. — Строевая декламация. Лучшая педагогическая работа сезона. И всё это, выходит, им привиделось.

— Скажи спасибо, что привиделось. Настоящего тебя пришлось бы регистрировать.

— Настоящего меня, — сова приосанилась, не просыпаясь, — регистрировать бессмысленно. Настоящий я на учёте у истории.

Я посидел с телефоном в руке. Иллюзий не осталось, и это было по-своему удобно. С людьми, которые заказали кражу за неделю до первого выстрела, бессмысленно играть в обмен ходами, в такой игре вечно ходишь вторым.

Три недели, сказал тогда Паскаль. Билеты куплены, юристы оформляют, пятнадцать франшиз стригут предоплаты по всей стране. Люди, которые собираются исчезнуть, не размениваются на месть, у них каждое действие идёт по смете. Значит, и кража Паскаля стояла в их смете отдельной строкой, и эту строку они пока не закрыли.

Мой следующий ход уже стоял в календаре. Приёмом по записи.

А до вечера у меня оставались задачи попроще, дожить до звонка Петровича и не уснуть. Со второй я уже справлялся с переменным успехом.

К полудню поток пациентов начал спадать.

Я вернулся к регламентам и минут десять честно ползал глазами по разделу о требованиях к помещениям. Строчки расползались. Прочитанное не задерживалось, мысли соскальзывали с текста, то к мажорам с их предоплаченным заказом, то к пробиркам, которые сейчас крутились у Петровича в центрифуге, и каждый раз возвращались к строчке, которую я читал уже в четвёртый раз.

Зал работал убаюкивающим фоном. Приглушённые голоса, короткий звонок кассы, воркование Любови Степановны над очередной хозяйкой, у которой «котик, сыночек, не ест, а глазки хитрые».

Всё это сливалось в один тёплый гул, и гул действовал на меня сильнее любой премедикации. Где-то в глубине стационара булькнула поилка, кролик во сне переступил лапами по лотку.

Заведение жило своим мирным расписанием.

Пуховик спал рядом с креслом, растянувшись во всю свою немалую длину, дышал он глубоко и мерно. Часовой добирал заслуженное, и даже во сне он изредка шевелил ушами, отслеживая зал, служба у него не выключалась, только приглушалась.

«…тепло… стая дома… спи, хозяин…»

Спорить с барсом я не стал.

Телефон тяжелел, строчки слипались в серую полосу, и на каком-то из абзацев про вентиляционные нормы я закрыл глаза, только проверить, держатся ли веки.

Сквозь смыкающуюся серую пелену ещё пробивались звуки, дважды тренькнул колокольчик, вернувшийся утром на свой гвоздик, где-то прошелестел пакет, Любовь Степановна вполголоса рассказывала кому-то про своего зятя. Потом звуки стали приходить с опозданием, а после перестали приходить вовсе.

Веки не держались.

Из сна меня вытащило деликатное прикосновение к плечу.

Я вскинулся.

— Ой, блин, напугала!

Стационар плыл и застывал одновременно, как бывает, когда сон был глубоким и коротким. Пуховик поднял голову со своего места, оценил обстановку и уложил её обратно, тревоги его сторожевой регламент не усмотрел.

Передо мной сидела Смолина. На придвинутом стуле, прямая, в отглаженном халате, и в вытянутой руке она держала бумажный стаканчик с кофе, ещё горячий, судя по пару из-под крышки. По свету из окна выходило, что спал я не секунду и не пять минут.

— Обеденное затишье, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Все пациенты приняты. Я взяла на себя смелость вас не будить первые сорок минут.

— Спасибо, — я забрал стаканчик, глотнул. Кофе был крепкий, без сахара, и кто-то не поленился за ним сходить. — И за это тоже.

Она не ответила и не ушла. Сидела напротив, сложив руки на коленях, и пристально смотрела на меня, не отводя глаз, тем самым взглядом, которым она обычно читала рентгеновские снимки.

Я сделал второй глоток. В зале за дверью стояла обеденная тишина, только Любовь Степановна где-то далеко переставляла посуду, и в этой тишине молчание Смолиной набирало вес. Молчать она умела содержательно, этому в Синдикате, похоже, учили отдельным курсом.

— Что?

Смолина качнула головой, и по её губам прошла короткая усмешка, у неё это движение заменяло долгие предисловия.

— Я, конечно, всё понимаю, Михаил Алексеевич. Я человек новенький. Но как долго вы ещё собираетесь скрывать, что эта сова тоже говорит?

И она кивнула на жёрдочку, где дремал Феликс.

Феликс дремал очень старательно. Прямо на моих глазах дремать ему становилось всё труднее, перо на загривке встало дыбом и легло обратно, коготь на жёрдочке дрогнул и замер, но глаз он не открыл, чучело держало оборону до последнего.