Глава 9

Саня не отвечал.

Мгновение, за которое я нёсся через двор, вместил в себя все худшие сценарии этого дня. На третьем шаге сценарии начали осыпаться, на пятом я разглядел детали, и к финишу от катастрофы осталось то, что осталось.

Картина была такая.

У стены «Эволюционариума», под новеньким наружным блоком вентиляции, из раскрытого воздуховода торчали ноги в знакомых кроссовках, они беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь нащупать опору, и весь остальной Саня находился внутри трубы, откуда доносилось отчаянное бубнение.

Я выдохнул. Сердце, разогнанное до ста сорока ещё, начало сползать к рабочему ритму, и вместе с ним из меня выходил весь заготовленный на бегу арсенал, от сердечно-лёгочной реанимации до звонка в службы. Труба. Всего лишь мой ассистент, по пояс в чужой вентиляции, среди бела дня, в десяти метрах от их чёрного хода.

— Миха! — труба узнала мои шаги. — Миха, вытащи меня отсюда! Здесь воняет, не могу!

Тащить я не спешил. Много лет педагогики подсказывали, что удобнее возможности у меня не будет никогда, воспитуемый зафиксирован, внимателен и никуда не денется.

— Я тебе говорил ничего не делать?

— Говорил!

— Я тебе говорил не соваться к ним⁈

— Г-говорил!

— Я тебе говорил, что твоя дурная голова тебя до добра не доведёт⁈

— Говорил! Миха, родненький, тащи!

— Работаем на счёт три, — сказал я ногам. — Руки вверх, выдохни и не дёргайся, ты мне нужен целым, у нас завтра прием.

Я взял его за щиколотки, упёрся ногой в стену и потянул. Труба отдавала своего пленника неохотно, и на третьем рывке выплюнула его целиком, вместе с волной такого запаха, что у меня заслезились глаза, а голуби улетели с карниза четвёртого этажа всем составом и в этот двор, подозреваю, больше не вернутся.

Саня сел на асфальт. Выглядел он как человек, проигравший бой канализации, перемазанный, встрёпанный, с паутиной на ухе, и разило от него тухлыми яйцами на весь двор.

— Ты как меня вообще нашёл? — спросил он, отдышавшись.

— По следу, — сказал я. — Ты след оставляешь, как танковая колонна. Докладывай. И с начала.

Саня доложил, отплёвываясь и размазывая по лицу то, о чём мне не хотелось думать в подробностях.

Задумка, если снять с неё запах, оказалась не самой безнадёжной. Утром, на заброске, пока халатики пели ему про потенциал Пухлежуя, Саня от скуки смотрел по сторонам, и смотрел, надо признать, в правильные стороны.

Он заметил, что вентиляция у конкурентов новая, своя, отдельный наружный блок во дворе, смонтированный при ремонте. А сегодня, удрав с приёма, он первым делом заглянул в кафе, задал Марине два невинных вопроса про вытяжку и убедился, что у Марины короб старый, общедомовой. По которому и уходил Паскаль — его оставили.

Две системы не связаны. Значит, рассудил диверсант, если зарядить их свежую приточку тухлятиной, вонь пойдёт к мажорам в залы, а жильцов наверху и кафе не заденет вовсе.

— Я проверил, Миха! Честно проверил! Я же не совсем, я же понимаю, там люди живут…

— Дальше.

Дальше было проще. Пакет тухлых яиц, две недели зревших у него в гараже ещё с каких-то прошлых, не задавайте вопросов, планов.

— С каких это прошлых планов у тебя в гараже зреет боезапас?

— Ну… были мысли, — уклончиво сказал Саня. — Когда они только открылись, я сразу вспомнил про яйца. Я же не знал, что вы дипломатию разведёте. Я готовился.

— Гараж проветри, — сказал я. Про то, что думают соседи по гаражному кооперативу о человеке, у которого две недели пахнет серой, я спрашивать не стал. Решётка воздухозабора на удобной высоте. И фирменное санино «чтобы наверняка», ему показалось мало положить пакет у решётки, он полез заталкивать его поглубже, к самому вентилятору, застрял плечами, дёрнулся, и пакет протёк. На него.

— Он лопнул, Миха, — сказал Саня с горечью, преданный собственным оружием. — Прямо в руках у меня.

Я смотрел на него, на трубу, на пакет, доживающий свой век внутри, и внутри меня боролись два начала. Главврач требовал продолжения воспитательной работы, с занесением и оргвыводами.

А старый мужик, который за две жизни навидался диверсий похуже, признавал, что разведку парень провёл грамотно, цели выбрал верно и прежде подвига подумал про жильцов.

— Логика пригодная, — вынес я вердикт. — Исполнение позорное. Раз уж пришли… давай сюда твой пакет. Что там от него осталось.

Остатки боезапаса мы отправили по назначению без всякого героизма, с расстояния вытянутой руки, в ту же уличную решётку, и приточка утянула их внутрь с готовностью, будто ждала весь день. Свежий монтаж работал отлично, тяга была зверская, Алишер бы оценил.

— Чего вот так сразу сделать не мог? — спросил я, отряхивая ладони.

— Да я поглубже хотел, чтобы наверняка!

— Наверняка у тебя получилось, — согласился я, принюхавшись к нему с профессиональным интересом. — Пошли. Через кафе, и молча.

В подсобке Марина обернулась на нас от плиты, повела носом, и половник в её руке поднялся сам, инстинктивно, на уровень обороны.

— Это шо такое было?

— Санитарная обработка, — сказал я. — Мы уже уходим.

В зале Олеся перехватила нас у стойки. Оглядела меня, целого, потом Саню, и вопрос «где был?» она успела задать только наполовину, потому что на второй половине разглядела диверсанта в деталях.

— Где… — начала она.

— Не спрашивай, — сказал я.

Олеся посмотрела ещё раз. На паутину на ухе. На разводы всех оттенков беды. Втянула носом воздух, о чём немедленно пожалела. И засмеялась, в голос, до слёз, держась за стойку.

Саня набычился, одёрнул на себе то, что осталось от куртки, и прошествовал к выходу мимо смеющейся Олеси походкой ветерана, которому штатские никогда не поймут цену победы.

У самой двери Олеся, всё ещё вытирая глаза, догнала его и сунула в руку бумажный пакет с пирожком, герою на дорожку.

‐ Ты только ешь на улице, ладно? — уточнила она.

Саня пакет принял.

На улице мы остановились у дверей своего пет-пункта, и вот тут началось кино.

Двери «Эволюционариума» распахнулись, и из них повалила публика. Богатая, нарядная, недавно томная публика покидала мир завтрашней эволюции в темпе пожарного расчёта.

Дамы прижимали к лицам платки, мужчины тащили переноски, кто-то кашлял, кто-то на ходу требовал вернуть предоплату, и халатики метались в этом потоке, растопырив руки и теряя по дороге улыбки.

Мелькнула в потоке и утренняя дама с кремовой левреткой, которая неслась у неё под мышкой, задрав нос в золотой бахилке к небу, подальше от уровня запахов. Халатик у дверей уже прилаживал табличку, издалека читалось только крупное «ТЕХНИЧЕСКИЙ». Приточка честно раздавала по залам всё, что получила, и, судя по скорости эвакуации, раздавала от души.

Последними, как положено капитанам, выскочили хозяева.

Флаберович и Якубс вылетели на крыльцо, хватанули чистого воздуха и синхронно, посмотрели через улицу.

А через улицу, на собственном крыльце, стояли мы с Саней. Стояли спокойно, руки в карманах, и с неподдельным интересом наблюдали за эвакуацией.

Якубс открыл рот. Флаберович положил ему руку на плечо, и рот закрылся. Доказательств у них не было, камер во дворе не стояло, утренняя рекогносцировка Сани это подтверждала, а без доказательств кричать через улицу означало веселить собственных клиентов.

Я вежливо кивнул соседям и открыл дверь своей клиники.

Итог дня я подводил уже внутри.

Пару дней, пока они найдут источник в свежих коробах, разберут, отмоют и проветрят свой золочёный зал, к ним не сунется никто, у этой публики обоняние нежное. Пара дней передышки для зверей этого города, выигранная пакетом яиц и дурной головой.

Но счёт открыт, и открыт в обе стороны, они видели нас на крыльце и сложат два и два быстрее своих юристов. Заявить на нас им нечего, состава нет, свидетелей нет, а жаловаться участковому на запах в собственной вентиляции значит приглашать санэпидемстанцию к себе в гости, чего они захотят в последнюю очередь.

Ответ прилетит не по закону. Ответ прилетит, как бы сказала Любовь Степановна «по-ихнему», и когда прилетит, лучше бы нам стоять к нему лицом.

В приёмной Саню ждал трибунал.

Ксюша вылетела из-за стойки, не дожидаясь, пока за нами закроется дверь, и пошла на него грудью, с тем самым выражением, от которого у Сани всегда отказывали ноги.

— Ты! Ты куда делся⁈ Мы тут… я тут… телефон почему выключен⁈ Я уже больницы собралась обзванивать, ты понимаешь или нет⁈

— Ксюх, я…

— Что «я»⁈ От тебя несёт, как… как… — она задохнулась, подбирая, и не подобрала.

— Отставить, — сказал я. — Он уже отчитан. По полной программе. И вообще, он у нас герой. Обезвредил «Эволюционариум» на пару дней, там теперь воняет так, что глаза режет.

Ксюша осеклась. Посмотрела на Саню по-новому, гнев в её глазах произвёл сложную химическую реакцию и выпал в осадок чем-то средним между «горжусь» и «убью позже».

— Правда, что ли? — спросила она уже другим тоном.

— Эвакуация в полном составе, — подтвердил я. — Включая руководство.

— Смекалисто, — оценил Денисов от стойки, поверх лицензионной папки. — Грубо, рискованно, без согласования… но смекалисто. Разделение вентиляционных систем проверил сам?

— Сам! — гордо сказал Саня. — Утром ещё приметил, у них блок отдельный, новый…

— Молодец, — Денисов кивнул. — Разведка объекта прежде акции. Растёшь.

С жёрдочки грянуло торжественное хлопанье крыльев. Феликс выпрямился во весь свой комендантский рост и объявил, поставленным голосом, на всю приёмную:

— За проявленную инициативу, разведку объекта и успешную газовую атаку на логово капитала товарищу Александру объявляется коммунистическая премия! Устная благодарность в приказе! С занесением в личное дело пролетариата!

— А премия это сколько? — не удержался Саня.

— Премия устная, — отрезал Феликс. — В этом её нравственная сила.

Общий выдох, смех, разрядка, Ксюша погнала героя отмываться, выдав ему чистый халат, хозяйственное мыло и указания тереть в три захода. Из-за двери ещё долго доносилось фырканье и обиженное «да отмылся я уже», на что Ксюша, не отрываясь от записи, ровным голосом отвечала «четвёртый заход», и Саня подчинялся, дисциплина в этой паре была поставлена давно. День, начавшийся с проверки отказом олигарха, заканчивался запахом победы, и запах, честно говоря, ещё долго держался.

А я, пока команда шумела, взял фонендоскоп, смотровые перчатки и ушёл за фальшстену.

Там было тихо. Кварцевый купол стоял приоткрытым, ночник грел вполнакала, и навстречу мне из тёплого угла поднялся Вэллор.

Дракон вырос. Ещё месяц назад он был размером с крупную кошку, теперь это был зверь чуть больше серднего треьера. Ладный, гибкий, с чешуёй, отливающей глубоким градиентом от углей к золоту.

Он потянулся, встряхнулся по-собачьи и немедленно занялся мной, обошёл кругом, обнюхал ботинки, встал передними лапами мне на колено, и стоило мне достать фонендоскоп, как инструмент был опознан, взят на прицел и попробован на зуб.

— Это казённое имущество, — сказал я, выкручивая оливы из драконьей пасти. — Имущество не грызём. Грызём вот это.

Пока я раскладывал инструменты, Вэллор успел закончить свои дела, ткнулся лбом мне в ладонь, у него это движение заменяло сразу приветствие, благодарность и требование внимания, он уселся напротив, следя за мембраной фонендоскопа так, как другие звери следят за фонариком. Тёплая блестящая штука в его глазах явно проходила по разряду младших родственников.

Резиновое кольцо было принято благосклонно и захрушено. Я вёл осмотр по полному протоколу, какой положен растущему зверю неизвестной науке породы, протокол этот писал для Вэллора сам, по крупицам, за неимением учебника.

Вес, четыре двести, плюс шестьсот граммов за месяц, кривая роста держалась ровной. Зубы, сорок два, все на месте, прикус хищный, состояние образцовое, что подтверждалось судьбой резинового кольца.

Зачатки крыльев под лопатками окрепли, перепонка между пальцами передних лап уплотнилась, глаза чистые, реакция зрачка штатная. Дыхание я слушал долго, в четырёх точках, ровное, глубокое, с тем лёгким внутренним гулом, которого нет ни у одного зверя в моей практике и который я про себя называл тягой.

По всем строчкам моего самодельного протокола пациент был здоров.

Кроме одной.

По привычке, на автомате, я потянулся к нему и каналом. И упёрся.

Стена. Без единой щели, та самая, к которой я так и не привык за все эти месяцы. Любой зверь этого города, от свинки до грифона, звучал для меня, кто словом, кто цветом, кто простым тёплым фоном. Вэллор для меня никак не звучал. Тишина за этой стеной жила, дышала, смотрела на меня внимательными глазами, но дверь в ней открывалась одному человеку на свете, и человек этот носил фамилию Горай.

Ладно. Работаем руками, руки пока никто не отменял.

Руки и нашли.

На брюхе, ближе к задним лапам, под пальцами прошла неровность. Я повернул зверя к свету, Вэллор снисходительно перевернулся, подставив живот, для него это была игра.

Три пятна. Матовые, размером с ноготь, чешуйки в них потеряли свой всегдашний глубинный отблеск, будто их протёрли изнутри школьным ластиком. Я приложил тыльную сторону пальцев.

Холоднее. Ненамного, на градус, на полтора, но у зверя, который с рождения работал маленькой печкой, который грел гипсокартон так, что тепло чувствовалось в стационаре, локального холода не бывает. Ни в каком варианте нормы.

У эфирного зверя-печки холодное пятно это симптом. Вопрос только, чего.

Без паники, Покровский. Сначала анализы, потом выводы. Голова уже разворачивала много версий, от безобидных к дрянным. Может быть, линька, у растущего зверя чешуя обновляется, и пятна просто идут на смену.

Может быть, местный дефицит, зверь растёт быстро, организм не поспевает с ресурсами. А может быть то, чего я не знаю, потому что про этот вид не написано ещё ни одного учебника, и вот эта версия нравилась мне меньше всего.

Вэллор смотрел на меня, довольный, тёплый, любопытный, и пытался дотянуться зубами до дужки моих перчаток. Он себя больным не считал. Молодые пациенты вообще редко считают себя больными, в этом их сила и в этом же главная беда их врачей.

Была ещё одна мысль, которую я додумал до конца, глядя в глаза за глухой стеной. Если эфирограф завтра покажет дрянь, придётся звать Артура. Без его канала я у этой стены глухой врач, а при молчащем пациенте это худшая пара из возможных.

Я аккуратно взял соскоб с двух пятен, по краю, зверь даже не дёрнулся. Кровь из хвостовой вены далась труднее, тут Вэллор высказал мне всё своей мимикой, богатой, как у обиженного кота.

Пробирки я подписал, убрал в холодильник. Саня с утра будет анализы в лабораторию относить и этот прихватит. Я внес в тетрадь наблюдений дату, схему расположения пятен и их размеры, до миллиметра. Через неделю перемерю. Динамика скажет больше любого разового замера, это правило никогда меня не подводило.

У фальшстены, на своём посту, лежал Пуховик и приподняв голову следил за каждым моим движением.

— Слушай приказ, — сказал я ему тихо. — За маленьким смотреть особо. Любая мелочь, вялость, аппетит, как спит, как дышит, всё замечать. Понял меня?

Барс поднялся, сел и посмотрел мне в глаза долгим серьёзным взглядом.

«…глаз не спущу… печка под охраной… иди спокойно…»

Спокойно у меня в тот вечер уже не получалось, но об этом караулу знать было не обязательно.

Вечер добивал день бумагами.

Приём закончился, тамбур почти проветрился, отмытый в три захода Саня сиял. И тут из-за стойки поднялся Денисов, с лицом врача, весь день откладывавшего плохую новость на конец смены.

— Михаил Алексеевич. У нас дыра.

— Где?

— В лицензионном пакете, — он развернул ко мне папку с закладками. — Смотрите. Для пакета нужны сертификаты соответствия и технические паспорта на всё медицинское оборудование. Причём на каждую единицу отдельно, с привязкой по серийному номеру. Я сегодня свёл реестр. С новой техникой порядок, эфирограф, стерилизатор, всё подшито. А вот наш аукционный конфискат, всё, что я брал на торгах для операционной… Лоты выдавали «как есть», документацию нам отгрузили одним пулом, коробками, там формуляры и паспорта вперемешку, половина на юрлица, которых уже нет, часть вообще на языке производителя. Под стройку разбирать было некогда, я расписался за коробки и отложил. Виноват, дотянул. Без комплекта на каждую единицу инспектор вправе завернуть весь пакет, не открывая. Одной строкой в акте.

Комарова завернёт с удовольствием, добавлять это вслух Денисов не стал, и правильно, все и так услышали.

— Что по списку? — спросил я.

— Одиннадцать позиций операционного конфиската, — Денисов провёл пальцем по реестру. — Из критичного, автоклав, наркозный блок и бестеневая лампа. Серийные номера я сегодня переписал с корпусов, все до одного, вот столбец. Осталось найти в коробках бумагу под каждый номер и сшить комплект.

— Аппараты честные, я их сам смотрел на торгах, — сказал я. — Железо лучше иных новых.

— Инспектору нужно не железо, инспектору нужен паспорт к железу, — вздохнул Денисов.

— Коробки целы? — спросил я. — С аукциона которые.

— Целы, — Ксюша встрепенулась. — Они же все тут, я их сама при стройке из подсобки в приёмную перетаскивала, чтобы строителям не мешали. Вон, вдоль стены стоят, восемь штук. Только там теперь всё вперемешку, аукционные к аукционным не лежат, я тогда паковала по принципу «что в руки влезло», времени не было…

Мы посмотрели на коробки. Коробки стояли вдоль стены пыльным бастионом и всем своим видом обещали ночь увлекательной археологии.

— Я сегодня останусь, — решительно сказала Ксюша. — Переберу все до одной. Заодно приведу архив в порядок, у меня до него полгода руки не доходили. Если паспорта есть, я их найду. У меня система.

— Одна, на ночь? — нахмурился Саня. — Давай я тоже…

— От тебя пахнет, — отрезала Ксюша, и это был аргумент, против которого бессильна любая рыцарственность. — И ты сегодня уже нагеройствовался на квартал вперёд. Иди домой, корми Пухлежуя.

Я прикинул. Клиника, замок, решётки на окнах стационара, Феликс на посту, Пуховик у фальшстены. Позвонить она успеет всегда, до дома тут Ксюше пятнадцать минут. Работа сидячая, бумажная, самая мирная работа на свете.

— Оставайся, — сказал я. — Только без ночных подвигов, найдёшь до полуночи, хорошо, нет, значит, продолжим завтра. Чайник, бутерброды в холодильнике, такси за мой счёт, если засидишься.

— Есть без подвигов, — Ксюша уже стягивала резинкой волосы, у неё это движение всегда означало переход в боевой режим.

Расходились как обычно. Денисов сдал папку под опись. Саня топтался у двери дольше всех.

— Ты это… позвони, как закончишь. Или напиши. Или я сам позвоню, часа в два, проверю…

— Иди уже, герой химвойск, — Ксюша, не оборачиваясь, махнула на него накладной. — В два часа я буду спать дома. Всё, всё, идите, вы мне пыль столбите.

Саня трижды напомнил ей про запертую дверь, получил в ответ закаченные глаза и был выдворен. Я уходил последним.

На пороге я оглянулся. Ксюша уже сидела на полу у первой коробки, по-турецки, деловито сдувая пыль с верхней тетради, свет над стойкой горел жёлтым островом посреди притушенного зала. Сигнализацию на пульт она ставить не будет, датчики движения в зале, а она собирается ходить тут полночи, это мы обговорили. Замок за мной щёлкнул дважды, её рукой.

* * *

Коробка номер три оказалась золотой жилой.

Ксюша поняла это на первой же папке, казённой, с тиснёным штампом торгов, «ЛОТ 44. СОПРОВОДИТЕЛЬНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ». Внутри лежали они, формуляры и паспорта, с печатями, с вклеенными схемами, и на первом же формуляре серийный номер сошёлся со столбцом Денисова до последней цифры. Система заработала. Папка, столбец, галочка, следующая.

Она разложила на столе три стопки, подписала стикерами. «Есть паспорт». «Нет паспорта». «Непонятно что».

Третья стопка росла быстрее всех, конфискат тащил за собой бумажные хвосты чужих разорившихся клиник, среди формуляров попадались чей-то график смен с фамилиями, поздравительная открытка «С юбилеем, Аркадий Семёнович!» и инструкция на немецком, к которой не находилось аппарата.

Чужая жизнь, разобранная по лотам, шуршала под пальцами, и Ксюша ловила себя на том, что обращается с этими бумагами бережнее, чем требует дело.

В коробке номер четыре, между аукционными листами, затесались и свои бумаги, стройка перемешала всё честно. И среди них нашёлся листок.

Обычный тетрадный, в клеточку, сложенный вчетверо, и на нём рукой Михаила Алексеевича, ровным врачебным почерком, был выведен прайс. Самый первый, времён голого помещения, Ксюша таких цен уже не застала. «Приём — 500 ₽ Сложный случай — договоримся. Совсем сложный — приходите так».

Она посмотрела на листок долго, потом разгладила его ладонью и приколола на пробковую доску за стойкой, поверх графика прививок. Пусть висит. Тут ему место.

К одиннадцати она сделала перерыв, размяла спину и прошлась по стационару с ночным обходом. Долила воды, проверила капельницу у кролика, которого снова оставили в клинике. Кролик спал, свесив ухо через край лотка, и ухо пришлось бережно вернуть на место.

Подсыпала корма тем, кому по листу назначений полагался поздний ужин, лист она знала наизусть, но всё равно сверилась, порядок есть порядок. Стационар дышал ровно, сонно, в полутьме поблёскивали чьи-то глаза и снова закрывались, у дальней фальшстены белел в темноте бок Пуховика, и от этого белого пятна в ночной клинике было спокойно, как от включенного маяка.

На стеллаже у входа, на своём ночном посту, сидел Феликс.

— Не спится, товарищ администратор? — осведомился он благосклонно.

— Работаю, — Ксюша показала ему пыльные ладони. — Архив разбираю. Между прочим, вашего любимого учёта навожу порядок.

Слово «учёт» подействовало на коменданта, как валерьянка на кота. Феликс распушился, прикрыл глаза и следующие десять минут читал ей негромкую лекцию о том, что учёт и контроль есть основа основ, что бумага, положенная не на место, страшнее диверсанта, и что лично он всегда говорил, всегда, товарищ администратор, что архив этой клиники ждёт своего героя.

В качестве примера из истории части Феликс поведал случай, когда неучтённая накладная на два мешка корма едва не подорвала продовольственную безопасность всего стационара, и виновных, товарищ администратор, не нашли до сих пор, что само по себе урок. Ксюша слушала, кивала в нужных местах и думала, что из всех лекций в её жизни эта, пожалуй, самая уютная.

— Труд облагораживает, — подытожил Феликс. — Ступайте, товарищ администратор. Пост принят, объект под контролем.

И он неспешно, по-хозяйски, перелетел вглубь стационара, на дальний стеллаж, откуда просматривались, как он выражался, все направления главного удара.

Ксюша вернулась к коробкам.

А в пятой коробке, на самом дне, лежал конверт с тиснёным штампом «ЛОТ 47». Тот самый упрямый лот, бестеневая лампа операционной, номер которой Ксюша к этому часу помнила наизусть, потому что бумага под него отказывалась находиться четыре коробки подряд.

— Есть! — сказала Ксюша вслух, пустому залу, и не удержалась, вскинула кулак, как на стадионе. Формуляр, паспорт, даже протокол поверки, всё целое, с печатями, и серийный номер сошёлся со столбцом Денисова до последней цифры. Она тут же сфотографировала разворот на телефон, отправлять некому, уже второй час ночи, но утром пусть первым делом увидят. Комплект по критичным позициям складывался почти целиком. Вот вам и «завернуть одной строкой», Антонина Викторовна.

Чай к тому времени остыл, заваривать новый было лень, и она отхлебнула холодного, поморщилась и решила, что доразберёт четвёртую коробку и на этом честно всё, такси и домой.

Где-то на середине четвёртой к ней пришла Шипучка. Кислотный мимик выбралась из своего бокса, дверцу которого не запирали, прошлёпала через зал, оставляя на линолеуме быстро тающие цветные следы настроения, и без спроса вскарабкалась к Ксюше на колени. Повозилась, устраиваясь, приняла цвет её домашней кофты, серый в катышках, и уснула, мерно посапывая.

С тёплой Шипучкой на коленях работалось медленнее, тревожить её не хотелось, и Ксюша тянулась за бумагами одной рукой, придерживая соню второй. Стопка «есть паспорт» подросла ещё на два формуляра, среди них нашёлся и автоклав, номер в номер.

Глаза начали слипаться где-то на накладных две тысячи двенадцатого года. Шрифт расплывался, цифры менялись местами, пыль пахла почему-то сеном, и Ксюша сказала себе, что закроет глаза на минутку, на одну только минутку, чтобы буквы встали на место.

За жалюзи давно затих даже поздний трафик, редкая машина прошуршала и пропала, и клиника осталась одна на всей улице, тёплый жёлтый остров в спящем доме.

Щека легла на стопку «непонятно что».

Снились ей серийные номера, длинные, наплывающие друг на друга, и в каждом упорно не сходилась последняя цифра.

Проснулась она от шума.

Не от громкого, в том и дело. От короткого такого. Звук уже кончился, когда она открыла глаза, и осталось только эхо в теле, то самое, от которого сердце начинает стучать раньше, чем голова понимает причину.

Секунду Ксюша не могла сообразить, где она. Тёмный зал, жёлтый остров света над столом, затёкшая шея, к щеке прилипла накладная. Шипучка тяжёлым тёплым блином спала на коленях. Часы над стойкой показывали два двадцать.

Она подняла голову.

В полутёмном зале приёмной стояли двое.

В чёрном, с ног до головы, лица закрыты, только прорези глаз. Двое незнакомых людей стояли посреди её приёмной, между дверью стационара и выходом, и в руках у переднего была переноска. Большая, глухая переноска, и нёс он её осторожно, обеими руками, как носят тяжёлое и ценное.

Шли они беззвучно, обувь у обоих была мягкая, рабочая, и двигались они в связке, слаженно, второй страховал первого на полшага сзади.

Они просто шли, молча, быстро, экономно, от двери стационара к выходу из клиники.

Ксюша хотела закричать и не смогла. Воздух встал в горле твёрдым комом, тело отказало целиком, разом, руки, ноги, голос, всё, осталось только сердце, колотившее в рёбра, и глаза, которые видели.

Шипучка спала у неё на коленях.

Из стационара не доносилось ни звука. Совсем. Феликс, который просыпался от упавшей скрепки. Пуховик, который слышал шаги через две стены. Оба молчали, и от этого молчания было страшнее, чем от людей в чёрном.

Передний поравнялся с дверью, второй открыл её перед ним, беззвучно, придержав колокольчик ладонью в перчатке.