Глава 10

Воздух вернулся к Ксюше толчком, и вместе с ним пришёл запах. Сладковатый, химический, он сидел в носу и на корне языка, и от него мутило, как от наркозной маски.

Их усыпили газом, весь стационар, оттого и молчали Феликс с Пуховиком, и голова у неё была чугунная, а руки слушались через раз.

Передний вор уже заносил ногу через порог. Ещё секунда, и они растворились бы в ночной улице вместе с переноской, и осталась бы от них только приоткрытая дверь да сладкий привкус на языке.

Под столешницей, в двадцати сантиметрах от её ладони, ждала тревожная кнопка. Красная, смонтированная неделю назад, Ксюша сама расписывалась за неё в акте и сама выслушивала от монтажника инструктаж, нажать и держать две секунды. Рука про кнопку не вспомнила. Тело выбрало другое, древнее оружие, и Ксюша набрала полные лёгкие и заорала. Пронзительно, на одной ноте, так, что задребезжало стекло в двери смотровой.

Дальше счёт пошёл на секунды, понимала она это с опозданием.

С её колен сорвалась Шипучка. Серый комок, только что сопевший тёплым блином, взвился над стойкой, и приземлилась у самого порога, между ворами и распахнутой дверью.

Мимик раздулся вдвое, пошёл багровыми пятнами и низко и страшно зашипел. Залп кислоты ударил в линолеум перед ботинками переднего. Пол вскипел, задымился, по приёмной поплыла вонь жжёной химии, и оба вора шарахнулись назад, вглубь зала, подальше от пузырящейся лужи.

Дверь стационара под ударом с лёту грохнула о стену, и из проёма вылетел Феликс.

Комендант шёл в атаку по всей форме. На вылете он плюнул дымовой завесой, белое облако раскатилось по центру приёмной, съело ворам обзор, и уже из этого облака грянул скрипучий боевой клич:

— Меня — дурманить⁈ Партия вам не простит! В атаку, ледяной Баскервилий!

Он спикировал сверху, целя когтями в капюшоны. Воры вслепую, наугад замахали руками, отбиваясь от когтей и хлопающих крыльев, и передний, закрываясь локтем, выпустил переноску. Пластиковый бок ударился о пол, изнутри отозвалось глухим возмущённым стуком.

Из тумана тем временем плавно выступил Пуховик, без единого звука и дым расступался перед ним слоями. Вместо прыжка он поднял переднюю лапу и ударил подушечками в пол.

От удара по линолеуму разбежалась корка инея. Она шла веером, с сухим треском, доросла до ботинок обоих воров и схватила намертво подошвы, нарастив поверх шнуровки ледяной панцирь толщиной в два пальца.

Воры дёрнулись, один, второй, ботинки не сдвинулись ни на миллиметр, вмороженные в пол. Передний рванулся всем корпусом, выдирая ногу из обуви, но шнуровка держала. Второй замахнулся на подлетевшего Феликса, и комендант, уйдя от кулака коротким креном, прочертил когтями по рукаву, вспоров ткань до подклада. Замахов больше не было.

Дым оседал слоями, и посреди приёмной проступили двое в чёрном, которые не могли сделать ни шагу. Спереди, у самой лужи кислоты, шипела багровая Шипучка. Сверху, скрипя, нарезал круги Феликс. Пуховик сидел в трёх метрах, собранный, и глухо, на одной низкой ноте, рычал, и от этого рыка у воров, судя по лицам, отключались последние мысли о сопротивлении.

Ксюша медленно сползла по стенке стойки на пол. Ноги не держали, сердце лупило, страшно ей было по-прежнему, до дрожи в пальцах.

* * *

Телефон на тумбочке вибрировал длинными очередями и понемногу сползал к краю.

Я вынырнул из сна рывком, с той глубины, где не снится даже работа, и некоторое время смотрел на светящийся экран, собирая буквы в слово. «Мельникова». Часы в углу экрана показывали 2:40.

Ночной звонок от ассистента, оставшегося в клинике, входит в короткий список вещей, от которых у врача холодеет между лопаток. Я принял вызов.

— Мельникова, три часа ночи скоро. Сдурела?

— Михаил Алексеевич! — голос у неё звенел и срывался, а фоном шёл какой-то размеренный командный птичий ор. — У нас грабители! Срочно приезжайте!

Сон слетел весь, одним куском.

— Цела? — спросил я.

— Ц-цела!

— Буду через пять минут. Вызывай полицию.

Одевался я на ощупь, не включая свет. Олеся спала, наработавшись за смену, и будить её ради того, с чем я планировал разобраться сам, я не стал. Джинсы нашлись на стуле, ветровка на крючке, и я натянул её прямо на спальную футболку. В кроссовки влез, сминая задники, дверь за собой придержал до мягкого щелчка.

На улице в лицо ударила августовская питерская прохлада, уже с сентябрьской ноткой. Я побежал.

На бегу, не сбавляя темпа, я отстучал Олесе сообщение, чтобы утром она не проснулась в пустой квартире с худшими мыслями: «В клинике мелкое ЧП. Все целы. Буду к завтраку». Врал я в нём ровно наполовину, про «мелкое», и надеялся до утра подогнать действительность под текст.

Ночные улицы стояли пустые, до звона, только на перекрёстке у круглосуточного ларька дремал таксист с открытым окном, и мой топот заставил его вздрогнуть и проводить меня взглядом до угла. Бегущий человек в три ночи в этом районе означает беду, это знает любой таксист.

Тело работало отлично. Дыхание легло ровно на четвёртом шаге, ноги несли сами. Всё-таки молодое тело не старое.

Ночные вызовы я ненавидел и в прошлой жизни, хотя тогда за мной присылали корпоративную машину с шофёром и кофе в подстаканнике. Дорогой сервис сути не менял, такой звонок означает, что где-то дела пошли настолько плохо, что тебя будят. Голова тем временем работала свою смену и перебирала, кто.

Первая версия лежала на поверхности, через дорогу, за золотыми буквами. Флаберович и Якубс, ответ за санину газовую атаку, «по-ихнему», без заявлений и адвокатов. Версия вторая, хуже, кто-то из большого мира прознал про Вэллора, и в этом случае счёт шёл уже на часы. Третья была самой будничной для этого города, заказ на элитного зверя из стационара, у нас там сейчас стояли пациенты, за которых на чёрном рынке дадут хорошие деньги.

Под версии подвернулась и мысль попроще, хозяйственная. Надо покупать машину. Носиться ночами по району на своих двоих несерьёзно для главврача, у которого стационар и враги через дорогу. После сдачи крыла выдерну из бюджета тысяч семьсот и впишу в тетрадку.

Клиника открылась мне за поворотом, в её окнах горел полный рабочий свет, во всю приёмную. Фасад напротив был тёмный, ни одно окно не светилось, включая обжитое угловое на втором этаже. Отсутствие света ничего не доказывало, и я отложил это наблюдение туда же, что и остальные.

Дверь встретила меня незапертой, хотя я своими ушами слышал вчера, как Ксюша проворачивала замок на два оборота. Значит, вскрыли, и вскрыли чисто. Я рванул створку и влетел внутрь, готовый бить первого, кто стоит.

На пороге я застыл. За две мои жизни глаза видели и роды дракона, и столб пламени из саламандры посреди собственного двора, но к картине в приёмной весь этот опыт меня не подготовил.

Посреди зала, лицом к стационару, стояли по стойке смирно два здоровенных мужика в чёрном. Балаклавы у обоих были подняты, открывая помятые, вспотевшие, несмотря на холод, физиономии.

Их ботинки уходили в лёд, толстая мутная корка наросла до самой шнуровки, и от корки по линолеуму расходилось широкое пятно инея. Мужики дрожали, стучали зубами и хором, с завыванием, читали стихи:

— Грохочут бетономешалки… взрывают замёрзший грунт… Мы строить пришли не из жадности… мы строим социалистический фронт!..

Читали они с выражением. Строчки они перевирали, ударения ставили как придётся, и по лбу переднего, при всём морозе от ботинок, катился крупный пот.

Старик внутри меня, заставший наглядную агитацию в её лучшие годы, отметил, что методика коменданта опережает любую пенитенциарную науку этого времени. Молодое тело просто стояло и наслаждалось зрелищем. На шкафчике для карт, напротив, восседал Феликс и дирижировал крылом.

— Сбой ритма! Пять лет, в четыре года! Даёшь полный ход! Повторить с выражением!

Правый вор запнулся на «бетономешалках». Феликс снялся со шкафчика без замаха, отвесил ему звонкий подзатыльник крылом по затылку и вернулся на позицию тем же росчерком. Вор ойкнул и задекламировал с удвоенным чувством.

Рядом со шкафчиком сидел Пуховик и работал конвоем. Стоило левому шевельнуть плечом, барс приподнимал верхнюю губу, показывая клыки, и по ледяной корке от его лап прокатывалась свежая волна инея, с сухим треском наращивая панцирь ещё на палец. Воры вытягивались по швам и прибавляли громкости.

«…держу… лёд крепкий… хозяин пришёл, хорошо…»

— Хорошо, — согласился я вслух.

— Михаил Алексеевич!

Ксюша сорвалась с банкетки у стены. Шипучку она прижимала к груди, она уже приняла мирный серый цвет и только багровела пятнами на каждое движение пленных. Я перехватил Ксюшу за плечи, развернул к свету и осмотрел, зрачки живые, симметричные, тремор крупный, от адреналина, дыхание частит, но без сбоев.

— В порядке?

— В порядке, — она кивнула и тут же затараторила, взахлёб, глотая окончания. — Они газ пустили… я уснула, проснулась, а они уже идут, и переноску несут, я закричала, а Шипучка как прыгнет, а Феликс как… а потом мы переноску открыли, а там…

— По порядку, — я придержал её за плечо. — Во сколько проснулась?

— В два двадцать. Я на часы посмотрела… Я всегда на часы смотрю, когда просыпаюсь, привычка.

— Молодец, что посмотрела. Дальше.

— Дальше они шли к двери, и я закричала. Всё. Остальное звери сами.

— А там я! — донеслось от стойки.

Возле упавшей переноски, привалившись к её боку, сидел Паскаль. Таким я его ещё не видел, пепельно-белый, до кончика хвоста, цвет с него смыло начисто, и даже глаза-башенки вращались вполсилы, вразнобой.

— Шеф… я спал… потом пахнет странно… просыпаюсь — темно, трясёт. Куда несут? Зачем несут⁈ Я чуть инфаркт не получил!

— Сердце у тебя трёхкамерное и здоровое, я проверял недавно, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки. — Целый?

— Морально уничтожен, — сообщил Паскаль. — Физически цел.

Ксюша, не дожидаясь распоряжений, принесла из стационара его плед, хамелеон завернулся в него по самые глаза, оставив снаружи один хвост. Из пледового свёртка он продолжал следить за пленными, и цвет его понемногу возвращался к зелёному.

Я осмотрел его в четыре движения, от лап до зрачкового рефлекса. Цел. Напуган до полной потери маскировки, и, судя по серому оттенку, всерьёз.

Теперь можно было заняться гостями, я подошёл к пленным вплотную. Декламация оборвалась сама.

— Так. Кто такие? Чего надо?

— Мужик… — правый, что покрупнее, ростом со шкаф, глядел жалко, вразрез со всей своей комплекцией. — Мужик, скажи своей сове, пусть отстанет! Мы просто исполнители! Нам скинули координаты на мессенджер. Сказали, пустить газ, чтобы собаки не лаяли, забрать одну конкретную клетку. Девчонку мы вообще не видели, она там спала за стойкой!

— Клетку вам какую указали?

— Вот эту! — он дёрнул подбородком на переноску. — Фотку прислали и схему, где стоит. Третий бокс от двери, зелёная ящерица. Мы больше ничего не трогали, честно! Там зверьё дорогое стоит, мы видели, но не взяли!

Вот это и было самое интересное в сегодняшней ночи. В стационаре стояли пациенты эфирных линий, за иного постояльца перекупщик отдал бы полмиллиона, не торгуясь. Вместо них заказали неприметного хамелеона из третьего бокса, по фотографии и схеме размещения.

Залётные так не работают. Наводку такого качества даёт свой человек, знавший планировку до бокса и цену именно этого зверя.

— В клинику как попали?

— Отмычками, — здоровяк отвечал уже с готовностью отличника, похоже, программа коменданта усваивалась быстро. — Замок у вас хороший, но обычный. Сигналки не было, мы проверяли сканером, контур молчал. Газ нам выдали с заданием, баллон с распылителем, сказали, доза детская, собаки поспят часок, и всё.

— Баллон где?

— Во дворе бросили, у мусорки.

Про детскую дозу я запомнил отдельно. У эфирных линий метаболизм гоняет любую химию втрое быстрее собачьего, оттого гвардия и поднялась от одного крика. Тому, кто рассчитывал дозу, про эфирные линии знать было неоткуда. Или же он знал всё и метил именно в короткий сон, тихо войти и тихо выйти. Вторая версия тревожила сильнее, за ней стоял человек, разбирающийся в зверях.

— Заказчик кто?

— Да не знаем мы! — левый, послабее духом, уже почти плакал, и здоровяк рядом с ним шмыгал носом. — Всё через мессенджер! Вот телефон, в кармане, там один номер, больше ничего нет! Умоляем, не сдавай ментам! У меня условка!

Биография читалась по нему без запроса в базу, мелкие кражи, одна отсидка, страх перед второй. Таких нанимают на один раз, втёмную, и обрубают контакт сразу после дела. Заказчик остался для этих двоих голым номером, и этот номер сейчас интересовал меня больше их слёз.

Телефон я из его кармана достал сам, дешёвая трубка, явно рабочая, под задание. В мессенджере висел единственный чат, без имени, с аватаркой-заглушкой. Последнее сообщение, план нашего стационара, снятый от двери. Я переписал номер к себе, повертел трубку и убрал в свой карман, для людей, которые умеют задавать вопросы лучше меня, она пригодится вместе с содержимым.

— Стойте пока, — сказал я пленным. — Если совсем замёрзнете, то читайте громче. Комендант подскажет репертуар.

— У нас обширная программа, — подтвердил Феликс и воры содрогнулись всем, что у них не было приморожено.

В приёмную ворвался Саня, и дверь от его рывка хлопнула так, что колокольчик сорвался с гвоздика и укатился под банкетку.

Взлохмаченный, в куртке на голое тело, дышал он тяжело, со свистом, его глаза быстро обежали зал, от льда до пленных, и остановились на Ксюше.

— Ксюх! Ты как⁈ Не задели⁈

— В норме я, в норме…

Он подлетел к ней, сгрёб в охапку вместе с Шипучкой, и мимик на руках недовольно мяфкнула, зажатая между двумя людьми. Саня на время застыл, уткнувшись носом ей в макушку, а потом его догнал адреналин.

Саня развернулся, пересёк приёмную в четыре прыжка и с ходу впечатал кулак в челюсть правому вору. Тот взвыл, качнулся, упасть ему не позволили вмороженные в пол ботинки. Второй получил в ухо, попытался закрыться, со скованными ногами это выходило плохо, и Саня молотил обоих по корпусу, приговаривая в голос:

— Выыы! Козлы! Мою девушку напугали! Ночью влезли! Зверей крадёте! Получайте, гниды!

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вцепилась мне в рукав. — Остановите его, он же их убьёт!

— Да не, — сказал я, скрестив руки на груди. — Сейчас сам устанет.

Бил он, размашисто и бестолково, от плеча, без корпуса, так дерутся во дворах, где важен звук удара. Учить его сейчас технике я не стал, воспитательный эффект достигался и без неё.

Устал он на исходе минуты, отошёл, тяжело дыша и потряхивая сбитыми костяшками. Воры попытались согнуться пополам, вспомнили о ногах слишком поздно, потеряли равновесие и завалились на спины. Стопы остались вмороженными, и оба теперь лежали с задранными к потолку коленями, как перевёрнутые табуретки.

Этим двоим массаж лица только на пользу, решил я, дозируя собственную педагогику. А главное прозвучало между ударами, «мою девушку», вслух, впервые за всё время. Прогресс.

Ксюша смотрела Сане в спину, приоткрыв рот, и по её лицу было видно, что главное она тоже услышала и ругаться передумала.

— Что делать будем? — Саня вытер костяшки о штанину. — Менты едут?

Ксюша опустила глаза и стиснула Шипучку так, что мимик снова мяфкнул.

— Я… не вызвала. Вы так быстро прибежали, я только Саньке успела позвонить, а кнопку забыла нажать…

Я собирался отчитать её по всей форме, а потом до меня дошло, какую глупость я сморозил спросонья в трубку. Полиция означала наряд с протоколом и осмотр всех помещений до последней кладовки.

У меня за фальшстеной спит дракон, тайна высшего порядка. На стеллаже несёт службу сова-нелегал, а на стойке приходит в себя после похищения второй такой же, без чипа и без бумаг. Один добросовестный сержант с фонариком, и клинику бы закрыли до суда, вместе с этими.

— И слава богу, — выдохнул я. — Хвалю, Мельникова. Полиция тут не нужна.

Ксюша, готовившаяся к выговору, моргнула и на всякий случай переспросила глазами. Хвалить её за проваленный инструктаж по сигнализации не стал бы ни один работодатель, но ни у одного работодателя за фальшстеной не спал дракон.

— А эти? — Саня кивнул на лежащих. — Так и будут у нас лежать? До весны?

Я посмотрел на часы, 3:15. Для звонков время дикое, но один абонент в моей записной книжке этой ночью не спал по определению.

— Предлагаю трибунал на месте, — вставил Феликс, оживившись. — Состав суда имеется. Я, барс и потерпевший.

— Отставить трибунал, — сказал я. — Эти двое пойдут по другому ведомству.

Гудок прошёл один.

— Слушаю, Михаил Алексеевич.

Голос Гольдмана был дневной, собранный, без единого следа сна. Его война шла прямо сейчас, в эти самые часы, и телефон он, судя по всему, из рук не выпускал.

— Ночное происшествие, Давид Маркович. Взлом клиники, усыпляющий газ, попытка кражи. Заказ адресный, на одного конкретного зверя. Исполнители задержаны, при них телефон с единственным контактом заказчика в мессенджере.

— Это интересно, — после короткой паузы в голосе его прибавилось азарта. — Я пришлю своих людей, они умеют задавать вопросы. Не отпускайте их. Будут через десять минут.

В трубке пошли гудки, у меня осталось десять минут.

И тут меня прошибло, камеры.

Камера в приёмной писала всю ночь и весь бой. На записях остался каждый ход гвардии, от кислотного залпа до барса, вмораживающего людей в пол ударом лапы. Людям Гольдмана, при всём уважении к их работодателю, видеть это было категорически нельзя, наши тайны не входили в условия ни одной сделки.

Регистратор стоял в подсобке. Я выдернул из ящика служебную флешку, выгрузил на неё архив последних трёх часов, для собственного разбора пригодится, и стёр записи с диска подчистую, вместе с журналом. Успел с запасом, машина во дворе зашуршала шинами.

Людей Гольдмана оказалось двое, спокойных, в рабочих куртках без единой надписи. Внутри они окинули зал взглядом, задержались на льде и кислотной отметине в линолеуме, и старший уточнил единственное:

— Ваши так и поедут, мороженые?

— Лёд сойдёт минут за двадцать, — сказал я. — Обморожения нет. Телефон вот, контакт заказчика внутри. И у мусорки во дворе лежит баллон из-под газа, каким усыпляли стационар, заберите тоже, на нём заводская маркировка.

— Примем с благодарностью, — старший аккуратно убрал трубку во внутренний карман. — Давид Маркович просил передать, о результатах вам сообщат.

Дальше они работали молча. Младший обошёл зал по периметру, снимая лёд с пленными и попорченный пол, старший в это время присел возле воров на корточки и о чём-то коротко их спросил, и оба быстро закивали. Что им пообещали, я уточнять не стал, в чужую бухгалтерию не заглядывают. Лёд по моей команде Пуховик отпустил, снял той же лапой, одним касанием, и воров, обмякших и разом покорных, увели под руки.

— Этап отправлен, — удовлетворённо отметил Феликс. — Конвою благодарность.

Хлопнули дверцы, машина ушла со двора тихим ходом, без фар. В приёмной остались мы, лужа талой воды и прожжённая дыра в линолеуме, которую Алишер закроет тысячи за полторы.

Провожая взглядом тёмный двор, я прикидывал, что будет дальше. Люди Гольдмана размотают номер из мессенджера за сутки, в этом я не сомневался, контора у Давида Марковича работала без выходных. Вопрос был в другом, что они найдут на том конце и чьим именем это найденное окажется подписано. Ночь оставила мне ниточку вместо ответа, и тянуть за эту ниточку предстояло чужими, очень квалифицированными руками.

Часы над стойкой показывали без двадцати четыре.

Ксюша, не спрашивая никого, ушла в подсобку и загремела чайником. Саня взял швабру и стал собирать талую воду, обходя прожжённое место. А я провёл смотр гвардии.

Шипучке, сидевшей на стойке, я выдал из ящика ветчинную полоску, её персональную, за которую она обычно соглашалась на уколы. Мимик принял награду с достоинством и захрумкал, розовея от удовольствия. Пуховику я присел почесать за ухом, и барс прижался лбом к моей ладони всем своим немалым весом.

«…чужие плохие… больше не придут?..»

— Придут другие, — сказал я. — Ты справишься.

Феликсу вручать было нечего, материальные награды комендант презирал из принципа. Ему я коротко, по-уставному, кивнул.

— Благодарю за службу, комендант. Гарнизон сработал образцово.

Феликс раздулся, вырос на треть и переживая молчал. Слов у него, впервые на моей памяти, не нашлось.

Шипучка, дохрумкав, перебралась со стойки к Ксюше на колени и растеклась там привычной живой грелкой, и по тому, как медленно расправились у Ксюши плечи, это лекарство работало лучше любого чая.

— А Пухлежуй как один дома? — спросила Ксюша, разливая кипяток по кружкам.

— Спит, — отмахнулся Саня. — Я когда выбегал, он даже ухом не повёл. Проснётся, миску проверит, обратно ляжет.

Чай мы выпили стоя, обжигаясь и не разговаривая. После такой ночи организму нужны простые вещи, горячий сладкий чай и свои люди на расстоянии вытянутой руки.

Ксюша с Саней остались у стойки, вполголоса пересобирая ночь по кусочкам. Саня дул на сбитые костяшки, Ксюша уже тянулась к нему с антисептиком.

— Шеф, а дальше чего? — Саня повернулся ко мне. — Ну, с этими разберутся. А нам что?

— Нам работать, — сказал я. — Утром приём по записи, никто его не отменял. А сейчас у меня остался один вопрос. Последний на эту ночь.

И я повернулся к стойке.

Паскаль сидел там же, у переноски, и с маскировкой у него по-прежнему не ладилось. Он то набирал родной зелёный, то съезжал в серую рябь, его лапы мелко подрагивали.

Я смотрел на него, и в голове складывалась арифметика, от которой хотелось вымыть руки. Заказ пришёл адресно, на него, с фотографией и точным планом. Про говорящего хамелеона в этом городе знал узкий круг, каждого из этого круга я мог назвать по памяти, вместе с датой, когда он узнал. Перебирать этот список мне не хотелось, и обрывать перебор волевым «свои вне подозрений» я тоже не имел права, две жизни в медицине приучили меня дочитывать анализы до конца. Оставались и варианты попроще, они же похуже. Либо Паскаль где-то наследил, либо кому-то разболтал, либо врёт мне сейчас в оба своих независимых глаза. Думай, Покровский. И спрашивай.

Я подошёл, наклонился и взял его на руки. Паскаль ойкнул, вцепился в рукав всеми шестнадцатью пальцами и притих.

— Мы в стационар, — бросил я через плечо. — Не заходить.

Саня открыл было рот, Ксюша дёрнула его за рукав, и рот закрылся. Эти двое умели читать мой голос не хуже, чем Олеся, и по голосу поняли, что разговор за дверью пойдёт из тех, при которых свидетели лишние.

Дверь я прикрыл за собой плотно, до щелчка.

В стационаре я первым делом прошёл вдоль боксов, подсвечивая каждый телефоном. Газ выветрился, пациенты дышали ровно и глубоко, у кролика я проверил скорость капельницы и подкрутил колёсико на два деления, ночная доза подходила к концу.

Сам кролик спал, свесив ухо через край лотка, я привычно вернул ухо на место. Третий бокс от двери стоял с распахнутой дверцей, пустой, только смятый угол подстилки напоминал, что этой ночью отсюда выносили спящего зверя.

От дальней фальшстены тянуло теплом, там всё было штатно. Отдельно я открыл холодильник и пересчитал пробирки, утренние анализы Вэллора стояли нетронутыми, в том же порядке, в каком я их ставил.

Выдохнул. Если бы чужие руки дотянулись до крови дракона, ночь из скверной превратилась бы в катастрофическую. Пуховик, вошедший следом за мной бесшумной тенью, улёгся на свой пост наблюдать и положил голову на лапы.

Я включил дежурный свет, вполнакала. Поставил Паскаля на холодный металл смотрового стола и хамелеон переступил лапами, поёжившись от температуры. Сочувствие в моём арсенале на эту ночь закончилось, холодный стол входил в план разговора.

Паскаль сжался, подобрал хвост и следил за мной обоими глазами сразу, что у хамелеонов означает высшую степень серьёзности. Он видел закрытую дверь и понимал, что чай с наградами и благодарностями остался по ту сторону, а по эту остались мы двое и вопросы.

Я упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от него и наклонился.

— А ну-ка рассказывай, Паскаль. Кто эти двое?

— Шеф… — цвет схлынул с него до белого цвета больничного кафеля. — Я правда не знаю!

— Тогда рассказывай, кому ты успел разболтать, кто ты такой. За тобой пришли адресно. Со схемой стационара и фотографией твоего бокса. Выкладывай всё. Иначе до конца года ты не увидишь ни одного эклера. Ни целого, ни даже крошки с чужой тарелки.

Паскаль сглотнул.