Глава 3

На одиннадцатой минуте согревания передняя правая лапка дрогнула, еле заметно, на пределе того, что ловит глаз через оптику. Я не позволил себе выдохнуть и продолжал смотреть. Одиночное подёргивание бывает и у мёртвых, рефлекторная разрядка, я видел такое достаточно, чтобы не праздновать раньше времени.

— Есть всплеск, — сказал Денисов от экрана, голос его впервые за ночь дал трещину. — Маленький, но настоящий. Ещё один. Пошла динамика.

Лапка дрогнула снова. Потом шевельнулась вторая, третья пара, движения из хаотических стали согласованными, и пчела медленно подобрала под себя все шесть лап. Постояла. Развела надкрылья, выпростала крылья, сложила обратно.

И встала.

Посреди подиума, в круге бестеневого света, стояло крошечное живое существо, вся операционная смотрела на него, не дыша.

— Кривая ползёт вверх, — Денисов вёл вслух, не отрываясь. — Минус двадцать от старта. Минус десять. Выравнивается… Стоп. Смотрите.

Мы сгрудились у монитора. Линия Ядра, которую я запомнил по вчерашней диагностике, придавленная, с провалами шла у самой оси. Сейчас по экрану бежала другая линия. Выше и ровнее стартовой. Без единого провала.

— Ядро окрепло. Железка глушила его минимум на треть, — Денисов откинулся на стуле и потёр глаза. — Мы думали, что вынимаем имплант из пчелы. А мы, получается, выпустили Ядро из-под пресса.

За дверью, в коридоре, давно и терпеливо ждал ещё один специалист, чьи показания мне были нужны не меньше анализатора. Я кивнул Сане, тот приоткрыл дверь пошире, и в проёме встал Пуховик.

Барс не пошел к операционной, дисциплину он понимал лучше некоторых людей. Он сел на пороге, поднял морду и прислушался. Сутки этот зверь жаловался мне, что пчела сверлит ему спину пустотой, что на её месте в эмпатическом мире дырка. Сейчас его усы двинулись, зрачки расширились, и в мою сторону пришла волна, окрашенная удивлением.

«…слышу… вожак, я её слышу… маленькая совсем… тепло ей… сладким пахнет, хочет сладкое… страха нет. Пусто было, а теперь есть».

Я перевёл дух. Вот теперь было можно.

— Что она? — спросил я вслух, для команды. — Что внутри?

«…простое всё… тепло, сладко, спокойно… как у всех пчёл, только… — Пуховик озадаченно повёл ухом, подбирая, — …только большая она внутри. Больше пчелы. Думает крупно. Так не бывает у пчёл. Аномально умная.».

Общий выдох по операционной прошёл волной, и первой на этой волне двинулась Любовь Степановна. Блюдце с каплей сиропа переехало со столика на подиум, к самым пчелиным ногам, с ловкостью официанта, вносящего горячее.

— Кушай, — шёпотом распорядилась Любовь Степановна. — Заслужила.

Пчела повела усиками. Сделала шаг, другой, добралась до сиропной капли, развернула хоботок и стала пить, как пьют существа, у которых с этой минуты снова есть желания.

Ещё вчера этот сироп остался бы нетронутым, ей было нечем хотеть.

Смолина дописала протокол пробуждения, проставила время и закрыла планшет.

— Пациент стабилен, — сказал я и почувствовал, как из меня разом выходит вся эта ночь. — Пост-мониторинг по графику, первые два часа мои. Остальным спать. Завтра разбор полётов.

— Теперь моя очередь оперировать… эту железку, — Петрович забрал с дальнего столика лоток под стерильной чашкой и бережно его держал, как переносят чужой юбилейный торт. — Утром вскрою. Посмотрим, из чего сделан почерк.

* * *

Утро пятницы клиника встретила в штатном режиме, но оно трещало по швам от наплыва.

Послефестивальная волна дошла до записи. Журнал Денисова был забит на неделю вперёд, в приёмной с открытия стояла очередь, и Ксюша разруливала этот поток. Половина новых клиентов начинала разговор со слов «мы у вас на празднике были», вторая половина, со слов «нам соседи рассказали».

Работали все. Утро мне открыл волнистый попугай, наевшийся на нашем же фестивале серпантина, хозяйка, дама трагического склада, готовилась к худшему. Серпантин вышел естественным путём ещё в очереди, попугай был бодр и требовал семечек, приём свёлся к лекции о праздничном рационе.

Дальше пошло по накатанной. Я оперировал по графику, Смолина вела приём, Денисов между пациентами нырял в свои реестры, клиника гудела тем рабочим гулом, ради которого всё и затевалось.

В обеденный перерыв я утвердил статус нового постояльца.

— Пчела остаётся на реабилитации, — объявил я. — Полноправный пациент, завести карту, наблюдение по графику. И уберите уже эту банку. Пациент не арестант.

Банку убрали. Саня съездил и привёз нормальный садок-инсектарий, просторный, с вентиляцией, поилкой, пчелу торжественно переселили в него всем коллективом. Новосёлка облетела свои владения по периметру, изучила поилку, кормушку.

А потом подлетела к стеклянной стенке и села на неё изнутри. Стороной к людям, головой к залу.

Привычка. Трое суток в банке, где единственным занятием было наблюдать за нами через стекло, оставили след. Ксюша заметила это первой и расстроилась чуть не до слёз, но я её успокоил, привычки заживают. Дайте срок.

Продовольственный вопрос Любовь Степановна взяла на себя ещё до обеда.

— Сахарный сироп, это ж баловство, а не питание, — втолковывала она Ксюше с серьёзностью. — Дитю пыльца нужна, белок. Я у Панкратыча спрошу, у него ж пасека, у него всё есть. Перга называется. Шо ты смеёшься? Я вчера полночи читала про пчёл.

Возразить на пергу было нечем, и я молча внёс Любовь Степановну в карту пациента, в графу «ответственный за кормление».

Вечером, перед закрытием, я зашёл в стационар с обходом. Все было тихо. Кролик с растянутой лапой отбыл домой ещё утром, пчелиный садок переехал на стеллаж к окну, и в дальнем боксе, на пледе, сидела Нюша. Копытца её заживали образцово, бинты сегодня сменили на лёгкие, ходила она уже без страдальческого припадания на все четыре ноги сразу.

Соседство у них, к слову, сложилось само. Днём, во время прогулки по стационару, Нюша обнаружила садок, долго изучала его с безопасной дистанции, потом подошла и что-то тихо сказала в стекло. Пчела слетела со своего места и села изнутри напротив её пятачка. О чём они там общались и общались ли вообще, осталось между ними, но с тех пор прогулочный маршрут Нюши стал проходить мимо садка с остановкой.

Я проверил садок, сделал записи, и тут за спиной у меня завозились.

Нюша стояла у дверцы бокса, вплотную, пятачком к сетке. Она дождалась, пока в стационаре никого не останется, кроме меня, я понял это по тому, как она косилась на дверь. Она заговорила сама, первый раз за всё время, без вопроса с моей стороны.

— А можно… — она запнулась, набрала воздуха и договорила совсем тихо: — Можно я останусь здесь насовсем?

Я присел на корточки, чтобы глаза оказались вровень.

— Ты дома.

Нюша посмотрела на меня. Потом шумно, со всхлипом, выдохнула, ушла вглубь бокса, зарылась в плед по самые уши и затихла. Плед мелко вздрагивал.

Я погасил верхний свет и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Есть разговоры, после которых пациенту нужно побыть одному.

В субботу с утра меня выдернули в лабораторию, по делу.

Денисов встретил меня у двери, с тем сдержанным блеском в глазах, который у него означал найденный след в бумагах. Петрович сидел за столом, над ювелирной лупой, на предметном стекле перед ним лежал наш имплант. Точнее, то, что от него осталось после вскрытия, серый корпус, снятая крышечка и внутренности размером с крупинки соли, разложенные пинцетом в аккуратный ряд.

— Смотри, — Петрович подвинулся, уступая мне лупу. — Только не дыши на стекло, сдует.

Я наклонился. Под линзой крупинки соли превратились в детали. Микросхема, плата размером с чешуйку, обвязка из элементов, различимых только по геометрии. И отдельно, вынесенный на край стекла, крошечный элемент с гребёнкой контактов.

— Вот этот, крайний, — сказал Петрович. — Он у них главный. Я прозвонил, что смог, эта часть работала напрямую с Ядром. Снимала с него сигнал, а может, и подавала на него, тут мне уже приборов не хватает. Остальное, питание и память. А теперь переверни картинку. На гребёнке, с торца.

Я поменял угол. С торца контактной гребёнки, микроскопическими штампованными знаками, шла строка. Полустёртые, но читаемые буквы и цифры.

— Маркировка, — сказал я.

— Заводская маркировка, — подтвердил Петрович. — Серия и партия, производитель шифруется в первых знаках. И вот что я тебе скажу про эту деталь, док. Она узкоспециализированная, медицинского класса. В рознице её нет. На радиорынке и у перекупов тоже, я по этой номенклатуре сорок лет хожу. Такое возят только официальными поставками, юридическим лицам, под договор.

— Значит, сборка…

— Сборка профессиональная, серийная. Одиночка с паяльником такое не соберёт, будь он хоть трижды гений. Тут работало отлично оснащённое место, с оборудованием и с бухгалтерией. А у всего, что с бухгалтерией, — Петрович постучал пальцем по столу, — есть бумажный след.

— И этот след, — вступил Денисов, дождавшегося своей реплики, — лежит в открытых источниках.

Он выложил на стол планшет.

— Смотрите. Компонент поставляется юрлицам, официально. Поставки такого класса проходят через каталоги поставщиков и попадают в реестры закупок, а реестры в этой стране публичные, я с ними пять лет работал. Собираем список организаций города, которые легально закупали эту номенклатуру за последние годы. Всё. Ни одного запроса и ни одного звонка от имени клиники. Открытые данные, законный интерес, следов нет, потому что чтение реестра следов не оставляет.

Красота хода была именно в этом. Мы не искали подпольную лабораторию. Мы читали общедоступные бумаги, и подпольная лаборатория сама лежала где-то в этих бумагах, потому что деталь медицинского класса нельзя купить в переходе.

— Утверждаю, — сказал я. — Сколько времени?

— Дня два-три на черновой список, — Денисов уже что-то отмечал. — Сразу предупреждаю, позиций там будут десятки. Город большой, номенклатура ходовая для медицины. Потом отсев, и вот отсев, работа не на один день.

— Второй вопрос, пока оба здесь, — я кивнул на предметное стекло. — Почему она молчала? Саня проверял эфир дважды, имплант ничего не передавал. Ни при поимке, ни в клинике.

— А вот это пока загадка, — Петрович поскрёб седой ёжик. — Вариантов у меня три штуки, и все догадки. Передача по расписанию, редкими пакетами, мы между сеансами попали. Активация внешним сигналом, ждала команду. Или накопитель, писала всё в память, а сливала при возвращении домой. Я по элементам погоняю, может, пойму. Но если верен третий вариант, док, то нам крупно повезло, что она не вернулась домой.

Мы помолчали. Везение выходило из тех, о которых лучше не думать задним числом.

— Работай. Петрович, с вас железка до последней крупинки.

— За кого ты меня держишь, — проворчал Петрович, возвращаясь к лупе. — Я с ней ещё толком и не начинал.

В стационаре я собрал короткую сводку разведсети, первую с начала операции «слушаем район».

Докладывали по очереди, сводка выходила на редкость однообразной.

— Ночные наблюдения за истекший период, — Феликс говорил по бумажке, которой у него не было. — Происшествий не зафиксировано. Посторонних лиц на подступах не выявлено. Подозрительной активности нет. Рапорт окончен, прошу расписаться в получении.

Денисов, уже не споря с форматом, черкнул в блокноте «рапорт принят» и показал коменданту. Феликс сверил формулировку и остался доволен.

— Район спокоен, — Паскаль докладывал со шкафа. — Про свинью почти не говорят. Зато анекдот про розыгрыш с диктофоном ушёл в народ и живёт своей жизнью, сегодня у пекарни его рассказывали в третьей редакции, там уже говорящий козёл вместо свиньи, и дело происходит в цирке. Легенда прикрыта лучше некуда, шеф. Кстати, прослушка района в счёт субботнего эклера идёт или отдельной строкой?

— В счёт, — сказал я. — Сегодня как раз суббота.

— Тогда напоминаю про существование сегодня, — сказал Паскаль и на всякий случай материализовался целиком, чтобы его было видно у кассы.

Эклер был выдан под роспись Денисова в ведомости, которую тот завёл, кажется, уже всерьёз.

— По моей линии тихо, — Любовь Степановна загибала пальцы. — Бабушки молчат, дворники тоже, у магазина тихо. Никто чужой ни про какую свинку не спрашивал, объявлений нет. Я б узнала до вечера, у нас с этим быстро.

— По аномалиям чисто, — Смолина сверилась со своим планшетом. — За неделю две записи, обе наши пробуждение пчелы и рост амплитуды её Ядра. Со стороны, от пациентов, ничего нового не поступало.

— Реестры выкачаны, — Денисов был краток. — Черновой список почти собран, позиций, как и обещал, десятки. Отсевом займусь на выходных, дома всё равно делать нечего.

Я оглядел свою разведсеть, от совы до регистратора, и подвёл итог:

— По нулям. И это отличный результат. Никто не принёс след Нюши к нашему крыльцу, никто ее не ищет, легенда работает. Продолжаем в том же духе, без суеты и инициативы. Всем спасибо.

Ксюша, остановилась напротив и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. А какой сегодня день?

— Суббота, — сказал я, и в то же время все вспомнил.

— Суббота, — подтвердила Ксюша и выразительно перевела взгляд на мой халат. — Шесть часов. Столик, набережная. Ничего не хочу знать, просто напоминаю.

Дальше коллектив разыграл спектакль «мы совершенно не в курсе». Смолина сосредоточенно углубилась в планшет. Денисов протирал очки. Любовь Степановна смотрела в окно, поджав губы, но уголки этих губ её выдавали с потрохами. Саня насвистывал так громко и так старательно мимо нот, что конспирация умерла, не приходя в сознание.

— Все всё знают, — констатировал я.

— Да, — согласилась Ксюша. — Идите уже. Стационар примем, Феликс на посту, Пуховик на месте. Клиника переживёт один ваш вечер, честное слово.

Халат я снял. И впервые за очень долгое время вышел из клиники вовремя, под пятью парами глаз, провожавших меня с умилением.

За спиной, уже в закрывающуюся дверь, Саня успел крикнуть «цветы на углу свежие!», Любовь Степановна успела крикнуть «шоб к даме без цветов не смел!», и с этим напутствием я вышел в субботний вечер.

Олеся ждала меня у дома, платье на ней было то самое, красивое, которое выгуливалось по особым случаям и которое я видел третий раз.

— Надо же, — сказала она вместо приветствия, оглядев меня. — Вовремя, без халата и даже причёсан. Кто вы и куда дели моего врача?

— Врач взял отгул. Идём.

Шли мы привычным маршрутом, вдоль воды, тем самым, которым было выхожено километров триста. Вечер выдался из лучших августовских, тепло без духоты, набережная жила своей неспешной субботней жизнью.

Мы дошли до ресторана с верандой на воде. Белые скатерти и огни на сваях, из-за перил тихий джаз. Мы проходили мимо него раз пятьдесят, и каждый раз я говорил одно и то же, надо будет зайти.

Сегодня я молча свернул ко входу.

Олеся сделала по инерции два шага прямо, поняла, обернулась. Оценила мой манёвр, поднятую бровь удержала, а вот уголки губ, нет.

— Смотри-ка, — сказала она. — «Надо будет зайти» наступило. Я думала, оно как «потом», из области теоретической физики.

— Вексель предъявлен, он оплачивается. Проценты включены.

— Проценты — это десерт, — уточнила Олеся и взяла меня под руку.

Нас посадили на веранде, у самых перил, над тёмной водой, в которой плавали огни. Заказ Олеся изучала обстоятельно, как чужую бухгалтерию, вслух прикидывая, что из этого она приготовила бы лучше, и остановилась в итоге на том, чего никогда не готовила.

Разговор пошёл сам, как идёт он у людей, которым не нужно искать темы. Сначала про неделю, которая вместила в себя фестиваль и говорящую свинью, потом про Гундосова, растаявшего на параде. Дошло и до операции, рассказал я её без тяжести и мрака, домашним жанром, пациент весом с канцелярскую скрепку, наркоз холодом, Люба с блюдечком сиропа «на потом».

— И как пациент? — спросила Олеся.

— Пьёт сироп и сидит на стекле. Поправляется.

— За скрепку, — Олеся подняла бокал, и мы выпили за пчелу.

А потом Олеся поставила бокал, и по её лицу я понял, что лёгкая часть вечера закончилась.

— У меня тоже новость, — сказала она. — Только моя не про твою клинику. Она про меня.

И замолчала. Я вопросительно смотрел на неё не торопя с ответом.

— Кафе с петами, — сказала Олеся и посмотрела на меня с вызовом и с готовностью защищать.

— Излагай, — попросил я.

— Излагаю. После вашего фестиваля район помешался на зверях. Ко мне на кухню через окно раздачи каждый день долетает, а вы видели парад, а вы видели барса, а куда сходить с ребёнком посмотреть на зверушек. Ответ, некуда. В нашем спальнике нет ни одного места, где можно посидеть с чашкой и погладить живое существо. Ноль. А спрос, вот он, ходит мимо моей раздачи толпами.

Она подалась вперёд, и пошла конкретика. Зал «У Марины» на первом этаже, планировка позволяет отгородить зону, отдельный вход со двора имеется, санитарные требования она уже прикинула. Марине ещё не предлагала.

— Почему?

— Потому что сначала мне нужен ты, — Олеся сказала это без всякой лирики. — Как главврач. Если главврач говорит «это можно сделать безопасно для зверей и людей», тогда я иду к Марине. Если говорит «нельзя», я выбрасываю эту идею. Мне нужны звери, которых можно тискать. Постоянно, весь день, чужими руками, детскими в том числе. Милые, безопасные, чтоб без аллергии у половины зала. Такие вообще существуют?

Я отпил из бокала и включил главврача.

— Существуют. Но сначала требования, и они жёсткие. Первое, стрессоустойчивость к чужим рукам, врождённая, породная. Дрессировка со временем ломается, порода держит всю жизнь. Второе, никакой боевой или опасной магии, вообще никакой, даже милой. Третье, стопроцентное здоровье и идеальные документы. Рядом с моей клиникой не будет ни одного зверя с серой бумажкой, это вопрос выживания нас обоих. И четвёртое, главное, режим труда и отдыха. Жёсткий, по часам, с зоной, куда посетителям хода нет. Зверь в кафе работает, Олеся. А работника, которого тискают двенадцать часов без перерыва, ты через месяц привезёшь ко мне в стационар с нервным истощением, и я тебе этого не прощу.

— Принято по всем пунктам, — Олеся кивала, как на планёрке. — Режим сама распишу, я в графиках живу. Теперь говори, кто?

— Два кандидата. Идеальных, — я отодвинул приборы и выложил на скатерть воображаемую витрину. — Первый, грелень. Зверёк размером с батон, выглядит как меховая буханка с глазами. При поглаживании греется градусов до сорока, и урчит на низкой ноте. Спокоен, любит любые руки. И главный фокус, он эмпат. Сам находит в помещении самого замёрзшего или самого несчастного человека, приходит и укладывается на него. Без команды. Просто профессия у зверя такая.

— Стоп, — сказала Олеся. — То есть он сам выберет посетителя, которому сегодня хуже всех, и ляжет его греть?

— Именно так. В заводческих кругах их за это зовут живыми грелками для души, и очереди на щенков стоят на год вперёд. Врачи их любят отдельно, грелень в доме у одинокого пожилого человека по статистике даёт больше, чем половина курсов терапии.

— Я хочу десять.

— Одного. Максимум двух, — осадил я. — Минус у греленя один, но серьёзный, он перегревается. Без перерывов сгорит, в буквальном смысле, теплообмен не рассчитан на конвейер. График отдыха, святое, час работы, час в прохладной зоне.

— Расписание повешу на стену, крупно. И посчитаю его в бизнес-план отдельной строкой, как штатную единицу с графиком, — Олеся уже что-то писала пальцем по скатерти, невидимыми столбиками. — Зона метров пятнадцать, аренду Марина мне внутренним переводом оформит, посуду и санобработку я знаю до копейки… Ладно, это моё. Второй кто?

— Светлик. Размером с котёнка, шерсть гипоаллергенная, подтверждено ветстандартом, это редкость. Фокус, он светится. Мягким тёплым светом, когда доволен, и чем счастливее, тем ярче. Довольный светлик на столике, это готовый вечерний свет, лампу можно не включать. К хмурым гостям тянется сам, у него это в природе, любит чинить людям настроение. И встроенная защита от эксплуатации, устал или заболел, то тускнеет. Заездить его незаметно не выйдет. Он просто погаснет, и это увидит весь зал.

Олеся смотрела на меня, я видел, как за её глазами уже строится зал. С этим её выражением она когда-то на моих глазах пересобирала меню целого кафе.

— Греленю — плетёную корзину у окна, — начала она, загибая пальцы. — Где самое проходное место, пусть выбирает своих замёрзших. Светликов, к вечерним столикам, парочкам. Романтика без свечей, пожарным придраться не к чему… Миша. Где таких берут?

— По заводчикам. Оба вида редкие, но у меня собралась картотека, и пара адресов под это дело там есть. Подниму связи, помогу с отбором. Медосмотр каждого кандидата, мой, лично, до всякой покупки.

Я сделал небольшую паузу, думая.

— А Марина? — спросил я после короткой паузы. — Половник у неё тяжёлый.

Олеся усмехнулась.

— Половник у Марины — аргумент, но выручка, аргументнее. Я её уболтаю.

Она подняла бокал.

— За «пет-кафе». Рабочее название, не придирайся.

— За проект, — сказал я, и бокалы сошлись над тёмной водой с огнями.

Домой шли пешком, вдоль воды, разговор догорал в приятных мелочах.

Придумывали название. «Тёплый зал» Олеся забраковала как банное, «Грелень и компания» как юридическое, моё «Сорок градусов» было отвергнуто с формулировкой «нас закроют в первый день». Сошлись на том, что название придёт само, когда первый грелень выберет первого замёрзшего.

Решали, кто первым скажет Марине. Выпало Олесе, по совокупности, идея её, кухня тоже. Репетицию разговора она провела тут же, на ходу, в лицах, и Марина в её исполнении выходила такой достоверной, что я на всякий случай держался на полшага дальше от воображаемого половника. Мне отводилась роль тяжёлой артиллерии второго эшелона, на случай, если понадобится авторитет медицины.

— Как твоя свинка? — спросила Олеся, когда ресторанные огни остались за спиной. — Беглянка.

— Сегодня попросилась остаться насовсем. Готовилась, ждала, пока никого не будет рядом, и попросилась.

— А ты?

— Разрешил.

— Разумеется, — Олеся покачала головой, и в темноте я услышал её улыбку раньше, чем увидел. — Миша, у тебя звери прибавляются быстрее, чем свободные клетки. Считаю, сова, хамелеон, барс, сосиска, теперь свинья и пчела.

Дальше шли молча, тем молчанием, которое дороже разговора.

Вечер оседал во мне ровным теплом. Где-то за спиной остались веранда, скатерть и счёт, на который я даже не поморщился, что само по себе тянуло на событие. Присказка «надо будет зайти» отработала своё и подлежала списанию.

У подъезда Олеся остановилась, посмотрела на окна нашего эркера и подвела итог:

— Хороший был вексель. Предъявлю ещё.

— Кассир работает по субботам, — сказал я, и мы пошли домой.

* * *

В воскресенье я зашёл в клинику к полудню, проверить стационар, и клиника встретила меня обитаемой.

Нюша при виде меня, доверчиво подошла к дверце бокса сама и доложила, что каша была, прогулка по стационару тоже, а Пуховик показал ей, где что стоит. Копытца под лёгкими бинтами ступали уже уверенно. Пчела в садке сидела на своём стекле, стороной к залу, но при моём появлении снялась, сделала круг и вернулась, что по меркам её реабилитации тянуло на светскую любезность.

Феликс сдал дежурство по всей форме, с перечислением пустых граф, добавил от себя, что «вверенный контингент дисциплинирован и накормлен сверх нормы», покосился при этих словах в сторону подсобки Любови Степановны и отбыл отсыпаться на антресоль.

А из-под двери лаборатории тянуло светом.

В воскресенье, в законный выходной, после недели, которая вымотала всех. Я уже понял, кого там увижу. Я открыл дверь и обнаружил за ней Денисова и Петровича, обоих, в позах людей, которые провели здесь не первый час. Денисов сидел за разложенными распечатками. Петрович у своего стола гонял под лупой очередную крупинку импланта.

— А позвонить? — спросил я вместо приветствия.

— А чего звонить, вы бы всё равно пришли, — резонно ответил Денисов и развернулся ко мне вместе со стулом. — И хорошо, что пришли. Есть первый отсев.

Он подвинул мне распечатку, испещрённую его пометками.

— Черновой список закупщиков той номенклатуры — сорок семь позиций по городу. Я прогнал его через первые фильтры, по профилю деятельности. Смотрите, основная масса, понятная и легальная. Медицинские НИИ, три штуки, у них это профильный расходник. Учебные кафедры, у них лабораторные практикумы. Производства Синдикатов, крупные, с медицинскими линейками, у них закупки тоннами, там наш компонент теряется в общем вале. Всех их я отсеял, с обоснованием по каждой строке.

— Осталось что-то?

— Осталось то, ради чего я вас не стал ждать до понедельника, — Денисов взял вторую распечатку. — Организации, чья заявленная деятельность таких закупок не подразумевает вообще. Никак. Им эта деталь нужна, как рыбе зонтик, а они её покупали, официально, за подписью. Таких позиций семь, и список получился… странный.

Первые строки я пробежал глазами, и странность их была пока безобидной, типография с полным циклом, прокат сценических костюмов, фонд с длинным благотворительным названием. По каждой Денисов уже успел проставить пометки на полях, версии, почему деталь медицинского класса могла понадобиться людям, печатающим афиши. Версии выходили натянутыми, он этого не скрывал.

Он повёл пальцем сверху вниз, мимо этих строк, к середине листа.

— Вот на эту посмотрите.

Я посмотрел.

Прочитал название. Потом прочитал его ещё раз, медленно, по словам, потому что с первого раза глаза отказались складывать эти слова в то, что они означали.

Этого названия в этом списке быть не могло.