Глава 12

Стаканчик в моей руке остывал, вместе с ним остывали все заготовленные варианты отпирательства.

Кофе я всё-таки неспеша допил, честно выигрывая себе время на размышление, Смолина сидела и ждала, не торопя.

Вариантов было три, от «какая сова?» до «вам показалось», и каждый умер, не дожив до озвучивания. Смолина поймала меня чисто, без единого лишнего слова, и отпираться после «тоже» было бы оскорблением для нас обоих. Вот тебя и прочитали, Покровский, со всей твоей конспирацией.

Дверь в зал была плотно закрытой, из-за неё глухо доносилось, как Любовь Степановна гремит посудой. Разговаривать можно было вполголоса.

— Давно? — спросил я.

— С первого рабочего дня. Ваша сова реагирует на смысл сказанного, а не на интонацию. Дальше было делом техники.

Она положила на столик между нами свой планшет, повернула экраном ко мне и открыла папку. Я взглянул и мысленно снял шляпу.

Наблюдения были сведены в аккуратные графы, с датами и хронометражем. Пункт «тёплая стена, легенда 'карантин»«, и рядом столбик замеров, температура на ощупь по дням. Пункт 'реакции совы», с перечнем случаев, когда Феликс поворачивал голову на смысл раньше имени.

Отдельная папка называлась «хамелеон, отсутствующий в картотеке», и в ней лежала вся документальная пустота вокруг Паскаля, зверь есть, бумаг нет. И последняя колонка, самая длинная, «авторские протоколы М. А.», нестандартные дозировки и схемы, от которых пациенты выздоравливали вопреки учебникам Синдиката, каждая с исходом и датой.

Некоторое время назад по клинике ходил разведчик Маклера. Последние дни по ней ходил исследователь с планшетом, и работал он качественнее прошлого подосланца.

По последней колонке она, не удержавшись, прошлась пальцем.

— Вот это меня интересует профессионально. Ваш протокол по эфирной рыси. Дозировка занижена втрое против справочника, а восстановление заняло четыре дня вместо одиннадцати. Я трижды пересчитывала.

— Считайте это клиническим опытом.

— Опыт такого объёма набирается лет за тридцать, — сказала она, без вопросительной интонации, и не отвела глаз.

Тридцать девять, если быть точным, но эту графу я ей заполнять не собирался. Между нами повисла пауза.

— И почему молчали, Екатерина Андреевна?

Вопрос я задал жёстко, встречным ударом, она приняла его, не моргнув. Подняла глаза от планшета и посмотрела прямо, без единого градуса виноватости.

— Ждала, когда вы начнёте мне доверять. Устала ждать, Михаил Алексеевич. Все ваши проверки на профпригодность и совесть я прошла. А вы всё играете в прятки.

В стационаре стало тихо.

Сцена, которую я мысленно репетировал на случай провала, выглядела иначе. В той сцене я ловил чужого наблюдателя за руку и выставлял условия. В этой наблюдатель сидел напротив и предъявлял мне счёт.

Экзамен с кроликом она выдержала, пациента отстояла против собственного протокола. Наши странности она складывала в планшет и никуда не понесла, хотя покупатель на такой планшет нашёлся бы за один звонок.

Мой экзамен был просрочен, на доверие к ней.

Я медленно кивнул, принимая поражение.

— Хватит спектаклей, — сказал я. — Маскировка официально пала, комендант.

Жёрдочка скрипнула.

Феликс снялся с неё тяжело, спланировал на столик рядом с планшетом и сложил крылья за спиной. Говорить вполголоса для оратора его калибра было отдельной мукой, это слышалось по каждому сдавленному звуку.

— Товарищ Смолина. Предупреждаю по всей строгости, тискать меня, как вы тискали бы всяких хамелеонов, категорически воспрещается! Я комендант объекта, а не плюшевая игрушка!

Смолина выслушала, не шелохнувшись, только глаза её медленно разгорались изнутри. Учёный в ней сейчас пересчитывал заново весь видовой справочник.

— Зафиксировано, — сказала она сове совершенно серьёзно. — Комендант. Не игрушка.

— И попрошу без этих ваших осмотров связок! — Феликс на всякий случай отступил на полшага. — Мне доложили, как вы обращались с представителями фауны. Лезть в горло! При исполнении!

Из-под стеллажа с шорохом выкатился Паскаль.

— А меня вот можно! Мне понравилось!

Он пересёк стационар аллюром счастливого зверя, взял разбег и прыгнул Смолиной на колени. Она распахнула руки ему навстречу, и дальше началось то, на что Феликс смотреть не смог.

Его чесали под подбородком и гладили по спинному гребню, ему говорили «удивительная подвижность хроматофоров», и хамелеон урчал на весь стационар, блаженно, со всхлипами, вытянувшись у неё на коленях во всю длину.

— Я предупреждал, к чему ведёт мелкобуржуазная тяга к ласке, — сообщил Феликс, отвернувшись всем корпусом. Оперение его выражало презрение каждым пером.

— К хорошему настроению она ведёт, — прокомментировал Паскаль из-под чешущих пальцев, не открывая глаз.

— Один вопрос коменданту, — Смолина повернулась к сове, и глаза её горели уже неприкрыто. — Голосовой аппарат. Сиринкс физиологически не приспособлен к артикулированной речи. Как?

— Кадровая тайна, — отрезал Феликс, но грудь его дрогнула и подалась вперёд, учёного интереса к собственной персоне он не встречал давно и, судя по осанке, одобрял. — Скажу одно. Природа выдала мне инструмент, а поставленную дикцию я выработал сам. Годами. По радиоэфирам.

Про лабораторию он решил тактически умолчать. Что ж, это его право.

— Зафиксировано, — Смолина сделала пометку, и по лицу её было видно, что примирение с ненаучностью этого мира далось ей легче, чем она ожидала.

Пуховик, до того наблюдавший собрание со своего места, поднялся, пересёк стационар и молча положил тяжёлую голову Смолиной на колено, рядом с урчащим Паскалем. Жест этот в его исполнении стоил дороже любых характеристик.

— Уровень социализации выдающийся, — сказала тихо Смолина и осторожно положила свободную ладонь ему между ушей. — Спасибо за доверие, коллега.

Смолина чесала хамелеона, а смотрела при этом на меня, в ее взгляде стоял невысказанный список вопросов, рассортированный, судя по этой женщине, по приоритету и алфавиту.

— Вопросов у меня накопилось двести четырнадцать, — подтвердила она мою диагностику. — Задавать буду по три в день, чтобы не мешать работе.

Один вопрос она сняла с очереди сама. Кивнула на дальнюю стену, за которой ровно и сухо держалось тепло.

— Про тёплую стену не спрашиваю. Расскажете, когда сочтёте нужным.

— Спасибо, — кивнул я.

— Но я фиксирую, что пауза взята по обоюдному согласию, — она погладила Паскаля и всё-таки не удержалась, и добавила. — И что температурный режим за этой стеной стабилен до десятых долей. Кто бы его ни поддерживал.

Мы посмотрели друг на друга. Она понимала, что за стеной кто-то есть, и видела, что я это понимаю. Пауза вышла зафиксированной, и в этом качестве устраивала обоих.

— Тогда уж и остальное, — сказал я. — Раз пошёл такой разбор. Ночью в клинику влезли. Усыпляющий газ по стационару, двое исполнителей, заказ адресный, на Паскаля. Звери отбились сами, я приехал к финалу. Заказ был размещён через посредника, и его нашли люди, которым я доверяю такую работу. Заказчики установлены, соседи напротив. Флаберович и Якубс. Заказ лежал у посредника за неделю до нападения, войну нам объявили молча и заранее. Такая у нас, Екатерина Андреевна, обстановка на театре военных действий.

Смолина выслушала сводку до конца, не перебив. Пальцы её продолжали механически чесать Паскаля, хамелеон под ними урчал, ничего не зная о том, каким тоном обсуждают его похищение.

— Хозяйственная ситуация, — повторила она мою вчерашнюю формулировку. — Значит, коврик у порога. Понятно. Пациенты в ночь нападения пострадали?

Вопрос она задала первым делом про пациентов, и за один этот порядок приоритетов я готов был простить ей планшет.

— Осмотрены все. Газ рассчитывали на собак, эфирным линиям он прошёл по касательной. Последствий нет.

— Тогда прошу включать меня в такие сводки сразу, — она сняла руку с Паскаля, и хамелеон недовольно приоткрыл один глаз. — Я работаю с этими пациентами. Я должна знать, от чего их лечу и от кого охраняю.

— Принято.

— И последнее, — Смолина посмотрела на закрытую дверь, за которой Любовь Степановна как раз напевала над посудой. — Про неё.

— Ей пока не говорим.

— Она хороший человек. Но я понимаю, о чём вы. Любовь Степановна, это сарафанное радио всего квартала. А такие тайны с радио несовместимы. Подождет.

Феликс на столике развернулся обратно, счёл инцидент с тисканьем исчерпанным и подвёл черту тоном председателя:

— Протокол собрания утверждён. В стационаре на одного посвящённого больше.

До вечера клиника снаружи работала как всегда. Тот же поток пациентов, тот же голос Любови Степановны в зале, тот же Феликс на жёрдочке в образе музейного экспоната. Сменилась механика под капотом.

Раньше Смолина тратила силы на то, чтобы «случайно заметить» нужный симптом, подгадать, оказаться у бокса в правильную минуту. Теперь она подходила к жёрдочке и вполголоса спрашивала:

— Как спал пятый бокс?

— Пятый бокс спал восемь часов с перерывом на водопой, — докладывал Феликс тем же уставным полушёпотом. — Аппетит удовлетворительный. Утром чесал шов задней лапой, дважды, пресечено. Жалоб на условия содержания не поступало.

— Спасибо, комендант.

Смолина вносила сводку в назначения, и приём двигался дальше. По моим прикидкам, на каждом стационарном пациенте мы стали выигрывать минут по десять, диагност с осведомителем такого класса работает вдвое точнее диагноста с одними глазами.

В зале при этом продолжался прежний театр. Стоило двери стационара открыться, Феликс каменел в чучело, Паскаль растворялся в цвет стеллажа, оставляя снаружи разве что кончик хвоста, по которому его местоположение знали только свои, и Любовь Степановна, заглядывая к нам с очередной карточкой, видела образцовое скучное медучреждение. Разница была в одном, теперь Смолина играла в этом театре на стороне труппы. Она вставала так, чтобы прикрыть от двери жёрдочку, а фразу к сове заканчивала за секунду до скрипа ручки, будто этому её тоже учили в Синдикате.

Один раз система прошла проверку боем. Любовь Степановна вкатилась в стационар без стука, с карточкой наперевес, ровно тогда, когда Феликс заканчивал сводку по седьмому боксу.

Смолина, не поворачивая головы, договорила его фразу вслух своим голосом, «…и назначим контроль на пятницу», и вышло так гладко, что Любовь Степановна ещё и похвалила её за привычку проговаривать назначения.

— Хорошая привычка, моя свекровь-покойница так борщ варила, вслух, — сообщила она и укатилась обратно, а Феликс проводил её глазами и впервые посмотрел на Смолину почти с уважением.

К середине дня я поймал себя на странном ощущении и не сразу подобрал ему название.

В собственной клинике мне стало легче дышать. Физически. Одним враньём в этих стенах стало меньше. Я таскал этот вес неделями, привык, врос, и заметил ношу только теперь, сняв её с одного плеча из трёх. За стеной оставались Вэллор и Любовь Степановна, но и минус одна тайна на круг оказалась ощутимой.

Под закрытие, когда поток иссяк и Любовь Степановна домывала полы, в дверь просунулась голова в пыльной кепке.

— Можно, Михаил Алексеевич?

Алишер вошёл, вытирая руки.

— Докладываю по итоговому обходу. Вентиляционное оборудование встало, Михаил Алексеевич. Вытяжки работают, фильтры стоят. Финальные косяки закрываем. Послезавтра я сдаю объект.

Это несомненно радовало.

— Пройдёмся? — предложил он, и мы прошлись. Полы отмыты, двери на доводчиках закрывались с сытым щелчком, в операционной Алишер щёлкнул выключателем, и бестеневая лампа залила комнату ровным светом без единой мёртвой зоны. — По смете вылезли на сорок тысяч сверху, я говорил, плитка подорожала. Остальное копейка в копейку.

— Сорок тысяч переживём.

Слова про сдачу были простые, рабочие, а прозвучали как салют.

Приточка, застрявшая на перевале, и лицензионный пакет, упиравшийся в несданное крыло, всё это сегодня кончалось. У долгостроя появилась дата «послезавтра».

— Дыру в линолеуме видели? — спросил я вместо благодарности, беречь Алишера от сантиментов было делом чести. — У порога, под ковриком.

— Видел, — Алишер вздохнул и уточнять ничего не стал, за это качество я его и держал. — Кусок остался от прихожей, закрою за час. В смету вписывать не буду. Пусть хоть немного покроет плитку.

— Тогда по рукам.

Я обвёл взглядом своих. Смолина стояла в дверях стационара, Любовь Степановна замерла со шваброй посреди зала, и обе смотрели на меня.

— Отлично. Значит, на послезавтра планируем праздничное открытие!

Швабра в её руках стукнула о ведро.

— Ой, та шо ж это делается, — Любовь Степановна всплеснула руками, и по залу как будто прибавили света. — Праздник! Сыночек, та я ж пирогов напеку, у меня и рецепт есть, на весь квартал духу хватит!

— Зафиксировано, — сказала Смолина, и по её ровному голосу было слышно, что фиксирует она с удовольствием.

— Та шо там пироги, — Любовь Степановна уже загибала пальцы, и в глазах её разворачивалась логистика. — Пироги это раз. Узвар наварим, чтоб не газировкой детей поить. Соседкам скажу, шоб со своими зверятами шли, у Зинаиды с третьего подъезда кот от ожирения мучается, вот и запишется заодно. Сыночек, а музыка будет? Без музыки шо ж за праздник.

— Музыка будет, — пообещал я, ещё не представляя, какая, и записал музыку в завтрашнюю повестку штаба.

Феликс на жёрдочке, при Любови Степановне безмолвный, вырос на треть и выпятил грудь. Праздник он, судя по осанке, уже считал вверенным ему объектом.

На улицу я вышел в девятом часу, вечер стоял тёплый, августовский, город выдавал такие напоследок поштучно, как премию.

Первым я набрал Саню.

— Шеф! — заорал он с полуслова, на фоне грохнуло железо, судя по звуку, гантель о пол. — Чего случилось⁈

— Случилось хорошее. Алишер послезавтра сдаёт крыло. Открытие планируем праздничное.

Сначала в трубке стояла тишина, потом её смело.

— Да! Миха, шеф, то есть… Я завтра приду! С утра! Какой выходной, ты чего, там же готовить всё надо, я приду!

— Приходи. Штаб в шесть утра, до открытия спланируем праздник. Денисову сам позвонишь?

— Уже набираю! То есть сначала тебе договорю, потом ему! Мих, у нас будет открытие!

Я дал ему время выговориться, а у самого мысли ушли куда-то вглубь. Было тепло в груди. В прошлой жизни он бы в это время бегал бы по очередному заказу, а сейчас радуется. Радуюсь и я вместе с ним.

— Мих, а торжественная часть будет? — не унимался Саня. — Ну, лента там, ножницы? Можно я…

— Ленту режет главврач по правилам.

— А подержать?

— Подержать можно.

— Да! — снова грохнуло, теперь уже, судя по звуку, кулак о стену. — Всё, до завтра! Я Денисову позвоню!

Ксюша новость приняла иначе, тише. Помолчала, и я услышал в этой паузе всё, что она вложила в наше крыло, и первые сметы, и ночи над лицензионным пакетом.

— Наконец-то, — сказала она. — Михаил Алексеевич, я завтра к шести тоже приду. Списки я начну сегодня, у меня уже три готовых, на гостей, закупку и на прессу.

— У тебя выходной, Мельникова.

— Вот в выходной и начну. Это же не работа, это праздник.

— Мельникова, тебя когда-нибудь переспорят, и я хочу присутствовать в этот момент.

— Записывайтесь заранее, — сказала она, и по голосу было слышно, что улыбается. — Очередь длинная.

Спорить с такой логикой было бесполезно, да и не хотелось.

Я убрал телефон и пошёл домой, через набережную, не срезая. Вода была тёмная, по ней тянулась дорожка от фонарей, у парапета целовалась парочка, и прогулочный кораблик проползал под мостом, светясь окнами.

Город жил свою обычную жизнь, и сегодня я шёл через эту жизнь своим человеком, без сводок в голове. Шёл и прислушивался к непривычному ощущению в собственной голове. Голова не строила планов обороны и не пересчитывала угроз. Домой я нёс хорошую новость, что у нас будет праздник.

Сколько недель я не приходил домой с таким грузом? Пожалуй, что и месяцев.

Олеся открыла дверь, пока я искал ключи, по шагам на лестнице она узнавала меня безошибочно.

— Судя по лицу, — сказала она, пропуская меня в прихожую, — либо ты выспался, чего быть не может, либо что-то произошло.

— Произошло. Алишер сдаёт крыло, послезавтра. Будет открытие, с гостями.

Дальше меня обнимали.

За ужином я рассказал ей и остальное, про Смолину с планшетом, про павшую маскировку, про то, как Паскаль сдал всю конспирацию за почёсывание. Олеся слушала, подперев щёку, и улыбалась

— Я почему-то так и думала, что она первая догадается. Она на вашу сову смотрела, с полным пониманием процесса.

— И ты молчала?

— А это не моя тайна была, — Олеся пожала плечами, и в этой простоте было всё её отношение к чужим секретам. Радовалась она искренне, в полную силу, расспросила про Алишера, про вытяжки, про то, кого зовём, и уже на кухне, разливая чай, прищурилась с хорошо знакомой мне хитринкой.

— Это прекрасно. Но, между прочим, за тобой должок. Обещанное свидание в ресторане на набережной никто не отменял.

— Помню, — я честно поднял обе руки. — Дай открыть клинику — и всё будет!

— Вексель принят, — Олеся составила чашки на стол и посмотрела на меня поверх заварника. — Но учти, проценты капают. С каждым днём просрочки ресторана становится на одно блюдо дороже.

— К открытию я разорюсь.

— Значит, не тяни с открытием, — Олеся подвинула мне сырники, и села напротив, подобрав ноги. — И учти ещё одно. На само открытие я приду. Гостьей. В платье. Имей в виду и не падай.

— Постараюсь устоять.

— Не обещай того, чего не проверял, — парировала она довольным голосом.

Диван принял меня тепло. Чай грел ладони, Олеся устроилась рядом, подоткнув под бок подушку, и я начал рассказывать ей про план завтрашнего штаба. Про пирожковую мобилизацию Любови Степановны, про бантик, который завтра грозит комендантской чести, про то, что Ксюша уже составила три списка, и на середине фразы про списки диван вдруг стал очень глубоким, голос Олеси отъехал куда-то за тёплую стену, и…

Проснулся я на том же диване, под пледом, укрытый до подбородка. За окном стояло раннее серое утро, на столике рядом лежала записка «Даже не думай уходить без завтрака» и накрытая полотенцем тарелка. Часы показывали пять двадцать.

Организм отчитался о приёме почти восьми часов сна и впервые за неделю не выставил никаких претензий. Завтрак я съел, как велено, записку сохранил, из записок Олеси у меня собиралась отдельная коллекция.

К клинике я подошёл без десяти шесть, ожидая застать под дверью двух заговорщиков.

В окнах горел свет.

Дверь была открыта, и в приёмной, при полном освещении, обнаружился весь личный состав. Ксюша за стойкой уже развешивала на пробковой доске распечатки со схемами зала.

Саня таскал от стены к стене стремянку, примеряясь к крепежу под потолком, гирлянду. У окна, со стаканом чая, стоял Денисов, в свежей рубашке, и вид у него был такой, будто шесть утра его личное штатное время.

А за стойкой регистратуры, рядом с необъятной сумкой, из которой уже тянуло сдобой, восседали Смолина и Любовь Степановна. За три часа до своей смены.

Я остановился на пороге и пересчитал их ещё раз, на всякий случай.

— Штаб был назначен четверым, — сказал я. — Присутствуют все.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Денисов отсалютовал стаканом. — Александр вчера позвонил, изложил. Я рассудил, что планирование мероприятия без единственного человека, державшего в руках регламент публичных ветеринарных мероприятий, кончится штрафом. Прибыл к рассвету.

Я кивнул с одобрением.

— По регламенту сразу скажу главное, — Денисов отпил из стакана и перешёл в рабочий режим. — Публичное мероприятие на территории ветучреждения согласуется уведомительно, за сутки, форму я заполню сегодня. Животных посетителей на территорию праздника не пускаем без карточек, это нам же в плюс, заодно база пополнится. И никакого открытого огня, Михаил Алексеевич, никакого, я подчёркиваю, это отдельный пункт.

Пункт про огонь он выделил голосом так, будто заранее знал, с кем работает.

— А мы с Екатериной Андреевной шо, хуже? — Любовь Степановна уже несла мне навстречу пирожок. — Праздник у клиники, а мы дома сидеть будем?

— Михаил Алексеевич, я вас сориентирую, — Ксюша уже разворачивала на стойке главный список, и в глазах у неё горел огонь. — Три блока. Гости и пресса, угощение и оформление, программа. По прессе у меня два городских паблика подтвердились ещё ночью.

— Ты же спать пошла.

— Я и спала. Восемь часов, — она сказала это с достоинством не моргнув, и уточнять, в котором часу она рассылала паблики, я не стал.

Я стоял посреди приёмной с пирожком в руке и смотрел на все сразу.

Многих из этих людей я не вызывал. А их пришло пятеро, и каждый держался так, будто завтра сдают лично его мечту.

Где-то за такими картинами я и гнался всю прошлую жизнь, между операционными и кафедрами, да так и не догнал. Догнал во второй.

— Та шо вы стоите, сыночек, как неродной, — Любовь Степановна оглядела меня и вынесла вердикт на весь зал. — Та у нашего сыночки доброты на весь квартал хватает, потому и люди к нему липнут, и звери, и вся эта орава в шесть утра припёрлась!

— Орава! — возмутился Саня со стремянки. — Я, между прочим, штаб!

— И птичку нашу приоденем, — Любовь Степановна кивнула на жёрдочку. — Бантик ей повяжем, шоб нарядная сидела.

Я успел испугаться за конспирацию всерьёз. Бантик. На коменданта объекта. При всём личном составе.

Феликс выдержал. Перо не дрогнуло, только зрачки сузились до булавочных головок, и по ним весь посвящённый штаб прочитал, чего ему стоила немота именно сейчас.

Феликс при Любови Степановне держал образ обычной птицы, но сидел грудью колесом, и по этой груди было ясно, что праздник комендант уже мысленно возглавил, утвердил и присвоил ему гриф.

«…все пришли… хорошее утро… стая в сборе…»

Шипучка перетекала по стойке от одного к другому, собирая свою дань поглаживаний со всех по очереди, и даже Денисов, дождавшись, пока никто не смотрит, коротко почесал мимика за ухом.

Пуховик лежал у стены, обозревая сбор, и его хвост мёл пол в ровном довольном ритме.

Смолина с Любовью Степановной ушли готовить зал к приёму, а мы вчетвером, я, Ксюша, Саня и Денисов, отправились принимать владения.

В новом корпусе работала, теперь уже по-настоящему, приточка, воздух шёл чистый, с лёгким холодком. Бригада Алишера доводила последнее, двое рабочих сдирали со стеклопакетов защитный скотч, ещё один выносил к отдельному входу последние мешки мусора.

Мы шли по корпусу медленно, как ходят по музею. В операционной Денисов задержался, обошёл стол по кругу, поднял глаза на бестеневую лампу и выдохнул с чувством человека, отработавшего полжизни под мигающими светильниками.

— Вот теперь, Михаил Алексеевич, нам сюда можно звать кого угодно. Хоть Дронова, — сказал он.

Дальше коридор вёл мимо второго светлого смотрового кабинета, окнами во двор, и в конце обнаружилась комната, на двери которой Алишер уже привинтил пока пустую табличку.

Саня открыл дверь и залип.

— Ординаторская, — произнёс он с той интонацией, с какой другие люди говорят «море». — Тут будет диван. Вот тут, у стены. А тут холодильник, и в нём никакой вакцины, только человеческая еда. И чайник. Миха, у нас будет ординаторская, ты понимаешь, что это значит? Это значит, мы настоящая клиника!

— И график дежурств на дверь, — Саня вошёл внутрь и развёл руками, расставляя невидимую мебель. — Настоящий, с фамилиями. Дежуришь, значит, твой диван, твой чайник, твои тапки. И печенье в жестяной банке, как в приличных местах. Я в мажорской конторе такую видел, у них там даже кофемашина была, но кофемашина это уже следующий уровень, до кофемашины дорасти надо…

Стоял он в пустой комнате, а видел, судя по глазам, уже обжитую, с диваном, с кружками на полке, с той самой жестяной банкой.

— Соберись, — я хлопнул его по плечу. — Диван ещё заслужить надо.

— Я его уже присмотрел, — сознался Саня без тени раскаяния.

Ксюша тем временем развернула планшет с первым из своих списков и перешла к делу:

— Нам нужно грандиозное открытие! Такое, чтобы весь город узнал, что мы расширились и стали Клиникой!

— До клиники еще нужно документы собрать, — отрезал я. — А пока мы разросшийся в размерах пет-пункт.

— Ага, как же. Грандиозное, — Денисов поправил очки, и в голосе заскрипел его прошлый административный опыт. — С Флаберсами-то под боком! Они нам весь праздник испортят.

— С мажорами мы справимся. А вот громкая реклама нам сейчас точно лишней не будет, — сказал я и задумался.

Реклама нам была нужна позарез, и не ради красивого жеста. Каждый клиент, пришедший к нам до их отъезда, уносил свои деньги мимо кассы «Эволюционариума», и каждая громкая новость о нас сдвигала внимание квартала с их витрины на нашу. Праздник открытия в этой арифметике становился ходом, о котором я вчера говорил себе на набережной.

— По форматам у меня три варианта, — Ксюша листнула список. — Классика, шарики и скидка на первый приём. Средний, день открытых дверей с экскурсией по новому корпусу. И максимум, праздник двора, с угощением, ветеринарным ликбезом для детей и бесплатным экспресс-осмотром.

— Шарики трогательно, но мимо, — Денисов загибал пальцы. — Экскурсия хороша для взрослых владельцев. А вот экспресс-осмотры я бы считал крючком, человек, чей кот один раз побывал в наших руках бесплатно, во второй раз приходит платно. Проверено.

— Значит, максимум, — кивнул я. — Праздник двора. Осталось придумать, чем этот двор собрать. Афиша у подъезда людей уже давно не собирает.

— У меня есть идея! — Саня влетел в разговор с горящими глазами, оторвавшись от двери будущей ординаторской.

— Нет, — сказали мы хором с Ксюшей.

— Ну чё вы! Крутая же идея!

— Знаю я твои идеи. Опять вентиляция?

— Точно нет! — отрезала Ксюша.

— А я бы послушал, — сказал Денисов. — Чисто из научного интереса.

Саня выдержал паузу, оглядел аудиторию и торжественно воздел палец.

— Мы подожжём район! — заявил он.

— Я же говорила — фигня и уголовщина, — Ксюша закатила глаза.

— Да уж, лучше бы я не спрашивал, — вздохнул Денисов.

Повисла пауза.

Я стоял у окна нового корпуса и смотрел на улицу. Квартал просыпался, дворник у соседнего подъезда разматывал шланг, а напротив, через дорогу, наливалась утренним золотом чужая вывеска, за которой сидели люди, оплатившие кражу моего зверя. Идея Сани, вопреки всем законам здравого смысла, поворачивалась в голове и укладывалась.

— А знаете… в этом что-то есть.