Глава 7

— Лес, — ответил Сенклер сразу.

И я понял по голосу, что этот вопрос ему задавали постоянно, и он не раз на него отвечал.

— За ручьём мой лес, — хмыкнув, продолжил он. — Сразу за ольхой просека, за просекой старый покос, его лет двадцать не косили. За покосом ельник, дальше болото. Всё моё, до болота, да и за болотом тоже. Ходить туда никто никому не запрещал, там нет забора, сторожа и дороги. Там ничего нет, Михаил. Я там был раз десять с этими профессорами, пешком, с утра до вечера. Они брали пробы воды, копали мох, один из них привозил прибор размером с чемодан. Все они мне сказали одно и то же, лес как лес.

— Ничего нет, — повторил я. — А звери мрут только в определённых местах.

— Вот вы и посмотрите, — сухо заметил Сенклер.

Спорить с ним было не о чем. Он показал мне тушки, ответил на вопрос и теперь ждал, что я буду делать дальше. Гольдман убрал платок и слушал нас с большим интересом.

Часы показывали половину десятого. Света оставалось часов на восемь, погода стояла сухая, лес никуда не денется, а вот день денется точно. Ехать три часа, чтобы посмотреть на шесть птиц и уехать, было бы глупо, и я сказал, что пойду сейчас.

— Прямо сейчас? — переспросил Гольдман, глядя на сапоги.

— Прямо сейчас, Давид Маркович, — я застегнул куртку. — Пока светло.

Мы вернулись собираться во двор, к поленнице, где Семён составил наши вещи. Он поставил сумку с набором на чурбак, коробку Петровича рядом с ней, аккуратно прислонил Любину сумку с едой и сам стоял тут же, готовый подать что скажут.

Я открыл набор и стал перекладывать в карманы то, что понадобится в лесу и чего не будет времени искать. Пакеты для образцов и маркер я положил в правый карман, две пары перчаток в левый, фонарь сунул во внутренний на всякий случай. Пинцеты и мембраны я оставил, браслет держал заряд и без них.

Потом я посмотрел на коробку Петровича.

Инструкция была на воду и грунт, по контейнеру на точку, каждую точку в графу на листке. Идти я собирался вдоль ручья, а ручей, это водопой для всего, что живёт в этом лесу.

Брать воду с каждого водопоя и подписывать, как велено, я мог по дороге, не делая крюка, а грунт Петрович просил с тех мест, где находили, и на эти места меня как раз вели. Я вынул из коробки шесть контейнеров для воды, листок с графами и рассовал их по карманам куртки. Гольдман всё это время смотрел то на мои карманы, то на свои сапоги.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он. — Я в лес не пойду. Вы не подумайте, я не боюсь, я просто трезво себя оцениваю. Ходить по лесу я не умею, буду цепляться за каждый сучок и хрустеть. От меня там будет один шум, а вам, я полагаю, нужна тишина. Тем более что Ричарду наверняка есть что показать по хозяйству. Я слышал про коптильню.

Сенклер повернул к нему голову.

— Про коптильню? — переспросил он.

— Ну да, — Гольдман поправил кепку. — Коптильня, дичь, своя. Мне говорили.

— Кто вам говорил? — Сенклер вынул руки из карманов.

— Ричард, — Гольдман развёл руками, и в этом жесте не было ни капли смущения, — Мне много чего говорят. Я просто слушаю. Так вы покажете?

Сенклер помолчал, потом коротко кивнул. Я отметил про себя другое. Гольдман ни у кого не спросил, можно ли ему остаться. Он сообщил, что остаётся, хозяин дома узнал об этом последним и возражать не стал.

Матвей за это время сходил в дом и вернулся с ружьём и пустым мешком под мышкой. Ружьё было старое, с потёртым прикладом. Он ни о чем не спросил, встал у калитки на задах и стал ждать.

Я закрыл сумку с набором и кивнул Семёну, чтобы тот ее убрал. Гольдман окликнул меня, когда я уже шёл к калитке.

— Михаил Алексеевич! — он махнул рукой в сторону поленницы. — Сумку свою возьмите. У Ричарда мы пообедаем и без вас, а вам там негде.

Заботливый до зубного скрежета.

Но он был прав. Я вернулся, сунул коробку Петровича в Любину сумку поверх еды, взял сумку за обе ручки, и она оказалась тяжелее, чем я помнил. В дороге мы съели пирожки, но котлеты с яйцами остались на месте, а банка огурцов перевешивала всё остальное вместе с термосом. Я перехватил сумку поудобнее.

За калиткой начиналась узкая, натоптанная тропа. Она спускалась к ручью через заросли ольхи. Ручей был неширокий, по колено, с чистым песчаным дном, через него лежали два бревна, положенные рядом и пригнанные скобами. Матвей перешёл по ним, не глядя под ноги. Я перешёл следом, с сумкой в одной руке и с оттянутыми карманами, глядя очень внимательно под ноги.

На той стороне я обернулся. Из-за сарая было видно поленницу, угол дома и Гольдмана. Он объяснял что-то Сенклеру, показывая рукой в сторону, где, по-видимому, была коптильня.

Ольху Матвей показал первой, ту самую, под которой утром лежала сизая птица. Дерево стояло у самой воды, корни уходили в ручей, и под ним, на подушке из прошлогодних листьев, ещё оставалась вмятина от тушки.

Я присел, достал телефон и поставил точку на карте. Связь тут ловила через раз, но спутник держал карту, точка легла куда надо. Потом я достал из сумки первый контейнер под грунт, рукой в перчатке набрал в него земли с листьями из-под самой вмятины, закрыл и подписал.

Если в лесу кто-то поставил экстрактор, он должен быть где-то здесь, у первых находок. Я знал, как эта штука выглядит и как работает, одну такую я держал в руках у себя в клинике и потом запер в сейф.

Железка размером с кулак, работает на резонансной частоте, тянет из Ядра по капле и следов в крови не оставляет. Ставят её так, чтобы не нашли, под мох или в развилку корней.

Зверь ходит мимо, Ядро понемногу садится, день за днём, пока не сядет совсем. Это укладывалось в картину лучше всякой эпидемии, я обошёл ольху, разгребая листья носком ботинка. Потом обошёл соседнюю. Заглянув в развилку корней, я ощупал старый пень у воды и сунул руку под каждую корягу в пределах десяти шагов. Мох был холодный, ничего твёрже шишки я под ним не нашёл.

— Что ищете? — спросил Матвей. Он стоял чуть выше по склону, с ружьём за спиной, и смотрел на меня.

— Железку, — ответил я. — Такую, которую кто-то мог сюда положить нарочно. С кулак величиной, может, чуть больше. Вы тут ничего чужого не находили? Не в лесу вообще, а именно здесь, у ручья? Банку, коробку, провод?

Матвей подумал.

— Бутылку находил. Пластиковую, — вспомнил он. — В прошлый раз приезжали профессора, оставили.

— Это не то, — я стянул перчатку и вытер ладонь о штаны.

Мы пошли дальше вдоль ручья. Ручей тёк в сторону покоса, и у каждой заводи, где вода стояла спокойно и берег был истоптан, я останавливался. Заводей таких, с копытными и птичьими следами на песке, я насчитал за первый час четыре.

У каждой я доставал контейнер, набирал воду с середины, где она была прозрачной, закрывал крышку и подписывал номер, а на листке против номера писал, что это за место, как умел: «ольха», «поворот у бревна». Петрович просил в графах место и время, время я ставил по браслету.

Матвей смотрел на это молча. На третьей заводи он всё-таки спросил:

— А зачем воду? — спросил он, кивнув на контейнер у меня в руке.

— Отдам в лабораторию. Есть у меня там один человек, он вытянет всё, что в ней растворено, до последней соринки. Если в ручье что-то есть, он найдёт.

— Профессора тоже брали, — напомнил Матвей.

Он это сказал, и я вспомнил пластиковую бутылку у ручья. Профессора взяли воду и уехали, оставив после себя бутылку.

— Знаю. Мне сказали, — я подписал крышку.

— И что нашли? — он не отставал.

— Ничего. Мне и это сказали, — я закрутил крышку. — Только у меня свой человек, и я ему верю больше, чем профессорам.

Матвей ничего на это не ответил, но стал чуть внимательнее смотреть.

За ручьём был обычный лес. Ольха у воды сменилась осиной с берёзой, под ногами был мох и рыжий, по-осеннему сухой папоротник. Здесь было светло, сквозь редкие кроны падало солнце, и я, идя за Матвеем, ловил себя на том, что ищу глазами не экстрактор, а то, что видел в больных лесах раньше.

Засохшие верхушки и чёрные потёки на стволах. Ничего такого здесь не было. Лес был здоровый, и это бросалось в глаза сильнее, чем бросилась бы любая болезнь.

Просека открылась через полчаса, она была широкая, заросшая по пояс кипреем и малиной. Столбов на ней давно не было, только гнилые пни от них торчали через равные промежутки. Матвей показал, где лежали две сизые, в десяти шагах одна от другой, я поставил две точки, а третью, там, где, по его словам, на прошлой неделе нашли зайца. За просекой началась вырубка, за вырубкой покос.

На покосе Матвей показал ещё три места. Два по краю, у самой опушки, третье дальше, к ельнику, в высокой траве. Я поставил точки, остановился у ельника и посмотрел на карту.

Точки лежали как попало. Одна у воды, две на сухом, в тени и на солнце поровну. Никакой линии, круга вокруг чего-нибудь одного. Расстояние между крайними было около двух километров. Общее у них было одно, все они лежали по эту сторону от деревни, и больше никакого порядка в них не было.

— Хаос, — проговорил я вслух.

— Я и говорю, зараза, — согласился Матвей.

Он не понял меня, а я не стал объяснять. Зараза как раз дала бы порядок, очаг и расходящиеся от него круги. То, что я видел на карте, работало по всему лесу сразу, где угодно, и границей у него была улица.

В ельнике мы нашли зайцев.

Первого увидел Матвей. Он шёл впереди, остановился и показал рукой, ничего не сказав. Заяц лежал на боку под нижними лапами ели, он был бурый, крупный, с белеющим к зиме брюхом. В двадцати шагах от него, уже на открытом месте, лежал второй, поменьше. Оба лежали спокойно. Разбросанной шерсти вокруг не было, крови тоже.

Я поставил точки, взял грунт из-под каждого и присел над первым.

Зрачки у него были ровные, круглые, роговица ещё блестела. Я потрогал челюсть, потом заднюю лапу. Челюсть уже взялась, лапа сгибалась почти свободно, окоченение только пошло по телу от головы вниз, и по нему выходило, что умер заяц под утро, часа за четыре до нашего прихода, никак не раньше. Живот был полный и мягкий. Я раздвинул губы. В пасти лежала недожеванная трава.

Второй заяц был такой же, с таким же зрачком и с той же травой во рту.

Заяц кормится ночью и под утро. Этот наелся и лёг, а умер, не дожевав, в ту же минуту, не дёрнувшись и не попытавшись встать. Утром у сарая птицы умерли так же, с полным зобом и в целом пере. Что бы это ни было, оно приходило ночью за сытым зверем посреди еды и забирало его целиком, ничего не тронув снаружи.

Матвей ждал, пока я закончу, и стоял на месте. Я обернулся на него.

— Кладите в мешок, — я поднялся с корточек. — Обоих. Дома посмотрю их изнутри.

Он взял зайцев за уши, и опустил в мешок.

Косулю мы нашли у самого ельника, на границе покоса и первых елей, через полкилометра. Её было видно издалека, рыжая на зелёном. Я прибавил шагу, Матвей за мной не пошёл. Когда я обернулся, он стоял шагах в тридцати, снял ружьё с плеча и держал его в руках, никуда не целясь.

— Что? — спросил я.

— К этой не пойду, — ровно ответил Матвей.

— Почему? — я остановился на полдороге.

— Крупных у нас не трогают. С самого начала. Птицу я ещё подбираю. Зайцев тоже, ладно. Этих обхожу. Лису на той неделе видел и не тронул. Вдруг перекинется.

Я посмотрел на косулю, потом на него.

— Матвей, три месяца в этом лесу дохнет зверь. Люди тут ходят, вы каждый день ходите. Хоть один заболел? Хоть у одного пета в деревне что-нибудь было?

— Нет, — подумав, признал он.

— Значит, на людей это не перекидывается, на петов тоже. А я в перчатках.

Довод про перчатки был слабый, Матвей это понял не хуже меня, но ближе не подошёл. Он остался стоять с ружьём на том же месте, и я пошёл к косуле один.

Косуля была молодая, крупная для своего вида, по хребту шёл ровный светлый гребень, на боках короткая рыжая шерсть была гладкая, без единой проплешины. Она лежала на боку, головой к ельнику, ноги вытянуты. Шкура была целая, я обошёл её кругом и не нашёл ни царапины. Как и зайцы, она лежала спокойно, трава вокруг неё была примята только там, где она легла.

Я опустился на колени. Зрачок ровный, роговица ясная. Челюсть взялась, суставы ног ещё сгибались. Живот полный. В пасти трава, на губах прилипли остатки жвачки. Она умерла так же, как зайцы, ночью легла и не встала.

У птицы Ядро не прощупать, у косули можно, и я сделал то, ради чего к ней шёл.

У копытных оно лежит глубоко, под грудиной, между сердцем и печенью, снаружи его можно найти только у худого зверя и только зная, куда давить. Я положил ладонь на грудь косули у нижнего края грудины и медленно надавил, вверх и внутрь.

У живого зверя в этом месте мягко и часто бьётся, теплее окружающей ткани, и от каждого толчка по руке идёт короткая волна, её ни с чем не спутаешь. У мёртвого, если он умер от раны или от болезни, Ядро остаётся плотным ещё сутки, а потом рассыпается, и это тоже ни с чем не спутать, оно под пальцами идёт крошкой.

Здесь под ладонью лежало что-то вялое, с тонкой стенкой и пустотой внутри, как сдутый мяч. Оно было холоднее, чем ткань вокруг него, хотя косуля умерла считаные часы назад и всё остальное в ней ещё держало тепло.

Я убрал руку и посмотрел на ладонь так, будто она могла мне что-то объяснить.

Такого я не щупал ни разу за всю практику. Пустое Ядро с целой оболочкой я видел на картинках и у зверей, доживших до глубокой старости, у которых оно гаснет само, изнутри, за много месяцев, когда выработан весь ресурс.

У молодой косули с полным животом такому Ядру взяться было неоткуда. Ресурс из него кто-то забрал. Выпил, если по-простому.

Слово мне не понравилось, но другого у меня не было. Спокойно, Покровский. Вскрытие, а слова после.

Оставался браслет. Я навёл сканер на косулю, потом на зайцев в мешке. Матвей поднёс мне мешок, всё так же не подходя к косуле ближе чем на десять шагов. Три раза окно развернулось, и три раза в строке Ядра стоял прочерк. «Активность Ядра отсутствует». Больше прибор ничего не показал, я его свернул.

— Матвей, — позвал я. — Мне нужна жердь. Крепкая, метра три. Косулю понесём вдвоём.

Он снял с пояса топорик.

— В деревню? — он взвесил топорик в руке.

— В деревню, — я стянул перчатки. — К Ричарду. Мне надо её вскрыть, а в лесу я этого делать не буду.

Он ушёл в ельник. Я слышал, как он рубит, потом он вернулся с еловой жердью, очищенной от веток, положил её на траву в пяти шагах от косули и отошёл. Верёвку он мне бросил оттуда же, не подходя.

Ноги я связал сам, а грунт из-под неё взял ещё в один контейнер. Жердь я продел сам. Потом Матвей взялся за дальний конец, там, где до косули было метра полтора чистого дерева, и мы подняли. Она весила килограммов двадцать пять. К самой косуле он так и не притронулся.

Далеко мы её не понесли. Через сотню шагов ельник поднимался на холм, и Матвей, ничего не спрашивая, свернул на него.

— Обедать надо, — бросил он через плечо. — Там сухо.

Холм был невысокий, с плоской вершиной. Елей на нём стояло мало, зато весь он зарос кипреем, уже отцветшим, в белом пуху. Мы положили косулю у подножия, мешок с зайцами Матвей повесил на сук, подальше от еды. На вершине он выбрал место, сел прямо на землю и снял ружьё.

Я сел рядом и вот тут удивился. Земля подо мной была тёплая. Солнце сюда доставало слабо, а земля грела изнутри, ровным сухим теплом, как печка. Я положил ладонь на землю, рядом с собой, потом дальше, у корней. Везде было одно и то же.

— Тут всегда так? — спросил я.

— Всегда, — Матвей развязывал Любину сумку. — Тёплый холм. Снег с него первым сходит. Ключи, говорят, тёплые под ним.

Я кивнул. Ключи объясняли сухость и тепло, а заодно и зелёную траву в такую пору. Я снял перчатки, убрал их в пакет и тоже полез в сумку.

Люба положила еды на пятерых. Котлеты в контейнере ещё держали тепло, яйца были сварены вкрутую и уже очищены, каждое завёрнуто в бумажную салфетку. Пирожки мы с Гольдманом съели в дороге все до одного, но на дне, под контейнерами, лежал ещё один, придавленный термосом, я отдал его Матвею. В термосе был чай с чабрецом. Люба давно выучила, что я пью, и не спрашивала.

Банку огурцов я открыл последней. Матвей взял огурец, откусил, разжевал и остановился. Он посмотрел на банку, потом на меня.

— Такие у нас только Злата солит, — проговорил он с набитым ртом.

За весь день это была первая его фраза без моего вопроса.

— А Злата это кто? — я налил себе чаю в крышку термоса.

— Соседка. Через два дома от Ричарда. У ней пет, единственный на этом краю остался. Остальные съехали.

Он взял второй огурец и доел его молча, глядя вниз, на косулю у подножия холма. Я ел котлету и думал про Ядро, которое не рассыпалось, и про то, что ночью в этом лесу что-то ест сытых зверей и делает это аккуратнее любого известного мне хищника.

Обратно мы шли той же дорогой, жердь я взял спереди. Мешок с зайцами Матвей снял с сука и повесил на ружейный ремень за спину. К ручью вышли часа в три. У брёвен пришлось повозиться, Матвей перешёл первым и принял свой конец с той стороны, а я перебирался по бревну боком, глядя, чтобы косуля не задела воду. Во дворе Сенклера нас увидели раньше, чем мы дошли до калитки.

Сенклер стоял у поленницы и смотрел, как мы несём. Лицо у него не изменилось, он только вынул руки из карманов.

— Ричард, — сказал я, опуская свой конец жерди на землю, — мне нужно место, которое не жалко запачкать. Вода, стол и какая-нибудь одежда, которую потом можно выбросить. Я буду вскрывать косулю.

— Здесь? — переспросил он, глядя на косулю.

— Здесь. В лесу это делать негде, а везти её в город три часа я не хочу, к вечеру она мне уже ничего не расскажет.

Он подумал.

— Летняя кухня, — решил он и показал за дом. — Там плита, вода в баке, стол. Клеёнку найду. Матвей, принеси фартук, любой, у ребят в сарае возьми.

Летняя кухня стояла за домом, дощатая, с одним окном и кирпичной плитой посередине. Стол в ней был длинный, крашеный и весь в порезах, по этим порезам я понял, что дичь тут разделывали много лет.

Мне это подходило. Сенклер сам расстелил на столе клеёнку, а Матвей принёс брезентовый фартук, с чужими пятнами, и, оставив его на крючке, ушёл со двора. Мы уложили её на стол, мешок с зайцами Матвей поставил у порога, не заходя. Я снимал куртку, когда за спиной скрипнула дверь дома.

На крыльцо вышел Гольдман, без кепки, с кружкой в руке. Он сделал два шага в нашу сторону, увидел в открытую дверь кухни косулю и остановился. Потом он развернулся, аккуратно, без спешки ушёл обратно в дом, и плотно прикрыл за собой дверь.

Сенклер проводил его взглядом и ничего не сказал.

Я надел фартук, натянул свежие перчатки и достал из сумки набор инструментов, для вскрытия они подходили. Сенклер стоял в дверях.

— Ричард, — я взял со стола скальпель, — дальше вам смотреть незачем. Я закрою дверь и позову, когда закончу.

Он кивнул и вышел. Я закрыл за ним дверь.