Глава 8

Некоторое время я сидел неподвижно, давая словам перевариться.

Человек, которому я не так давно вытащил с того света чемпиона, который сам, своим голосом назвал цену, услуга без срока давности, смотрел на меня поверх эспрессо и отказывался платить по счёту.

Лицо моё каменело само, старая привычка операционной, когда всё пошло не так, лицо каменеет первым, чтобы руки остались свободными.

— Я был о вас другого мнения, Давид Маркович, — сказал я и поднялся.

Кресло отъехало без скрипа, дорогая мебель умеет молчать. Я успел развернуться к двери, успел даже сделать шаг, и в этот шаг уложилось многое, вся дорога сюда, белая рубашка, доклад, три недели, пятнадцать городов, и холодное, взрослое чувство, что просить я не умел всю жизнь не зря.

— Сядьте, Михаил Алексеевич.

Голос Гольдмана не изменился ни на градус, но в нём прибавился вес. Я остался стоять. Тогда он договорил, размеренно, глядя мне в глаза:

— Я сказал, что не буду списывать за это долг. Потому что вы действуете в интересах зверей, а эти двое должны сидеть в тюрьме. И я лично выясню, кто и как их оттуда выпустил. И посажу всех причастных. Сил и связей у меня хватит. А ваша услуга без срока давности остаётся при вас, нетронутой.

Пауза.

Я сел. Не сразу, выдержав время, в этом кабинете темп держали оба.

Воздух вышел из меня медленно. Всё это время, оказывается, я держал дыхание, с самого «не могу», и организм только сейчас получил разрешение работать штатно.

— Вы могли начать с этого, — сказал я.

— Мог, — согласился Гольдман без тени раскаяния. — Но тогда я не увидел бы вашего лица. А мне было важно его увидеть, Михаил Алексеевич. Человек, который встаёт и уходит, услышав отказ, вместо того чтобы торговаться, снижать запрос, искать подходы… С таким человеком можно воевать на одной стороне. Теперь к делу. Кофе?

— Теперь можно.

Кофе принесли, и следующие полчаса мы работали.

Я выложил на его пустой стол всё, что у меня было собрано, рычаг за рычагом.

Штерн. Комарова.

Мордвинов. Синдикат «Алмазный Клык» наблюдает и не вмешивается. Был на открытии, видел сцену, выводы держит при себе.

И жалоба.

— Разведданные по сети, — Гольдман поднял на меня глаза. — Пятнадцать филиалов, три недели. Источник надёжен?

— Абсолютно.

— Проверяем перекрёстно и больше не спрашиваю, — кивнул он. — Хороший у вас источник, Михаил Алексеевич. Такие на дороге не валяются.

— Мой на дороге и не лежит, — сказал я чистую правду.

Гольдман слушал, и по мере доклада пальцы его выстраивали на столе невидимую схему, он двигал невидимые фигуры, прикидывая связки. На Штерн он кивнул с удовольствием, на Комаровой сказал «любопытно» и добавил, «инспектор в нужном месте это редчайший ресурс», на Мордвинове не сказал ничего, только глаза его коротко ушли вглубь, в собственные картотеки.

— Номер жалобы пришлёте моему юристу, — подытожил он. — Сегодня же. Отличные рычаги, Михаил Алексеевич. Все пойдут в дело. Я размажу их всерьёз, — слово «размажу» в его исполнении прозвучало без всякой аффектации, как пункт сметы. — Но у меня одно условие, Михаил. Вы не вмешиваетесь. Война сетей, не работа фамтеха. Вы спокойно лечите зверей, я занимаюсь бизнесом. Каждый на своём столе оперирует своё.

Я посмотрел на него. Условие было не капризом, условие было техникой безопасности, и мы оба это понимали.

— Договорились, — сказал я.

Рукопожатие у Гольдмана оказалось коротким.

Обратно меня вели той же дорогой, через крытый вольер. Бастион ждал у решётки, всей тушей, не таясь, и провожал меня взглядом от входа до самых дальних ворот, поворачивая голову за мной.

Молодой смотритель с тачкой стоял навытяжку где-то на периферии и, подозреваю, пересматривал свои представления о табели рангов этого питомника.

У ворот я обернулся. Грифон смотрел вслед. Я поднял ладонь, и он коротко, с достоинством, щёлкнул клювом.

В такси, по дороге обратно, я крутил в голове условие Гольдмана. Не вмешиваться. На слух оно весило грамм, на практике я знал ему настоящую цену, характер мой был к такому условию приспособлен примерно как скальпель к завинчиванию шурупов. Ладно. Постараемся. В конце концов, у меня клиника, пациенты и три недели, которые надо просто прожить, работая.

Забегая вперёд, скажу честно, продержался я до обеда.

В клинику я вернулся к десяти, и штаб собрался сам, без объявления.

День выдался редкий, в графике зияло чистое утро, Любовь Степановна отдыхала у внуков, у Смолиной по графику стоял выходной, и приёмная была в полном нашем распоряжении. Денисов, Ксюша и Саня выстроились у стойки с одинаковым выражением, докладывай, шеф, мы тут с восьми умираем.

Я всё рассказал. Отказ, пауза, вторая половина фразы. Долг остаётся при нас. Гольдман входит в войну сам, за свой счёт, по личным мотивам, и мотивы эти прозвучали в кабинете дословно, эти двое должны сидеть в тюрьме.

— Подождите, — Ксюша нахмурилась, дослушав. — Он вам сначала отказал… чтобы посмотреть на лицо? Он вас проверял⁈

— Люди его величины проверяют всех и всегда, — сказал я. — Это не подлость, просто гигиена. Я в его мире тоже не с улицы, я в его мире человек, который однажды блефовал на аукционе, он помнит.

Первой реакцией был общий выдох, физический, на три голоса.

А через несколько секунд подтянулись сомнения.

— А если он не выполнит? — Ксюша сцепила пальцы. — Ну вот пообещал, а потом… у него же своих дел миллион. Забудет про нас, и всё.

— А если он с ними в одной упряжке? — Саня рубанул воздух. — Они же все там, наверху, одним миром мазаны! Сегодня договорились, завтра слились, а мы тут сиди верь!

С жёрдочки веско, с оттяжкой, хлопнули крылья.

— Буржуям верить нельзя! — Феликс выдал это в пространство, поверх голов, тоном лектора общества «Знание». — Классовое чутьё не обманешь! Сегодня он вам улыбается, а завтра продаст ради монополии!

Денисов выслушал всех и вступил последним, с цифрами наперевес.

— Позволю себе вступиться за буржуя, — сказал он. — Я в их мире проработал восемь лет. Там не держат слово из благородства, тут товарищ Феликс прав. Там держат слово, потому что слово, это актив. Гольдман строил репутацию человека, у которого договорённость дороже контракта. Обнулить её ради двух мажоров с капсулами? Это как продать печень, чтобы купить перчатки.

— А мы ему теперь что должны? — тихо спросила Ксюша. — Ну вот он вступится… а потом придёт и скажет, с вас причитается?

— Ничего не должны, — сказал я. — Он отказался списывать долг. Услуга осталась при нас, нетронутой. Он воюет за своё, по своим мотивам. В этом вся красота конструкции, и, подозреваю, он выстроил её сознательно.

Я дал им выговориться. Потом поднял руку, и стало тихо.

— Раскладываю честно, — сказал я. — Без утешений. У нас нет выбора. Сами мы не можем ничего, я вчера перебрал весь арсенал до последнего патрона. Хотите силовой вариант? Он один. Пойти и поджечь их «Эволюционариум», сегодня ночью, керосином по периметру.

Ксюша ахнула. Саня, наоборот, подобрался, и мне очень не понравилось, как он это сделал.

— Но это жилой дом, — продолжил я. — Над их золотым залом четыре этажа квартир. Наверху люди, старики, дети, чьи-то звери. И даже если забыть про людей, а про них забывать нельзя, это только один филиал из пятнадцати. В остальных четырнадцати конвейер продолжится, и никакой керосин туда не дотянется. Наш единственный рычаг на всю их сеть, на все пятнадцать точек разом, это Гольдман. Другого нет и не будет. Значит, работаем и ждём.

— Ждать, — повторил Саня с тоской.

— Ждать, — подтвердил я. — И работать. Кирилл, лицензионный пакет. Садись за стойку, вся папка твоя, пройди каждый лист, чтобы к сдаче крыла у нас не торчало ни одной запятой. Ксюша, запись. Саня, ты со мной на приёме. У нас, между прочим, клиника, а в клинику ходят пациенты.

— Резолюция, — подал голос Феликс, дождавшись конца прений. — Временный союз с олигархией ратифицировать. Контроль за олигархией возложить на меня. Возражений нет. Принято единогласно.

Кто и когда успел проголосовать, осталось загадкой, но с процедурой у коменданта всегда было строго.

Команда разошлась по местам нехотя. Денисов утвердился за стойкой с папкой толщиной в кирпич, разложил закладки и ушёл в бумаги с головой, у него это выходило хорошо. Из стационара доносилось ровное дыхание, Пуховик уже спал вполуха, одно ухо лежало, второе стояло, караул у фальшстены никто не отменял, и караул это знал даже во сне.

«…ждём… я умею ждать… этому учат снега…»

Хоть кто-то в этом доме умел.

Пациенты пошли с одиннадцати, и главный из них прибыл по воздуху.

В приёмную вошёл немолодой мужчина в панаме, и над его плечом, на туго натянутой бельевой верёвочке, плыла черепаха. Обыкновенная с виду сухопутная черепаха размером с суповую миску.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, и в голосе его лежали все три дня прогулок по городу с летающей черепахой. — Мы к вам. Вот. Не опускается.

— Давно?

— С понедельника. Раньше как было, поест и полетает часок под потолком, у них, у левитаторов, это после еды положено, пищеварение у них так… а теперь всё. Вторые сутки под потолком. Спит там, ест там, я ей салат на швабре подаю. Соседи видели, как я её на верёвочке выгуливал, теперь здороваться перестали.

В смотровой я отпустил верёвочку, и пациентка немедленно всплыла под самый потолок, где и зависла над шкафом с выражением полного довольства жизнью.

«…высоко живу… паркет далеко… я всегда мечтала…»

— Она хоть слушается? Голос знает?

— Знает, — вздохнул хозяин. — Игнорирует. Вчера участковый остановил, спрашивает, что за дрон у вас без огней. Я говорю, черепаха. Он говорит, дыхните.

Осмотр пришлось проводить в два этапа. На первом этапе Ксюша, вооружившись сачком для эфирных мальков на длинной ручке, исполнила вокруг шкафа номер, достойный циркового училища. Она заходила слева, черепаха дрейфовала вправо.

На третьей минуте Ксюша применила военную хитрость, замерла и сделала скучающее лицо, и черепаха, потеряв интерес к манёврам, подставилась под сачок, но в последний момент дала по эфиру малый ход и величественно ушла за плафон. Уходила она от сачка с грацией дирижабля, неторопливо и непобедимо. На втором этапе я просто поставил на стол миску с салатом, и авиация пошла на снижение сама.

Диагноз собрался за пять минут. Подъёмная железа работала без перерыва, на износ, вместо положенного часа после еды, и причина стояла в анамнезе открытым текстом.

— Чем кормите?

— Ну как… салатом. Эфирным. Она его любит очень, прямо смотрит так, что нельзя не дать. Я и даю. Ну, раз пять в день. Или шесть.

— Вот вам и полёты. Эфирный салат для левитатора это высокооктановое топливо, а вы заправляете зверя шесть раз в день. Железа не успевает выключаться. Она у вас не больна, она у вас перекормлена до состояния аэростата.

Лечение я расписал на бумажке, крупно. Строгая диета две недели, эфирный салат убрать полностью, обычная зелень по норме, норму указал в граммах. И якорная подстилка, утяжелённый коврик, продаётся в любой зооаптеке, первые дни поможет ей вспомнить, что пол существует и что он, в сущности, неплох.

— А она не… — хозяин замялся, — не обидится? Она у меня характерная.

— Обидится, — честно сказал я. — Дня три будет смотреть на вас, как на предателя авиации. Потом вспомнит, что по земле удобнее ходить к миске, и простит.

— А летать она совсем перестанет? — забеспокоился хозяин уже с бумажкой в руках. — Соседские дети расстроятся, они её в окно смотреть ходят.

— Час после еды, по регламенту вида, — успокоил я. — Детям хватит. Просто теперь это будет полёт, а образ жизни останется на земле.

Пациентку увели вниз по верёвочке, и в дверях она напоследок величаво обернулась, бросив на смотровую прощальный взгляд с высоты своего положения.

Худо-бедно шёл приём, а вот с Саней творилось неладное, причём по нарастающей.

Парень не находил себе места в самом медицинском смысле. Он ронял инструменты, дважды уронил лоток, начинал протирать стол и бросал на середине, ходил из угла в угол смотровой между пациентами и на каждом развороте притормаживал у окна, за которым сияла чужая вывеска. Внутри него крутился мотор без нагрузки, на холостых, и обороты росли.

— Ну хоть что-то же можно сделать! — прорвало его после черепахи. — Ну не сидеть же просто! Давайте я хоть листовки, хоть объявления по подъездам, хоть…

— Ждать — это тоже работа, — сказал я. — Самая тяжёлая из всех, я тебе вчера уже говорил. Ей учатся дольше, чем швам.

— Ну давайте я тогда хоть с тыла гляну! Постою, посмотрю, какие машины, чего разгружают, вдруг чего полезное…

— Нет, — сказал я. — К их дому не подходить. Ни с фасада, ни со двора. Ты в чёрном списке, тебя сразу срисуют, и подарят они нам за это такой протокол, что твоя жалоба покажется валентинкой. Услышал?

— Услышал… — Саня ссутулился и пошёл протирать давно протёртый стол.

— Да понял я, понял…

Понял он плохо. Это я видел, и я это отметил, но между «отметил» и «сделал выводы» у меня в тот час встали два хвоста, кролик на перевязку и попугай с вросшим кольцом. Хвосты я отработал по очереди. Кролик перевязку перенёс стоически, попугай высказал о нашей клинике всё, что думал, словарём портового грузчика, и хозяйка его извинялась за каждое третье слово.

За стойкой тем временем сложилась картина, на которую я между пациентами поглядывал с удовольствием. Денисов и Ксюша работали бок о бок, не мешая друг другу, он листал свою папку, она вела запись, и раз в четверть часа они обменивались канцелярией, он у неё ластик, она у него линейку. Стойка, похоже, потихоньку училась быть общей.

А потом Ксюша выписывала чек за черепаху, я вышел в приёмную за следующей картой, и в клинике обнаружилась недостача.

— А Саня где?

Ксюша подняла голову от кассы, оглядела приёмную, заглянула зачем-то за стойку, будто Саня мог поместиться в ящике с бланками.

— Только что тут был… — она растерянно моргнула. — Вот неугомонный!

Я стоял посреди собственной приёмной и слушал себя. Внутри, в том месте, где у старых врачей живёт орган предчувствий, натренировавшийся за много лет на ночных звонках, было нехорошо. Мотор на холостых оборотах. «Хоть что-то сделать». Чёрный ход, со двора, что им всё возят. И единственный силовой вариант, который я сам, своим языком, разложил ему утром по полочкам, вместе со словом «керосин».

— К Флаберовичам пошёл, к гадалке не ходи, — сказал я, закатывая рукава. — Кирилл! Бумаги в сторону, ты на приёме и на стойке. Ксюша, запись держи. Я быстро.

Денисов вынырнул из папки, оценил мою физиономию и не задал ни одного вопроса, чем в очередной раз подтвердил свою высокую квалификацию.

Через улицу я шёл быстрым шагом, тридцать метров, которые ещё позавчера были линией фронта, сегодня оказались просто короткими.

Дверь «Эволюционариума» открылась передо мной сама, автоматика, вежливая до последнего. Холл встретил прохладой и золотом. Очередь имелась, человек восемь, при зверях и при деньгах, на банкетках цвета топлёного молока. Дама с кремовой левреткой листала глянцевый каталог, левретка сидела в золотых бахилках, все четыре в тон сумке.

Мужчина при молодом ирбисе изучал договор на трёх листах. Персонал имелся тоже, и по тому, как разом повернулись халатики, а старший за конторкой потянулся к телефону, стало ясно, соседа-фамтеха здесь знают в лицо, и лицо это висит у них где-то в служебке с пометкой.

Сани в холле не было. Ни в холле, ни на банкетках, ни у витрин, ни у кадок с пальмами в зоне ожидания, я прочесал помещение взглядом дважды, профессионально, по секторам.

Зато навстречу мне из недр заведения уже выкатывался Якубс.

Он шёл через холл походкой хозяина подиума, на публику, и жеманность его сегодня работала на полную мощность, с перехлёстом, для очереди.

— О, — пропел он, останавливаясь в трёх метрах. — Ник, посмотрите… ах, простите, Ника нет, придётся мне одному. Чего тебе, лепила? Зашёл посмотреть, как работают профессионалы?

Очередь захихикала, дежурно, как хихикают там, где обслуживание включено в чек.

Отвечать ему я не стал. Ни слова, ни взгляда, Якубс для моего визита был мебелью, и по тому, как у него дрогнула бровь, он это понял раньше очереди.

Я повернулся к банкеткам. К людям с переносками, к даме с левреткой, к мужчине с договором и ирбисом. И сказал громко, спокойно и чётко, с дикцией, поставленной годами консилиумов, так, чтобы услышал каждый, включая халатиков и камеры:

— Через полтора месяца у ваших петов начнут распадаться Ядра. Поверьте, я фамтех.

И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

Тишина за спиной стояла некоторое время. А потом её прорвало визгом:

— Да он!.. Вы слышали⁈ Это клевета! Слышите, вы все, это харассмент нашего бизнеса! Секьюрити! Зафиксируйте! Мы засудим! Ноунейм из будки! Не слушайте его, он токсик, у него абьюз и зависть!

Дверь мягко закрылась, дожав визг до тонкой щели, и уличный август смыл с меня их кондиционированный воздух.

Что я сейчас сделал, я понимал прекрасно, лучше любого их юриста. Публичное порочащее заявление конкурента, при свидетелях, под камеры, подарок в суд на блюдечке с золотой каёмочкой, они таким подарком воспользуются обязательно. И условие Гольдмана я помнил дословно, не вмешиваться в войну сетей.

Только я и не вмешивался в войну сетей. Я поставил диагноз вслух. Диагнозы, это моя работа, тут у нас с Давидом Марковичем разделение труда соблюдено буква в букву, и пусть их юристы поспорят с моим анамнезом.

Гольдман, разумеется, узнает об этом эпизоде к вечеру, у людей его калибра новости ходят быстрее курьеров. Что ж. Значит, к вечеру он узнает обо мне ещё одну вещь, которую лучше знать заранее, молчать при пациентах я не подряжался никому и никогда.

С улицы, через витринное стекло, холл просматривался как аквариум. Очередь не встала и не ушла, публика этого сорта не умеет уходить из мест, куда запись на три недели вперёд, это роняет самооценку.

Но брожение началось, я видел его невооружённым глазом. Дама с левреткой наклонилась с вопросом к соседке, соседка пожимала плечами и спрашивала дальше.

Мужчина с ирбисом развернулся к халатику, который же улыбался той самой улыбкой, с которой персонал говорит «сейчас уточню у старшего». Головы поворачивались, вопросы ползли по банкеткам, как трещина по стеклу.

Старший за конторкой уже прижимал трубку плечом и говорил быстро, глядя в мою сторону сквозь витрину, докладывал наверх, надо полагать. Пусть доложит. Пусть дословно.

Зерно легло в грунт. Полить его у этой публики найдётся кому и без меня.

А Саню я так и не нашёл, и нехорошо внутри становилось всё увереннее.

Соседняя дверь вела в кафе «У Марины», и я нырнул туда.

В кафе стоял послеобеденный отлив, две занятые столешницы, радио вполголоса. Олеся была за стойкой, увидела меня, и приветственная улыбка её съехала на первой же секунде, читала она меня без приборов.

— Саня не заходил?

— Нет. С утра не было. А что слу…

— Ищу. Слушай, можно я у вас стены посмотрю? Смежные, с той стороны. И подсобку.

— Иди, конечно, — Олеся приподняла доску прохода за стойку, пропуская. — Только там Марина котлеты крутит, скажи, что от меня, а то она с половником быстрая. Может мне с тобой пойти?

— Стой на месте. Ты тыл, тыл не бегает.

— Тыл хотя бы кофе сделает, — сказала Олеся мне в спину, и голос у неё был спокойный ровно настолько, насколько положено тылу при встревоженном командовании.

Марина при моём появлении действительно взвесила в руке половник, но опознала и вернулась к фаршу, проворчав в котлеты, что ходют тут целый день, как через проходную, то ящерицы, то доктора, житья от вас, соседей, никакого.

Смежную стену я прошёл ладонью, по старой привычке слушать руками, ладонь в моей профессии всегда была вторым стетоскопом. Стена была как стена, капитальная, старая, тёплая от кухни, за ней глухо, ни звука, ни лаза. Я прошёл подсобку насквозь, мешки, стеллажи, ящик лука, и упёрся в железную дверь, крашенную в три слоя, с засовом.

— Куда она?

— На хоздвор, — отозвалась Марина, не оборачиваясь. — Общий, на весь дом. Мусорка там, все чёрные ходы туда выходят, наш и этих, новых. Открыто, мы днём не запираем для поставок.

Собрался, Покровский. Дверь открылась легко.

Я толкнул дверь и вышел из котлетного тепла в глухой колодец заднего двора, серые стены на четыре этажа вверх, квадрат выцветшего неба, контейнеры, чей-то велосипед на цепи, ржавая пожарная лестница и чёрный ход соседей с новенькой стальной дверью, единственной новой вещью в этом колодце.

Во дворе было тихо.

Я увидел. Чёрт, зрелище было еще то…

Я стоял и смотрел, глаза мои, видевшие за две жизни всякое, лезли на лоб, потому что такого они не видели ещё никогда.

— Саня, а ну-ка быстро отошёл оттуда!