Глава 13

Тишина в новом корпусе стояла такая, что было слышно, как в приточке идёт воздух.

Ксюша схватилась за голову обеими руками, смяв причёску, и из-под ладоней у неё доносилось сдавленное «уголовщина, я же говорила, уголовщина». Денисов застыл с очками в руке, протирать их он начал ещё на слове «подожжём» и теперь тёр так, будто надеялся протереть заодно и услышанное. Саня стоял насупившись, втянув голову в плечи, по всей его позе читалась давняя, годами отработанная готовность к подзатыльнику.

А я смотрел в окно, на чужую золотую вывеску через дорогу, и договаривал свою мысль до конца.

— Жечь будем. Но не огнём, а светом.

Три пары глаз уставились на меня с одинаковым выражением. Пришлось читать лекцию.

— Есть такая птица — искрица. Эфирная линия, редкая, у частников её единицы. Сама по себе птичка скромная, размером с крупного скворца, но у неё одна особенность, ради которой её и держат. Помёт.

— Помёт, — повторил Денисов с расстановкой, будто проверял слух.

— Помёт. Он копит светящуюся эфирную взвесь. В хозяйстве вещь бесполезная, на удобрение не годится, на растопку тем более. Зато если его правильно активировать, он горит. Медленными цветными всполохами, без звука, жара и дыма. Холодный салют, который можно запускать посреди жилого двора, хоть с руки. Ни одна пожарная инспекция не подкопается, потому что гореть там нечему.

Пауза сменила температуру. Ксюша убрала руки от головы, и под «уголовщиной» у неё в глазах уже щёлкали организационные счёты. Денисов надел очки и посмотрел на Саню.

— Я же говорил! — Саня просиял и на всякий случай вышел из зоны подзатыльника. — Я гений! И где нам взять это… светящееся добро?

— Есть милейшая семья, разводят искриц. Знаю их не понаслышке, — сказал я, а сам начал прикидывать где этот заводчик сейчас может быть.

— Уточняющий вопрос, — Денисов уже листал что-то в телефоне. — Правовой статус этого… заряда. Нам нужен сертификат?

— Продаётся как органическое удобрение с эфирной активностью, класс безопасности бытовой. Сертификат идёт с партией, заводчики дают. Для управы приложим копию.

— Тогда снимаю возражения, — Денисов сделал пометку. — Пока снимаю.

— А бюджет? — Ксюша подняла глаза от планшета.

— Ведро праздничного заряда стоит как хороший корм, — сказал я. — Сам помёт копейки, платят за репутацию заводчика. Поэтому за товаром поедет наш самый обаятельный сотрудник.

Знал я их, если по-честному, не в этой жизни.

Аркадий Щеглаков, заводчик элитных эфирных птиц, был в прошлом моём мире одним из немногих людей, работать с которыми доставляло удовольствие. Интеллигент старой закалки, кофе в турке, беседы об орнитологии на полдня, вольеры вылизаны до состояния концертного зала.

Синдикат таких терпел со скрипом, слишком уж Щеглаков любил своих птиц и слишком неохотно продавал их кому попало. Я вёл его поголовье лет шесть и до сих пор помнил на вкус его кофе.

Больше того, я помнил и жену его, Веру Павловну, которая пекла к кофе штрудель и знала родословную каждой птицы до пятого колена, и то, как Щеглаков однажды полгода отказывал Синдикату в продаже пары искриц, потому что «птицам не понравится климат объекта». Синдикат тогда отступил. Перед упрямством такой пробы отступали и не такие конторы.

Вслух я этого излагать не стал. Объяснять, откуда парень с окраины знаком с закрытым миром элитных заводчиков, значило открывать дверь, которую я держал на замке даже для своих.

— Адрес дам, это за городом, час езды. Поедешь, представишься от клиники, купишь пару вёдер праздничного заряда. Деньги выдам под отчёт.

— Вёдер! — Саня расправил плечи, миссия ему нравилась с каждым словом всё больше. — Понял. Ведра. Заряд. Сделаю, шеф!

— Так, стоп, — сказала Ксюша. — Это всё прекрасно, но салют, это один пункт из двадцати. Нам нужны руки, оповещение и угощение, а у нас через два часа открывается приём. Предлагаю вернуться, пока зал пустой, и добрать штаб до полного состава. Екатерина Андреевна и Любовь Степановна нам обе понадобятся, и лучше поговорить сейчас, чем шептаться между пациентами.

Мы и уходили-то в новый корпус ради этого, вчетвером в приёмной было уже тесно, и обсуждать праздник над головой у чьего-нибудь кашляющего кота не хотелось совсем. Теперь тактическая карта поменялась, до открытия оставалось чистое время, и грех был им не воспользоваться.

— Возвращаемся, — сказал я. — Штаб расширяется.

Любовь Степановна раскладывала по вазочке леденцы для посетителей, Смолина за стойкой смотровой размечала карточки на день, обе повернулись к нам с одинаковой готовностью в глазах, всё-таки слово «праздник» поднимает людей лучше любого будильника.

— Дамы, — сказал я, — планёрка. Формат праздника определён, разбираем задачи.

Дальше произошло то, что я за прошлую жизнь видел считаные разы, а за эту начал уже привыкать. Совещание у главврача умерло, не начавшись, и на его месте сам собой развернулся оргкомитет.

Каркас я задал коротко, фестиваль двора с парадом питомцев и холодный вечерний салют. Остальное команда разобрала на лету, перебивая друг друга и записывая каждый в своё.

— Координация на мне, — Ксюша уже чертила в планшете таблицу. — И ещё я хочу стену историй. Обзвоню по картотеке всех, кого мы вылечили, пусть приходят со зверями. Фотографии «до и после», истории спасений, всё на стенд. Пусть люди видят, кого мы вытащили.

Все смотрели на нее с любопытством.

— На стену историй у меня уже есть первые кандидаты, — Ксюша загибала пальцы. — Барсичка, её хозяйка сама кого хочешь сагитирует. Кот, который крякает, его вся очередь помнит. И Пухлежуй, у него фотография «до и после» самая наглядная в картотеке, до лежит, после лежит, но счастливый.

— Та шо там ваши листовки, — Любовь Степановна отодвинула вазочку и вступила в планёрку. — Я щас бабам у подъездов скажу — к вечеру весь квартал знать будет. Пирожки с меня.

— Я подготовлю лекцию, — сказала Смолина, и штаб притих, от неё ждали чего угодно, кроме добровольной трибуны. — Короткий ветеринарный ликбез для владельцев. Не всё же вам, Михаил Алексеевич, выступать.

Я уважительно наклонил голову.

— Тема? — уточнил я.

— «Пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом», — Смолина явно сформулировала это давно и ждала повода. — Двадцать минут, без терминов, с примерами. Владельцы уходят с памяткой.

Название било в точку так, что я мысленно записал себя в первый ряд слушателей.

— Любовь Степановна, квартал большой, — осторожно заметил Денисов.

— А я громкая, — отрезала она, и возразить на это было нечем. Голосовые данные Любови Степановны мы все знали по утренним планёркам, ей и мегафон был бы понижением мощности.

— Бюджет, логистика и надзор за полётом фантазии Александра, на мне, — Денисов достал блокнот. — Сразу фиксирую лимиты. И напоминаю про пункт об открытом огне.

— Салют холодный, — сказал я. — Огня вообще не будет.

Столики с выпечкой я записал за Мариной и Олесей, кафе через двор обязательно впишется, а эклеры Олеси на нашем празднике были вопросом давно решённым. Василису решили звать с выездной кофейной стойкой, её ларёк на углу собирал очереди и без праздника.

Оставался парад.

— Парад питомцев пойдёт по двору, — Ксюша черкнула стрелку на схеме. — Колонной, от арки до крыльца. Впереди кто-нибудь солидный…

Со стороны жёрдочки раздался хруст. Феликс, при Любови Степановне безмолвный, выпятил грудь с такой силой, что под ним скрипнула перекладина. Его глаза горели. Он уже видел эту колонну, я читал это по осанке, видел себя во главе, в фуражке, принимающим равнение, и, кажется, где-то в его мысленной картине присутствовал белый конь.

Я подошёл к жёрдочке и сказал тихо, в полголоса:

— Ты — наблюдатель-распорядитель. Смотреть можно, комментировать вслух нельзя.

Феликс издал сдавленный звук. В этом коротком звуке уместилось крушение всех маршальских амбиций разом, и мне стало его по-настоящему жаль.

Грудь, впрочем, он не опустил. Наблюдатель-распорядитель тоже звание. К вечеру, я был уверен, в его внутреннем уставе эта должность обрастёт полномочиями, нашивками и правом досмотра, но это была уже забота вечера.

Перед самым открытием, когда стрелка подползала к десяти, Денисов отошёл к окну и озвучил то, что висело в воздухе всё утро, Пока Любовь Степановна не слышит

— Михаил Алексеевич, праздник прямо под окнами Флаберовичей. Они же из шкуры вон вылезут, чтобы нам всё испортить.

— Отменять ничего не будем. Будем учитывать, — сказал я и дальше говорил уже в рабочем шифре, коротко, по позициям. — Паскаль в день праздника отвечает за скрытое визуальное наблюдение. Пуховик патрулирует периметр у толпы, в парадной шлейке, гостям так спокойнее. Свои знают, куда смотреть.

Пуховик, лежавший у стены, поднял голову на своё имя и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

«…буду ходить… смотреть чужих… праздник охранять, да?..»

— Да, — сказал я ему, и барс уложил голову обратно с достоинством зверя, получившего официальное назначение.

Денисов, понявший всё, коротко кивнул и сделал в блокноте пометку, которую я со своего места не разглядел, но заголовок у неё наверняка был «безопасность».

Арифметика тут была простая, я прогнал её про себя ещё раз, для порядка. У соседей оставалась неделя-полторы до отъезда с кассой, самый разгар сбора сливок, каждый день у них расписан под предоплаты.

И ровно в этот разгар у них под окнами разворачивается наш шумный честный праздник, дармовой для гостей, с толпой, прессой и парадом спасённых зверей. Такой праздник у них под окнами читается звонкой пощёчиной, при всём квартале, и не ответить на неё они не смогут.

Значит, ответят. Значит, будем встречать. Всё как обычно.

Часы над стойкой дошли до десяти, и в дверь уже заглядывала первая хозяйка с переноской. Смолина ушла в смотровую, Любовь Степановна заняла пост у регистратуры, штаб растворился в рабочем дне.

День покатился штатно.

Из смотровой ровным метрономом шёл голос Смолиной, диагноз, назначение, контроль через неделю. В зале Любовь Степановна принимала народ по своей системе, мужика с ротвейлером размером с телёнка она назвала «сыночком» и всучила ему леденец, и мужик, судя по лицу, впервые за много лет почувствовал себя в поликлинике хорошо.

Один случай в этом потоке заслуживал сноски. Дама принесла хомяка «на прививку от всего», Смолина ровно объяснила, что «от всего» медицина пока не завезла, и предложила осмотр. Хомяк оказался здоров, дама уходила слегка разочарованная, зато с памяткой по кормлению, и Любовь Степановна на прощание вручила ей леденец, отчего баланс в природе восстановился.

Саня отбывал в одиннадцатом часу, с рюкзаком, пустыми вёдрами и наличными под отчёт, пересчитанными Денисовым дважды.

— Помни, — напутствовал я его у двери, — интеллигентнейшие люди, академическая среда. Веди себя прилично.

— Обижаешь, шеф, — Саня поправил лямку и приосанился. — Я в академической среде как рыба. У меня пятёрка по биологии была. В восьмом классе.

— И торговаться не вздумай, — добавил я вслед. — Эти люди не торгуются, они обижаются.

— Понял. Не торговаться. Обаять и купить.

Адрес и телефон Щеглаковых я вбил ему в навигатор, дважды проверив, и вслед подумал, что зря, наверное, волнуюсь. Дорога одна, семья приличная, товар мирный. Что там может пойти не так.

С этим боевым багажом он и отбыл.

А я сел за телефон, согласовывать перекрытие части двора, и узнал о родной управе много нового. Например, что в отделе благоустройства существует телефон. И что существует он, судя по всему, в виде музейного экспоната, трубку там не брали принципиально, я слушал длинные гудки на четырёх заходах, с интервалом в двадцать минут, и на четвёртом заходе сдался.

— Разведка ногами, — сказал я вслух и пошёл одеваться.

До управы было пятнадцать минут пешком, мимо булочной и сквера, где на лавках заседал пенсионный парламент района. Проходя, я поймал на себе пару взглядов и обрывок фразы

«…вот этот, который зверей», сарафан Любови Степановны, судя по всему, уже вышел на проектную мощность, хотя объявление она сделала три часа назад.

В коридоре первого этажа, между стендом «Наши ветераны» и графиком приёма граждан, обнаружился пыльный стенд «Образцы документов», и на нём, под стеклом, висело то, что мне требовалось, перечень бумаг для согласования дворового мероприятия и образец заявления. Я педантично отфотографировал всё, лист за листом, и вернулся в клинику.

В клинике меня встретил вопросительный взгляд.

— Дозвонились?

— Дошёл. Телефон у них декоративный.

Ксюша посмотрела фотографии, хрустнула пальцами и достала чистые бланки.

Заявление она переписала точь-в-точь по образцу со стенда, слово в слово, с теми же отступами, вложила в файл, файл в папку, к папке приложила копии учредительных, договор аренды и схему двора с разметкой. Папка вышла пухлой и убедительной.

— С такой папкой не отказывают, — сказала Ксюша с гордостью мастера.

Я кивнул.

— С такой папкой хоть на лицензию подавайся, — добавила она и тут же сама себе кивнула. — Кстати, о лицензии. После праздника возвращаемся к пакету, у нас там подпись висит.

— Помню, — сказал я. У нас там висела не просто подпись, у нас там висела Комарова, но этот узел я собирался развязывать после открытия, по одному фронту за раз.

Знала бы она, куда я эту папку несу.

* * *

Кабинет благоустройства сидел в конце коридора, за дверью с табличкой «Ведущий специалист В. С. Гундосов», и внутри этого кабинета время остановилось году примерно в девяносто седьмом.

Вдоль стен стояли шкафы с грамотами и подшивками, на подоконнике доцветал столетник в горшке, обёрнутом фольгой, а за столом, под лампой с зелёным абажуром, восседал сам Виктор Степанович, в нарукавниках, с очками на кончике носа. На столе царил порядок маниакальной выверенности, карандаши по росту, степлер параллельно краю. И на стене, единственным цветным пятном во всём этом царстве, висел перекидной календарик с котятами, август был представлен рыжим, спящим в цветочном горшке.

Очередь к нему отсутствовала, что могло означать либо образцовую работу отдела, либо полную бесперспективность обращения, и по опыту двух жизней я поставил на второе.

Я поздоровался, изложил суть и положил перед ним нашу папку.

Гундосов взял заявление двумя руками, отодвинул на длину вытянутых рук и стал читать. Читал он долго, шевеля губами на сложных местах, и с каждой строкой лицо его приобретало выражение глубокого, выстраданного удовлетворения.

На столе у него, рядом со стопкой входящих, парила кружка с растворимым кофе, и по кольцам на её стенках читался стаж этой кружки, никак не меньше десяти лет верной службы.

— Форма старая. Не по ГОСТу. Надо было с сайта нашего скачивать, там актуальная.

Некоторое время я дышал по методике, которой учат хирургов перед двенадцатичасовыми операциями. Заявление лежало перед ним идеальное, переписанное каллиграфом со священного стенда его собственного учреждения, слово в слово.

— Так она у вас на стенде в коридоре висит! Слово в слово! Нахрена она там висит тогда?

Гундосов посмотрел на меня без обиды и интереса. Потом молча поднялся, одёрнул нарукавники и вышел в коридор. Я пошёл за ним.

У стенда «Образцы документов» он остановился, изучил витрину, тяжело, всей грудью, вздохнул и на моих глазах отогнул стекло и сорвал со стенда тот самый лист.

— Да. Надо бы переделать. Идите переписывайте.

Лист он унёс с собой, под мышкой, и уже в кабинете, при мне, вложил его в отдельную папку с надписью «Стенд. Для замены», где, судя по толщине, лежало ещё листов двадцать собратьев.

Актуальный бланк отличался от старого, я сверил их с профессиональным интересом. В новой редакции слово «прошу» было заменено на «прошу Вас», добавилась графа «контактный телефон» и сместился на сантиметр угловой штамп. Ради этого стенд в коридоре простоял с устаревшей формой, судя по пыли, года три.

Переписывал я от руки, на актуальном бланке, за приставным столиком, под надзором Гундосова, который через каждые две строки сверялся с моим текстом поверх очков. Почерка Ксюши у меня не было, был почерк врача, и на слове «мероприятие» Виктор Степанович страдальчески поджал губы.

Он принял лист, прочитал заново, и я уже почти поверил в человечество, когда Гундосов дошёл до реквизитов.

— А-а-а. Так вы же не собственник помещения. Арендатор. Нужно письменное согласие собственника на проведение массового мероприятия.

— Согласие собственника.

— Письменное, — уточнил Гундосов и посмотрел на меня с лёгким профессиональным сочувствием.

Вот же ж! Ладно и не с такими бодались.

В коридор я вышел ровным шагом, набрал Панкратыча и с третьего гудка получил в ухо ветер пополам со знакомым рёвом.

— Миша! Не могу приехать! Категорически! Рой снимаю! Уйду, улетят к чертовой матери, убытки! Приезжай сам!

— Семён Панкратыч, мне подпись на одном листе…

— Вот и вези свой лист сюда! Адрес скину! Всё, они пошли, пошли, заразы!

Связь оборвалась на полуслове, оставив меня с одним неоспоримым фактом, подпись жила за городом и снимала рой.

Я вернулся в кабинет, где Гундосов уже подшивал куда-то мой первый, забракованный вариант, бумага в этом кабинете, похоже, не умирала никогда, только меняла папки.

— Виктор Степанович, я вернусь за час. Собственник на даче, подпишу и вернусь.

Гундосов перевёл взгляд на настенные часы, затем на меня, и в глазах его мелькнул отработанный годами скепсис.

— Приём до пяти, — сказал он нейтрально. — Перерыв с часу до двух.

В переводе с бюрократического это значило «не успеете». Я решил считать это вызовом.

Такси я поймал у крыльца управы, и город за окном постепенно разжался, уступив место промзоне, а потом и полям с перелесками. Водитель попался молчаливый, за что я был ему отдельно благодарен, полчаса тишины после кабинета Гундосова шли как лечебная процедура. За окном мелькнул указатель садоводства с ягодным названием, и навигатор пообещал прибытие через семь минут.

Дорога до дачного массива заняла сорок минут. С часом туда-обратно, я, конечно погорячился. Адрес привёл меня к зелёному забору, из-за которого доносился звук, знакомый каждому, кто хоть раз работал с ульевыми линиями. Ровный, плотный, многотысячный гул.

Картина за калиткой стоила отдельной рамы.

Посреди участка росла старая яблоня, и на нижней её ветке висело живое облако. Тёмное, гудящее, шевелящееся по краям, размером с хорошую подушку, пчелиный рой в полном сборе.

А вокруг яблони, в белой пчеловодной сетке поверх камуфляжа, с дымарём наперевес, скакал Панкратыч. Огромный, необъятный в защитном костюме, бывший десантник двигался вокруг дерева так, будто разминировал люстру, и вёл с роем переговоры на повышенных тонах. Рядом со стволом дерева лежала открытая роевня.

— Куда! Куда собрались! Дом вон стоит, новый, с магазином!.. Миша! — он заметил меня, не оборачиваясь, боковым зрением военного. — Заходи, не бойся! Они сейчас смирные! Относительно!

Слово «относительно» я оценил уже на подходе, когда мимо уха прошла первая разведчица.

— Семён Панкратыч, лист. Подписать. Одна графа.

— Давай сюда!

Папку он взял, не отрывая глаз от роя, положил на колено, согнув ногу и упёршись ботинком в ствол яблони, и из кармана защитного костюма добыл обгрызанную ручку. Рой в этот момент качнулся, по его краю прошла волна, и Панкратыч замер с ручкой на весу, как замирает сапёр на щелчке. Волна улеглась. Облако продолжило висеть.

— Думают, — сообщил он мне с уважением. — Совещаются, заразы. Демократия у них.

Расписался он размашисто, вслепую, поверх сетки поглядывая на облако.

— Праздник, значит, — прогудел он из-под сетки. — Правильно! Дай там этим мажорам прикурить, Миша! Чтоб у них всё скисло! — и тут же, без перехода, взревел на подлетевшую пчелу. — Да куда ты лезешь, дура полосатая! Не видишь, документы подписываем!

— Спасибо, Семён Панкратыч. С меня приглашение на праздник.

— Приду! С мёдом приду, если эти… — он мотнул головой на рой, — если эти орлы никуда не улетят. Всё, Миша, беги, у меня момент ответственный!

— Миша! — догнал меня у калитки его рёв. — Пирог у Валентины закажи на праздник! Ей приятно будет! Только не говори, что я сказал!

Некоторые вещи в этом мире стояли непоколебимо, рой мог сниматься с места, управа могла менять бланки, а Панкратыч продолжал любить Валентину тайно, как партизан.

Я побежал.

Такси ждало у забора, терпеливо тикая счётчиком, и уже на выезде из массива, на третьем километре, выяснилось, что уезжаю я не один. Из-под папки, деловито перебирая лапками, выбралась пчела и пошла гулять по стеклу.

Следующие полчаса мы с ней выясняли отношения, и счёт шёл в её пользу.

На эмпатию пчёлы не отзывались, слишком мелкая прошивка, договориться по-хорошему не получалось, оставалась дипломатия жестов.

Убивать её я не собирался, во-первых, из принципа, во-вторых, пчела с пасеки Панкратыча наверняка была учтена поимённо. Я приоткрывал окно, подгонял её ладонью к щели, пчела делала круг по салону и возвращалась на стекло, водитель смотрел на нас в зеркало с растущей тревогой.

На светофоре у промзоны пчела предприняла попытку сесть мне на нос, и переговоры перешли в фазу активной жестикуляции, со стороны, надо полагать, выглядевшую как одиночная лезгинка на заднем сиденье. К городу мы въезжали втроём, я, пчела и водитель, мечтающий высадить нас обоих.

Обещанный час к этому моменту растянулся почти на три, Гундосов со своим скепсисом оказался прав по всем пунктам, и признавать это было отдельно обидно.

В кабинет Гундосова я вошёл без четверти четыре, положил папку на стол и позволил себе мгновение триумфа.

Мгновение кончилось, когда из папки выбралась пчела и пошла набирать высоту под потолком кабинета.

Гундосов проводил её взглядом без единой эмоции, поправил очки и склонился над листом.

— Подпись не в той графе. Он расписался в строке «Согласовано», а по регламенту собственник должен писать в графе «Не возражаю». И где второй экземпляр? Должно быть два.

Пчела сделала круг под потолком.

Я стоял и смотрел на лист, на размашистую подпись, добытую под гудящим роем, и руки мои сами собой сжимались в кулаки.

Дыши, Покровский. Это тебе не Синдикат, это хуже, это отдел благоустройства.

Лицо я держал перед Флаберовичем в его золотом холле и перед Гольдманом, когда на кону стояла клиника. Сейчас, перед ведущим специалистом в нарукавниках, оно держалось на последнем болте, и где-то внутри поднималось простое, честное желание разнести этот кабинет вместе с календариком.

Вдох, выдох.

Я сделал то, чему меня научили две жизни в системах, где бодаться лбом бесполезно. Разжал кулаки, сел на стул для посетителей, расслабил плечи и заговорил по-человечески, убрав из голоса и напор, и злость.

— Так, Виктор Степанович. Вы меня тут весь день гоняете! Давайте я вам хотя бы расскажу, что мы затеяли. Не по форме, по сути.

— Не положено, — Гундосов даже не поднял головы. — Рассмотрение ведётся по документам. Устные рассказы регламентом не предусмотрены.

— А положено, Виктор Степанович, трубку в приёмные часы брать? Я вашему отделу звонил четыре раза, с интервалами, по номеру с официального сайта, и слушал гудки. Положено на стенде действующие формы вывешивать? Вы этот стенд сегодня при мне сорвали. Управа мне с утра недодала по всем своим же регламентам, так что не по форме у нас с вами идёт уже полдня. Предлагаю провести его остаток с пользой.

Гундосов открыл было рот и закрыл. Снял очки, надел обратно, и по этой процедуре я понял, что крыть ему нечем, жалобу на собственный отдел его система не предусматривала, такую бумагу некуда было подшить.

— Ну… излагайте, — разрешил он суконным голосом и поднял глаза от бумаг. Пчела прожужжала у него над головой, он не шелохнулся.

— У нас там двор, вы его знаете. Пустырь за машинами, собачники да лавочка. А будет праздник. Настоящий, для всего квартала. Приедет пресса, снимет, какой у вас в районе порядок. Мы устроим парад питомцев, полсотни хозяев проведут по двору своих спасённых зверей, тех, кого мы вытащили с того света, с историями, с фотографиями. Дети будут фотографироваться. Пожилым бесплатный экспресс-осмотр их кошек и собак, прямо во дворе. Салют будет бесшумный, без искр и огня, экологически чистый. И мы вылижем этот двор после праздника так, что он будет чище, чем до нас.

Я говорил и следил за ним, по въевшейся врачебной привычке читать пациента раньше анализов.

На слове «питомцев» Виктор Степанович перестал смотреть в бумаги.

Взгляд его, короткий, почти воровской, скользнул вбок, на стену, на рыжего августовского котёнка с календарика. Скользнул и вернулся к бумагам, но я уже всё увидел. Под нарукавниками, под Гостами и регламентами, в ведущем специалисте Гундосове билось сердце, неравнодушное к рыжим котятам.

— Уборка после мероприятия, — Гундосов вытянул из стопки какой-то бланк, — оформляется гарантийным письмом.

— Оформлю. Хоть двумя.

— Двумя не надо, — сказал он строго. — По регламенту одно.

Я кивнул.

— А шум? — спросил он, не поднимая глаз. — Жалобы пойдут.

— Музыка до девяти вечера, уровень бытовой. Салют вообще беззвучный, я говорил. Единственный громкий звук у нас, это аплодисменты, и на них, насколько я знаю, норматива нет.

— На аплодисменты норматива нет, — согласился Гундосов с сожалением специалиста, обнаружившего пробел в регулировании.

— Кошек, значит, осматривать будете, — проговорил он куда-то в стол. — Бесплатно.

— Бесплатно. Могу и вне праздника посмотреть, если у кого-то из сотрудников управы есть хвостатый пациент. Мы рядом, через три квартала.

Он молчал и смотрел в лист, и по лицу его шла видимая борьба. С одной стороны регламент, Гост и тридцать лет выслуги. С другой стороны спящий рыжий котёнок и полсотни спасённых зверей, идущих парадом через двор.

Пауза стояла долгая. Пчела за это время успела обследовать столетник и, разочаровавшись, вернулась под потолок.

Гундосов глубоко вздохнул, со всем своим тридцатилетним стажем. Снял очки, протёр их, надел обратно. И взял ручку.

— Ну-у-у… Дело, конечно, хорошее. И если экологически чистый… В порядке исключения. Учитывая социальную значимость…

Пчела, будто чуя момент, снизилась и села на край шкафа, притихнув.

Он придвинул к себе лист, и рука его с ручкой поплыла к штампу «ОДОБРЕНО», лежавшему справа, в идеальной параллели с краем стола. Я мысленно выдохнул. Победа была в сантиметре от бумаги.

Ручка коснулась листа.

И в эту тихую, выстраданную двумя заходами и одной пасекой секунду у меня в кармане взорвался телефон.

Виброзвонок в тишине кабинета прозвучал отбойным молотком. Гундосов вздрогнул, ручка замерла. Я улыбнулся ему извиняющейся улыбкой, достал трубку и глянул на экран. «Саня».

Отлично. Значит, доехал, значит, с салютом решилось. Я принял вызов вполголоса, чтобы не мешать таинству штампа.

— Да, Сань. Взял салют?

Ответ пришёл на такой громкости, что в шкафу у Гундосова отозвались стёкла перед грамотами. В голосе Сани стоял чистый животный шок, без единой ноты доклада.

— Миха!.. Куда! Ты! Меня! Отправил⁈

Я замер с трубкой у уха.

В кабинете стало очень тихо, и в этой тишине под потолком одиноко жужжала пчела.