Глава 4

«Ресурс-Био»

Частный научно-исследовательский центр «Ресурс-Био», сорок первая строка из сорока семи, шрифт как у всех, ничем не выделенная среди типографий и фондов.

Я смотрел на эти два слова. От этого названия по хребту прошёл холод сорокалетней выдержки.

«Ресурс-Био» я знал.

Через сорок лет эти два слова будут печатать на бумаге с водяными знаками. Один из самых серьёзных исследовательских подрядчиков Синдикатов, закрытое звено индустрии арен.

Контора, чьё имя ведущему фамтеху «Северной Звезды» попадалось в служебных документах с грифом, о которых контракт запрещал говорить даже дома. Что именно они делали для Арен, никто не знал. Знали, что дорого, закрыто и что результаты их работы выходили на песок Арен уже вживлёнными в чужие тела.

А сейчас, в этой ветке времени, «Ресурс-Био» была незаметная частная контора из городского реестра. О которой никто не знает.

Кроме меня.

— Михаил Алексеевич? — Денисов смотрел на меня.

Вслух я это объяснить не мог. Мне нужен был мотив здесь-и-сейчас, я потянул за первое, что просилось в руку.

— Название смутно знакомое, — сказал я. — Проверь связи. Дочерние структуры, учредительство. Особенно по нашей отрасли.

— Уже, — Денисов перевернул распечатку и постучал пальцем по своей пометке на полях. — Потому и показал вам именно эту строку. Смотрите, «Ресурс-Био» числится учредителем городской эфирной лаборатории. Той самой. Куда мы сдавали кровь крупной эфирной ящерицы.

Вот теперь можно было побледнеть.

— То есть контора, закупающая компоненты имплантов, — медленно проговорил я, — уже держала в руках его кровь.

— Держала. Забраковала тест, если помните, — Денисов снял очки. — Совпадение возможно. Лаборатория обслуживает полгорода, учредителей у таких контор бывает целый куст. Но я обязан был показать.

Петрович сидел неподвижно и молчал. Кажется он складывал в голове собственную арифметику и им не нравится итог.

— «Ресурс-Био», — произнёс он, — Кафедра.

— Какая кафедра?

— Так мы её звали, — Петрович отодвинулся от стола вместе со стулом. — В молодости я обслуживал приборы по договорам, ходил по учреждениям с отвёрткой. Была среди них одна контора, при ней «кафедра», закрытые помещения, пропускной режим строже, чем на оборонном. Я туда сорок лет назад с отвёрткой ходил. Задал там один вопрос. Одного хватило.

— Какой вопрос?

— Про крыс. Настраивал им регистрирующий блок, а за стеклом виварий, в нем крысы… неправильные. У двух на затылках свежие, аккуратные швы. Я мастеру ихнему и скажи, а что это у вас крысы штопаные? Наутро мой пропуск аннулировали. Договор закрыли, неустойку выплатили день в день. Я через это место больше никогда не проходил, — он кивнул на предметное стекло с крупинками импланта. — Я тебе говорил, док, такое я видел один раз в жизни. Вот там и видел. Крысы со швами на затылках, сорок лет назад, за стеклом «кафедры». А «кафедра» была при «Ресурс-Био», это я тебе с полной памятью говорю, у меня договоры по фирмам до сих пор в голове, профессиональное.

В лаборатории стало тихо. Три факта легли на стол рядом, и по отдельности каждый из них был косвенным, а рядом они смотрелись скверно. Контора закупает компоненты медицинского класса, которые ей не положены по профилю. Конторе принадлежит лаборатория, чуть не поднявшая тревогу по крови Вэллора. И сорок лет назад при этой конторе жили крысы со швами на затылках, а сегодня у нас в клинике сидит пчела, со швом там же.

— Почерк один, — сказал я.

— Похоже на то, — Денисов поднял ладонь. — Но говорю как бывший человек реестров, строка в реестре, не приговор. «Ресурс-Био» может быть прокладкой-закупщиком для третьих лиц. Может быть совпадением, в конце концов. Нужны справки.

— Только справки, — согласился я. — И ни шагом ближе. Кирилл, с тебя юридическая обвязка по открытым данным, учредители, связи, отчётность по годам. Пётр Петрович, с вас память, имена людей с кафедры, всех, кого вспомните. Кто из них может сидеть там до сих пор. Всё, что обсуждаем, остаётся в этих стенах.

— Понял, — сказал Денисов.

— Вспомню, — сказал Петрович.

А про себя я в это время доделывал четвёртый вывод, самый тяжёлый, которым делиться было не с кем.

В моей прошлой ветке эта контора доросла до вершины индустрии. То, что сегодня лежит рядами клеток в тёмных комнатах без окон, через сорок лет станет нормой, встроенной в самый прибыльный бизнес этого мира. Я видел итог этой дороги собственными глазами, я подшивал его в истории болезни.

И на всём белом свете об этом знал один человек. Тот, который сидел сейчас в воскресной лаборатории над распечаткой.

Петрович отодвинул лупу, снял с шеи очки на шнурке и посмотрел на меня.

— Так, док. Раз пошли такие дела, — сказал он, — показывай мне ту здоровую рептилию, которую я защитил. Хватит мне с ней вслепую работать.

Он смотрел на меня внимательно, не отводя взгляд. Я отвечал тем же.

Решение я взвешивал недолго, это само по себе говорило о многом.

Этот человек увидел на приборе драконью аномалию, за которую иные бегут докладывать разом в три инстанции. Догадался, что зверя прячут. И вместо доклада забраковал собственный тест. Доверие предъявляют делом.

— Идёмте, — сказал я. — Только сначала одна вводная, по дороге.

Шли мы через стационар, вводную я уложил быстро, звери в этой клинике разговаривают. Не все, но некоторые. Сова и хамелеон, теперь ещё свинка. Человеческой речью, в полном рассудке, и это тайна того же уровня, что и то, что он сейчас увидит.

Петрович выслушал, не сбившись с шага.

— После крыс со швами, — сказал он, — меня говорящей совой не испугать. Дальше.

— Дальше, сюда.

У дальней стены стационара, там, где для любого постороннего глаза стояла обычная кладовка, нёс пост Пуховик. Барс поднялся нам навстречу, посмотрел на Петровича, потом на меня.

Я кивнул. Пуховик шагнул в сторону, освобождая проход, и по короткой тёплой волне я понял, что новый человек только что был внесён в список своих.

«…пахнет железом и хорошим… пропускаю…»

За дверцей в тёплом воздухе, подняв голову нам навстречу, лежал дракон.

Вэллор рос всё то время, что жил за этой стеной. Чешуя в свете дежурной лампы отливала тёмной бронзой, глаза смотрели на нового человека спокойно и очень внимательно, молчание его, как всегда, было полным. Тишина той глубины, которую не путаешь ни с чем.

Петрович остановился на пороге.

Молчал он долго, потом обошёл купол взглядом, от лежанки до вытяжки. Вэллор в ответ обошёл взглядом его, шевельнул ноздрями, вбирая новый запах, и медленно опустил голову обратно на лапы. Приём был окончен, гость зачислен.

— Так, — сказал Петрович ожившим после долгой паузы голосом. — Считаем. Содержание неклассифицированного вида без регистрации. Красота какая. Сорок лет по приборным площадкам хожу, такого хозяйства не видел. Ну, здравствуй, крупная, эфирная ящерица.

Вэллор приоткрыл один глаз, оценил формулировку и закрыл.

— Теперь медицина, — я присел у лежанки. — Смотрите сюда. Брюхо, ближе к задним лапам.

На тёплой бронзе брюха, там, где чешуя мельчала, матово серели пятна. Чуть холоднее остального тела на ощупь, я вёл их месяц. Они не росли, не менялись, его не беспокоили, но именно этим беспокоили меня.

— Кровь, которую вы привезли, она его. Анализ ни разу не делали за всю его жизнь. Сначала было нечем. Потом ваша лаборатория чуть не подняла тревогу. Теперь есть чем, и кому.

— Теперь сделаем, — Петрович, наклонившись разглядывал пятна, руки за спиной, трогать без разрешения он не стал. — Своя лаборатория, свой прибор, никаких слепых жребиев и внешних рук. Полный профиль погоню сегодня же, первый прогон, сутки, ну двое, если капризничать начнёт реактив.

— И правило, — сказал я, поднимаясь. — С этой минуты вы в круге полного допуска. Вэллор, говорящие, всё, что за этой дверцей и в этих стенах. Круг маленький, и каждый в нём отвечает за всех.

— Принял, — просто сказал Петрович. И добавил, уже поворачиваясь к выходу: — Пробирки заберу сразу, чего им стоять. Воскресенье всё равно уже пропало, так хоть с толком.

Пуховик проводил нас взглядом и улёгся на пост, я подумал, что список посвящённых в этой клинике официально ведут двое, я и барс. У барса он точнее.

Петрович ушёл в лабораторию, аккуратно унося штатив с пробирками. Я не переживал

за то, что он расскажет хоть кому-то о моем зверинце. Есть люди, которых видно сразу опытным глазом. Он не сдал кровь Вэллора тогда, не сдаст и сейчас всех остальных.

Денисов собрал распечатки, пожелал доброго вечера и отбыл домой. Я остался в клинике один, если не считать тех, кто в ней жил.

Домой не тянуло. Тянуло просто пройтись по собственной клинике, без обхода и без дела, как по дому, в который только что въехали.

Я пошёл.

Старое крыло встретило меня вечерним светом сквозь жалюзи. Бывшая приёмная, где стоял смотровой стол и всё остальное, стала холлом ожидания, просторно, скамьи вдоль стен, стойка администратора переехала к окну, и над стойкой висела Ксюшина каллиграфическая табличка с часами приёма.

В бывшей подсобке жила смотровая номер один, вотчина быстрых дел, всего, что делается за десять минут.

Да кое-что из мебели нужно было еще прикупить. Но все основное мы набрали тогда с Ксюшей.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в своём боксе, зарывшись в плед так, что наружу торчал один пятачок, она мерно посапывала. Пчела сидела на стекле садка, стороной к залу, но при моём появлении не сдвинулась с места, ночь, дежурство, все свои.

Смежная дверь вела в новое крыло, и здесь всё ещё пахло краской. Смотровая номер два, с большой раковиной и запасом места, ждала сложных случаев и гольдмановских вип-клиентов.

Из-под двери лаборатории на полу лежала полоса света, и из-за двери доносилось бурчание, Петрович обживал воскресенье. Операционная была тёмная, без окон, кафель и приточка, дверь в дверь с помывочной и стерилизационной, и отдельный проём вёл из неё в послеоперационную палату, где три дня назад ещё ничего не было, ну кроме плана на бумаге.

В углу у чёрного хода разместились изолятор со своей вытяжкой и постирочная, где промышленная машина соседствовала с морозильником для реактивов, это соседство Петрович уже успел обозвать варварским, но временно допустимым.

А в светлом углу у окна жила ординаторская.

Комната, которой у нас никогда не было. Большой кожаный диван, добытый Саней по случаю и отмытый Любовью Степановной до состояния «почти из салона».

Кофемашина, подарок коллектива самому себе на открытие. Холодильник с человеческой едой, отдельный, подписанный Ксюшей: «НЕ КОРМ».

И во всю стену — картотечный шкаф, Ксюшино хозяйство, ровные ряды папок с корешками, подписанными её круглым почерком.

Я сварил себе кофе и сел на диван.

Пять минут я просто сидел в тишине собственной клиники и слушал, как она живёт. Гудел холодильник. Пощёлкивал остывающий кофейный узел. За две стены отсюда бурчал над кровью дракона первый заведующий лабораторией.

Где-то в стационаре вздохнула во сне свинка, которая попросилась остаться насовсем.

Некоторое время назад, в клинике был оплавленный линолеум и табличка, заламинированная утюгом, касса жила в тетрадке, а весь штат состоял из одного врача.

Сейчас, два крыла и операционная, в которой позавчера спасли пациента весом в десятую грамма, штат в семь человек и очередь на неделю вперёд.

Из стационара пришёл Пуховик. Он появился в дверях ординаторской беззвучно, оглядел комнату, выбрал точку, у моих ног, и улёгся, привалившись боком к моей стопе.

«…хорошее место… наше… я тут буду лежать иногда, когда все дома…»

— Лежи, — разрешил я. — Место твоё.

И вот на этих словах меня кольнула заноза. Что-то в комнате было не так.

Я оглядел ординаторскую ещё раз. Диван на месте, кофе тоже. Шкаф, подписанный холодильник, тёплый свет. Всё на месте.

Дошло до меня на третьем круге.

Стол. У главврача этой клиники не было собственного стола. Ни одного своего ящика, куда можно положить ручку и знать, что она там будет лежать завтра. Документы храню в Ксюшином шкафу на птичьих правах.

Я допил кофе, вымыл чашку и погасил в ординаторской свет. Пуховик проводил меня до дверей стационара и свернул на пост.

Клиника оставалась стоять в темноте за моей спиной.

* * *

Понедельник открылся потоком, и в середине потока в смотровую внесли котобока.

Котобок был толст и невозмутим, как чугунный утюг. К левому его боку прилипли две чайные ложки. К правому, ключ от домофона.

— Вот, — сказала хозяйка, дама в летах, ставя эту композицию на смотровой стол. — Полюбуйтесь. Магнит на четырёх лапах.

Анамнез она изложила обстоятельно. После фестиваля кот стал, по её выражению, прилипчивый. Сначала было смешно, скрепочка пристанет, монетка. Потом он лёг на копилку, а встал с неё вместе со всей мелочью, распределённой по шерсти, позвякивал при ходьбе, как трамвай. А вчера случилось главное, под шкафом, куда кот полез за фантиком, нашёлся серебряный гарнитур, пропавший год назад. Обе серёжки висели у него на пузе, вместе с цепочкой.

— Я ж на невестку грешила, — честно призналась дама. — Год не разговаривали. Теперь вот мириться идти.

— Начнём с осмотра, — сказал я и потянулся к пациенту.

Пациент осмотру не возражал. Он возражал возвращению имущества, когда я попытался снять с него чайную ложку, котобок накрыл её лапой и посмотрел на меня взглядом, каким смотрят на грабителей средь бела дня. Ложку пришлось выменивать на кусочек подкормки, ключ от домофона, на два кусочка, курс обмена пациент устанавливал сам.

Картина между тем складывалась ясная. На фестивале лотки стояли по всему двору, и у лотков Аркадия, там, где замешивалась салютная смесь, кое-что просыпалось на асфальт. Котобок, существо хозяйственное, прибрал крошки за мастером. Эфирная фракция смеси легла на его Ядро, и Ядро, вместо того чтобы выдать салют, тихо намагнитило организм.

Эфирограф подтвердил, контур здоровый, поверх него, наведённое убывающее поле. Угрозы никакой.

— Диета и время, — вынес я вердикт. — Поле рассосётся за неделю, самое большее за две. Из рекомендаций, ящик со столовыми приборами закрывать, банковские карты держать в другой комнате, размагнитит.

— А лечить?

— Нечего лечить. Здоровый кот с временной суперспособностью.

И тут дама задала вопрос, ради которого, как выяснилось, приходила.

— Так я ж не лечить его принесла, я спросить, может, ему ещё что-нибудь из пропавшего поискать дать? У меня со свадьбы ещё ложечка серебряная где-то ходит…

Я выдержал паузу, приличествующую консилиуму.

— У вас есть неделя, — сказал я. — Используйте по назначению. Только копилку уберите повыше.

Пока дама оформлялась у кассы, в смотровую просочился Саня, и в его глазах горел исследовательский огонь. Следственный эксперимент он провёл тут же, на столе, выложил перед котобоком горсть мелочи и сторублёвую купюру. Мелочь пошла к боку пациента косяком, монетка за монеткой, с тихим цоканьем. Купюра осталась лежать.

— Бумага не берётся, — разочарованно констатировал Саня. — Эх. А я уж думал…

Котобок посмотрел на купюру, на Саню, потом накрыл купюру лапой и придвинул к себе.

— Э! — сказал Саня.

Кот не двинулся. Взгляд его сообщал, что магнетизм магнетизмом, а сторублёвка лишней не бывает. Выкуп обошёлся Сане в три кусочка подкормки, и по завершении сделки я записал в карту пациента: «Сохранные высшие функции. Даже слишком».

Отбывал котобок с достоинством, на руках у хозяйки, и уже в дверях я заметил у него на боку одну недосмотренную скрепку. Догонять не стал. Пусть будет сувенир.

В обед пришла Олеся с судками, и ритуал пошёл по накатанной, ординаторская, «ешь, пока горячее», отчёт о том, как утро.

Я ел и рассказывал. Про котобока-магнита, который уже к обеду ушёл по клинике анекдотом. Про очередь на неделю. Олеся кивала, смеялась.

И оптика диагноста, которую не выключишь по желанию, цепляла мелочи. Отвечала она на полтакта короче обычного. Шутки принимала, но не возвращала. Симптом верный, возврат шутки у Олеси рефлекторный, как коленный. Про кафе ни слова, хотя с её кухни она обычно приносила историй на весь обед.

Внешне всё было в порядке. Диагноз по речи, не в настроении, локализация неизвестна.

— Ладно, — Олеся поднялась, собирая судки, слишком по-деловому. — Перерыв кончается, побегу.

— Стоп, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Устала.

Я не стал давить. Просто не отпустил взгляд, приёмом из смотровой, который одинаково работает на хозяевах, скрывающих, чем они кормили кота, и на близких людях. Молчание и спокойные глаза, а времени у меня всегда с запасом.

Олеся немного продержалась. Потом села обратно.

— Утром поговорила с Мариной, — сказала она. — Про кафе. Не дослушала даже. «Зоопарк мне в зале не нужен». «Шерсть в солянке». «СЭС нас сожрёт с потрохами». Половник в руке, и половником в меня тычет, как указкой. Финал: «Иди работай, выдумщица». Всё.

Она помолчала.

— И знаешь, что жжёт? Не «нет» жжёт. «Нет» я готовила, у меня на «нет» три захода расписано было. Она меня срезала без аргументов. Для неё я девочка с кухни, которая наслушалась про фестиваль. Не человек с проектом. Проект она даже не открыла, Миша. Я с салфетками своими так и простояла.

Я слушал, давая ей договорить до конца.

— Завтра пойду я.

— Нет, — сказала мгновенно Олеся. — Это мой проект. Я сама.

— Твой, — согласился я. — И останется твоим. Вспомни формулу с веранды, ты автор, я приглашённый эксперт. Тяжёлая артиллерия второго эшелона, твои слова. Второй эшелон выходит на позицию, когда первый упёрся в статус. Я не буду её уговаривать. Я приду как главврач соседней клиники, с бумагой требований и с цифрами. Статус против статуса, Олеся. С девочкой с кухни Марина может не разговаривать. С клиникой через двор, не выйдет.

Олеся сопротивлялась недолго, она в глубине души уже согласилась.

— Завтра у неё мёртвые часы с трёх до пяти, — сказала она. — Зал пустой после бизнес-ланча, самое время. Бумагу покажешь мне сегодня, я поправлю по кухонной части, там есть тонкости, которых ты не знаешь.

— Принято.

— И, Миша, — она обернулась в дверях, и в глазах впервые за обед мелькнуло живое. — Если она и тебя выставит, я хотя бы полюбуюсь. Из окна раздачи всё видно.

— Договорились, — сказал я.

— Ставлю эклер на доктора, — сообщил Паскаль со стеллажа. — И официально заявляю, переговоры с гражданкой Мариной опаснее наружного наблюдения и под действующий тариф не подпадают. Если пошлют туда меня, требую надбавку за вредность.

— Тебя не пошлют, — успокоил я.

— Тогда просто эклер на доктора, — согласился Паскаль.

Олеся ушла на кухню, я достал чистый лист и вывел сверху: «Требования к содержанию животных-компаньонов в зоне питания». Бумага должна была получиться скучной, как накладная. Скучные бумаги убедительнее речей.

К переговорам я готовился, как к операции, сам про себя это отметил, раскладывая листы по папке, аргументы легли в том порядке, в котором пойдут в дело, справа налево. Кафе «У Марины» в мёртвый час выглядело пусто. Чистый пустой зал, за окном раздачи звякала посуда. Из-за этого окна за мной следили. Я не оборачивался, но чувствовал затылком.

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и встретила меня, посреди зала.

— Если вы про зоопарк, — сказала она вместо здравствуйте, — то я всё сказала.

— Я про санитарные требования, — сказал я и положил папку на ближний столик. — Пять минут. Дольше не займу, у меня приём.

Слово «приём» легло правильно, занятой человек пришёл по делу. Марина посмотрела на папку, меня, на часы над раздачей. Села. Половник, я отметил, остался на кухне, при ней было только полотенце.

Уговаривать я не стал. Просто раскладывал, лист за листом.

Санитарная логика, отдельная зона, отгороженная, со своим входом со двора, воздушные потоки в сторону от кухни, шерсть до солянки не долетает, режим уборки прописан по часам, средства согласованы с пищевым производством.

Ветеринарная, звери только с полными документами, медосмотр каждого, мой личный, до заселения и ежемесячно, ответственность моей клиники прописывается в договоре, клиника через двор, случись что, врач на месте быстрее, чем остынет кофе.

Марина слушала молча, сложив руки на. Перебила один раз,

— Бумажки красивые. А кормить весь этот цирк кто будет, посетители? Дети чипсами?

— Запрещено договором. Кормление только штатное, по графику. За нарушение зона закрывается на день, и это тоже в бумаге.

Дальше пошёл главный калибр, и он был не про зверей.

— Теперь экономика. У вас с закрытием центра через дорогу просели дневные часы, — я кивнул на пустой зал. — Три часа дня и ни одного столика. Вечером у вас полно, я знаю, сам ужинал. А день простаивает. Грелень, по статистике заводчиков, — лучший магнит для пенсионерок и мам с детьми, а это в точности дневная публика. Час с тёплым зверем и чашкой чая, и ваш мёртвый зал работает. Светлики к вечерним столикам, романтика без свечей, пожарным придраться не к чему, у вас же жилой дом, вам открытый огонь запрещён, а у них свет без огня.

Марина долго молчала. Смотрела на разложенные листы, потом на пустой зал. За окном раздачи что-то преувеличенно гремело.

А потом задала единственный вопрос, и он был не про шерсть.

— Она это всерьёз? — Марина кивнула на окно раздачи, не оборачиваясь. — Или наиграется в бизнес и бросит через месяц, а я с этой зоной куковать останусь?

Ответ у меня был готов, он был короткий и точный.

— Она посчитала санобработку до копейки раньше, чем пришла ко мне. График отдыха зверей расписала как штатное расписание, отдельной строкой в бизнес-плане. Если так считают, то собираются с этим жить.

Марина посмотрела на меня, перевела взгляд на свои руки и встала.

— Месяц, — сказала она. — Пробный. Зона отгорожена наглухо, вход со двора. Первая шерстинка в солянке, и зоопарк едет к вам в клинику. Заведовать всем этим будет она, — кивок на раздачу, — а не доктор со своими бумажками. С неё и спрошу.

Последняя фраза стоила всей папки. Заведовать будет она. Статус Олеси в этом зале только что переехал с кухни в кабинет, и оформила переезд сама Марина.

— Условия принимаются, — сказал я и собрал листы.

Из окна раздачи высунулась Олеся. Лицо у неё было человека, выигравшего тендер, она показала мне два больших пальца, прежде чем Марина успела обернуться.

Вечером вторника ординаторская впервые заработала по прямому назначению.

Денисов сидел с распечатками, разложенными в его фирменном порядке.

Петрович стоял с кружкой. Сама Ксюша закрывала день за стойкой и заглядывала к нам с папками, подшивая бумаги в свой шкаф, и комната от этого движения становилась обжитой окончательно. Смолина и Любовь Степановна отгуливали законный выходной, без них в клинике было заметно тише по децибелам и по пирожкам.

— Докладываю по открытым данным, — Денисов взял верхний лист. — «Ресурс-Био», частный научно-исследовательский центр. Возраст конторы солидный, за сорок лет. Владельцы, через две прокладки, конечный бенефициар в открытых данных не читается, сделано это грамотно, комар носа не подточит. Публичной отчётности минимум, ровно по нижней планке закона. Юридический адрес, контора в бизнес-центре, буквально стол и табличка, я проверил по панорамам. Фактические площадки в документах нигде не светятся. Госконтрактов нет. Живут на частные деньги, в отчётности выглядят скромнее, чем их закупки.

— То есть бумага чистая, — сказал я.

— Бумага стерильная, — поправил Денисов. — И вот это меня и цепляет. Чем чище бумага у частника без госконтрактов, тем интереснее вопрос, зачем такой конторе компонент медицинского класса, который никому не нужен, кроме нейрохирургии и закрытых лабораторий.

Петрович поставил кружку и выложил на стол листок, исписанный от руки.

— Моя часть. Люди кафедры, кого вспомнил. Одиннадцать человек, кто там работал в мои годы, с должностями, как помню. Большинство сейчас возраста нерабочего, а то и вовсе… — он повёл рукой. — Но по открытым источникам, Кирилл проверял, два имени всплывают в структурах «Ресурс-Био» до сих пор. Сорок лет спустя, док. Люди не меняют контору сорок лет, если контора не платит за молчание лучше, чем за работу.

— Кто?

— Одного пока не подтвердили, тёзка может быть, — Денисов заглянул в свои пометки. — А второй читается уверенно, фамилия редкая, спутать не с кем. Духачевский. На кафедре был из молодых да ранних, по приборной части. Сейчас числится в «Ресурс-Био» в совете, формулировка обтекаемая, «по научному развитию».

— Духачевский, — повторил я. Фамилия ничего мне не говорила, это было даже к лучшему, хоть что-то в этом деле я узнавал в правильном порядке.

— Итого, — Денисов снял очки. — «Ресурс-Био» из строчки в реестре стал главным кандидатом. Но подчёркиваю, кандидатом. У нас косвенное на косвенном. Продолжаем справки, к площадкам не приближаемся ни на метр.

— Согласен. И зафиксируй отдельно…

— Уже, — Денисов достал лист из середины стопки. — Зафиксировано и подчёркнуто. Городская эфирная лаборатория входит в контур «Ресурс-Био». Это означает, что образец крови Вэллора однажды уже лежал на их стороне.

Пауза после этой фразы вышла сама собой. Ксюша перестала шуршать папками. Все в этой комнате понимали вес сказанного, между нашей тайной за фальшстеной и конторой с крысиными швами уже была одна ниточка, и протянули её мы сами, своими руками, ничего тогда не зная.

— Курьером больше ничего не возим, — сказал я. — Никогда и никуда.

— Затем и лаборатория, — проворчал Петрович.

Ксюша задвинула ящик шкафа, но задержалась с последней папкой в руках, и по её лицу я понял, что сейчас будет напоминание.

— Раз уж все тут, — сказала она. — Михаил Алексеевич, вторая стопка в шкафу. Лицензионный пакет по новому крылу. Он с достройки лежит недоделанный, два бланка, подпись инспектора и приложение по операционной. Я не тороплю, я напоминаю.

— Вернёмся к нему, как разберёмся с текущим, — сказал я.

Ксюша вздохнула и убрала папку на место.

В открытую дверь ординаторской спланировал Феликс, сделал круг и сел на спинку дивана по стойке смирно.

— Вечерний рапорт. За истекшие сутки происшествий нет, подходы чисты, посторонних не зафиксировано. Отдельным пунктом прошу занести в протокол, расширение круга посвящённых, произведённое в воскресенье, согласовано с комендатурой постфактум и возражений не имеет.

— А если бы имело? — поинтересовался Петрович, разглядывая говорящую сову со спокойствием.

— Комендатура умеет быть в оппозиции, — с достоинством ответил Феликс. — Но не в данном случае. Ваша центрифуга, это актив государственной важности.

— Сработаемся, — решил Петрович и посмотрел на часы. — Так. К слову об активах. У меня как раз доходит прогон по крови. Через час будет о чём говорить, док. Зайди в лабораторию, не пожалеешь.

* * *

В лабораторию я зашёл в одиннадцатом часу, и Денисов, которому давно было пора домой, зашёл следом, уходить, не узнав результата, в этой команде не умел уже никто.

Петрович снимал с прибора длинную ленту распечатки, делал он это с торжественностью, которой заслуживал момент, первый настоящий анализ крови Вэллора.

— Читаю по порядку, — Петрович разложил ленту на столе и повёл по ней пальцем. — Общий профиль, организм здоров. С запасом здоров, безо всяких «в пределах нормы», я такие профили видел только у молодняка с выставок. Рост идёт по кривой, без рывков. Ядро… — он постучал пальцем по всплеску на ленте, — Ядро очень мощное. Прибор на стандартной чувствительности зашкалил, я перекалибровался и прогнал заново. Мощное и стабильное.

— Пятна, — сказал я.

— Дошёл. По пятнам смотри сюда, маркеры воспаления есть, но лёгкие, поверхностные. Никакой системности и динамики угрозы. Похоже на локальное кожное раздражение, может, от лежанки, может, линька у них так идёт, я по драконам не спец, у меня их до воскресенья не было. Вердикт по анализу, наблюдать и мазать, чем главврач скажет. Не трогать, пройдут сами.

Я стоял над лентой и чувствовал, как с меня снимается груз, который я носил. Матовые пятна на брюхе зверя, которого нельзя показать ни одному специалисту в мире. Теперь у пятен был анализ, у анализа, вердикт, и он был из тех, за которые врачи благодарят судьбу, ничего страшного.

— Спасибо, Петрович.

— Работа, — пожал плечами Петрович. И не отпустил: — Погоди благодарить. Это была хорошая новость, и она не последняя. Раз уж прибор был прогрет и откалиброван, я до кучи прогнал по полному профилю вторую кровь. Свинкину. Ту, что при поступлении брали, для карты. Для порядка, зверь из лаборатории, мало ли чем его там кололи, а у нас теперь есть чем посмотреть.

Он взял со стола вторую распечатку, короче первой, и положил передо мной.

— И вот что я тебе скажу, док. С драконом твоим всё ясно. А вот со свинкой, нет. Такого я никогда не видел.